Треба Небу

      Эти лета прокляты от зари. До того, как в небе начнёт парить, тебя выжмут вусмерть и разотрут. Ты встречаешь день, как догнивший труп, а потом опять смерчем в бойню лезть. И будь добр не выжить, а одолеть.       Для кого-то море — фруктовый рай, а ему покоя лишь подавай. Тело к ночи скручено в плотный ком. Он отравлен летом, как мышьяком. Сто боёв в июне — отбор суров. Он звезда по мнению тренеров.       Невозможно спать, когда рожу жжёт сто один полученный апперкот. В голове метель, а по мышцам жар. Через пять часов вновь железо жать.       За окном разносится песнь цикад. Он сквозь скрежет пробует вертикаль.       Море спит, подёрнутое луной, он, свернувшись бризом, взбивает ночь и сметает пляшущих светлячков по дороге в дебри. И он готов подарить себе лишь глоток добра. Есть у этой бездны заветный край, где шумит поток по сырым камням, где вода пресна и, одежду сняв, можно всласть плескаться, смывая боль. Где спешат олени на водопой. Где, сокрытый танцем ползучих трав, свой покой он силится отыграть.       Мэл с разлёту, натиском, как привык, утопил себя и взбодрился вмиг. Хорошо! Ей-Небо, как хорошо, что никто тайник его не нашёл.       Он лежал в потоке почти живой, и смеялись звёзды под синевой. И манил их ясный и ровный свет. Запредельный, благостный... — Эй, привет. Ты зачем здесь? — робкое из листвы.       Он вскочил и ветром хотел завыть, разметать, размазать того, кто смел отыскать его колдовской предел, по костям разэтовать наглеца! — Значит, здесь ты прячешься от отца.       Серебрён луной и повенчан мглой, белобрысый кажется сущим злом. Он крадётся боком, и по спине его льются волосы... спасу нет, как хорош. И наг. И отважно нагл. — Интересно, что тут за глубина? Ты не знаешь?       Шарит босой ступнёй, Мэл же смотрит, смотрит и сам не свой отмечает грацию летуна. Красота бывает порой дана, тем, кто сроду оной не заслужил. Да, такого встретил, считай, не жил.       Гор смеётся, отводит за ухо прядь. — Здесь так классно. Можно с тобой застрять?       Мэл кивает. Всякому б дал отлуп, только Гор не всякий. Просто бесяще глуп. Он подходит, падает супротив, разномастный взгляд его так блестит, что теряет сердце скачок-другой. И мерцает бархатной кожей Гор. Он прекрасен. Этого не отнять. — Ты не сильно бесишься от меня? — Я — бешусь? Спокоен. С чего ты взял? — О тебе внутри сборной судачит всяк. — Например? — Что ты псих. И бездушный гад. Что отец от тебя бы отречься рад, и заметно это. Кабы не род... — И какой так вздумал сказать урод?! Вам зачем... бред! Сам-то ты суди! Сердце Яхонта в этой стучит груди! Я отцов, а что чешете, мне плевать! Я рождён, чтобы править. Торжествовать! Ай! Да что с вас... — Постой! Я не верю им. Ты спросил, я ответил. Не уходи. Держит за руку. Глупый! И множит гнев! — Ну, пусти! — Нет, останься. Наедине.       И мольба из этих цветных зрачков. Что за чары? И Мэл из-за них готов усмирить обиду. И тянет Гор на себя. — Ни к чёрту весь разговор. Я совсем иное сказать хотел! — Ты какую муху сегодня съел? Что пристал? И выследил! И допёк! — Всё же злишься. Прости меня, мой стрибог.       Привлекает. Подло скользит ступня, и Малюта путается в камнях и летит в поток, то ли Гору в пасть. Не хватало пред ним на колени пасть! Но он ловит и держит, и крепко жмёт. И смеётся. Мэл подаёт вперёд и находит губы. "Заткнись! Заткнись", — чтобы, мало ли, зрители не собрались. Охлаждённое тело сбивает сушь — красный вихрь пустыни, вода в носу, и спадают звёзды, и кровь в висках зажимает череп — и лезет страх за огласку. "К Велесу, засмеют!" Мэл причмокнув, шепчет: — Сболтнёшь — убью.       Гор, дурной, сомлев, чуть губой ведёт и, нахально прицелившись, смотрит в рот: — Напугал тебя? Надо же. Я польщён. Но для сплетни мало. Давай ещё.       За затылок притягивает и опять принимается пламенно целовать.