От.LOVE.Метки

      Юнги неотрывно смотрел на изорванные его же собственной бесконечной бессонницей грязно-белые простыни. Смотреть в окно уже просто не было сил. Всё, что было видно из его палаты — соседний корпус больницы, где лежали другие пациенты, не такие, как он, не безнадёжные.       Душу уже давно затопила лень. Тягучая и немного липкая, с привкусом гадких медикаментов, от которой вяжет во рту и сбивается ритм сердца, не понимающего, что с ним творят.       Но даже она не прогоняла бессонницу. Та была с ним всегда, каждую ночь, как верная любовница. Приходила, шептала свои сладкие пошлости, скреблась в черепной коробке шуршанием коготков, мяла ослабшую душу. И, конечно же, дарила цветы, море цветов. Каждую ночь его преследовали эти приступы ощущений. Ощущений, что его сердце похоже на резиновый шарик с водой, который кто-то сжимает в крепкой ладони. В пузыре тонкой резины, проскальзывающем между пальцами, плескались капли крови, а этот пузырь аж в глотке застревал и с каждой волной крови разбухал. И было такое странное ощущение маслянистости, как будто из сердца что-то густое и жирное выливалось. Это повторялось часто, несколько раз за ночь. А к утру сил уже не оставалось. К утру он находил на полу цветы, которые отхаркнул ночью.       Освежеванная душа трепыхалась в складках сероватых простыней, жарясь в прохладе рассвета, пыталась сбежать из осточертевшего плена цветочных корней.       Но каждый день приходил Чонгук, и Юнги послушно изображал бодрого пациента, идущего на поправку, вовсе не страдающего втизаря. Он не видел других приятелей — никто не заходил. Он чувствовал только Чонгука. Предугадывал его появление, потому что цветы начинали шевелиться, вставал через боль, расправлял складки на простыне и пытался из последних сил привести себя в порядок.       Юнги всегда был прекрасным другом и отличным профессионалом, которым коллеги гордились.       Юнги всегда умел угадывать мысли Чонгука…       …Чонгук уселся на постель, устало зевнул, снял очки и положил их на тумбочку около койки. Юнги, даже не посмотрев, осторожно перевернул очки так, чтобы они не лежали стеклами вниз, и тут же торопливо отошел к окну, увернувшись и не дав парню себя обнять. Хотелось отойти подальше, чтобы друг не почувствовал его усталость, не заметил его смятение.       — Так не будут царапаться, — шепотом пояснил Юнги, прекрасно понимая, что эта фраза никому из них не нужна.       В тот день Чонгук, как всегда, был очень заботлив и добр. Но в воздухе чувствовалось неприятное напряжение. Как будто случилось что-то непоправимое.       Похоже, Чонгук поговорил с врачами о самочувствии его дорогого пациента…       Не обращая внимания на боль, Юнги бестолково порхал из угла в угол.       Все валилось из рук, а он лишь тихо посмеивался, сдерживая огорченные стоны и отворачиваясь к окну, когда скрыть гримасу боли уже не получалось. Цветы душили изнутри.       Это был первый раз, когда он совершенно не слушал Чонгука, не давал другу высказать всё, что тот хотел. Друг просил его рассказать о самочувствии, пытался расспросить о настроении и, конечно, о болях… Но Юнги раз за разом уходил от ответа, менял тему разговора. Ему хотелось показать другу, что он полон сил и жизнерадостности. Юнги рассказывал о планах на ближайшее время, замахивался на следующий год. Расписывал всё в красках, не забывал жестикулировать. А движения его были урывочными, нервными, дёргаными… Пугающими.       Он чувствовал, что Чонгук всё знает.       И он боялся. Пытался доказать другу, что всё это ложь. Что он чувствует себя уже намного лучше, что нет той дурацкой проблемы, о которой твердят доктора. Вопросы Чонгука для него были приговором. И он из последних сил пытался оправдаться…       — Юнги, сядь, пожалуйста, не стоит так нервничать, — упрашивал Чонгук, пытаясь поймать любимого друга за руку. — Всё будет хорошо, просто успокойся и расскажи мне…       — Мы же с тобой хотели съездить в горы, — горячо возразил Юнги, уже даже не выдергивая ладонь из заботливых рук. — Вдвоем, помнишь?       — Да, я помню, — через боль улыбнулся брюнет, целуя горячие пальцы.       Ему совсем не нравился блеск в глазах друга. Было в нём что-то маниакальное…       А Юнги совсем не нравилось, что все его попытки проваливаются. В глубину. К коварным цветам, шуршащим своими лепестками.       Когда Юнги неожиданно упал, впившись пальцами в запястья друга, Чонгук испуганно подскочил. Он пытался поднять мужчину с колен, уложить на кровать. Но тот продолжал вырываться.       — Не надо, — слабо бормотал он, — я в порядке, Гук. Я в порядке. Я в порядке.       Он неосознанно цеплялся за одежду гостя, но продолжал упорствовать. Задыхаясь собственной болью, он думал только об одном: чтобы Чонгук не понял, как ему плохо, как он безнадежно влюблён. Задыхаясь от собственной боли, он не понимал, насколько поздно притворяться. Не понимал, как глупо и как не вовремя проявляет себя его упрямство. Чонгук кричал, звал врача.       А Юнги умолял его не делать этого. Сжимал простыни, на которые его всё же уложили, и повторял такую пугающую в тот момент фразу:       — Гук, я в порядке.       — Я верю, — отвечал ему друг, поглаживая сжатые в кулаки руки.       — Я в порядке.       Прошло не так уж много времени.       Юнги добился того, чего хотел. Его тайна погибла под бесконечным морем жестоких цветов.