Кровь шамана

Часы в этом доме перманентно ходят в обратную сторону. Сколько ни перевешивай, ни настраивай, ни меняй батарейки - все одно, стрелки, цифры и секунды из раза в раз поворачивают вспять. Кажется, дядя Коля уже ни единожды объяснял ему матчасть по этому поводу, но Егор, в свою очередь, привычно все просрал. Он искренне старается понять каждый раз. Слушает внимательно, запоминает, уважая чужой труд и эмоциональный посыл, но уже через сутки-двое вся информация испаряется из головы, словно неосторожно пролитая на пол вода, которую по какой-то причине забыли вытереть. Может, оттого Ош так сильно и часто на него бесится. Своей безалаберной, посредственной недальновидностью Чудинов из раза в раз вытаскивает из мужчины всю самую темную и опасную внутреннюю суть, сталкиваться с которой даже спустя столько лет до панического ужаса страшно. Дядь Коля - колдун. Взаправдашний, всамделишный, настоящий. Егор об этом с самого детства знает, но, порой, до сих пор не может привыкнуть к тому, что живёт под одной крышей с существом, способным оживить почившую аквариумную рыбку всего одним взмахом руки. Он тоже пытался. Ни раз и ни два, концентрировался, представлял, обрекал чувства и мысли в визуальную суть, как прочил ему учитель, вот вновь и вновь натыкался все на то же огромное и пустое ничего. На то самое, что так сильно раздражало шамана, заставляя темнеть глазами и в очередном приступе животной ярости хватать пальцами за горло. Вообще, у дяди Коли руки особенные. Мощные, стальные, медвежьи. Каждый раз голову рвало от потусторонних контрастов, в которые невольно загонял его колдун, ставя в беспросветный тупик. Этими руками он так легко ломает кости, будто бы спички, ими же исцеляет, тепло, аккуратно, ласково и до щемящей нежности в груди. Этими руками он успокаивает, прикасается так, что сознание по кругу пускается, вытаскивает наружу душу и также невероятно, резко и магически вправляет ее на место, словно выбившийся из пазов сустав. До искр перед глазами. Егор и сам непростой. Во всяком случае - по словам дядь Коли. Мол, из древнего мажьего рода мощных чудских колдунов, ушедших под землю несколько сотен лет назад. Молодой наследник, маг по своей сути, несущий в крови древние и сакральные знания. Иной, не такой, как все. Особенный. После всех этих слов Егор каждый раз недоуменно и долго смотрит на себя в зеркало. Всматривается внимательно, хмурится, все пытается разглядеть в себе хоть отголосок той самой особенности, которую видит в нем медведь. Но, кроме нелепой родинки на радужке правого глаза не замечает ровным счётом ничего сверхъестественного и необычного. И всегда думает, что шаман ошибается. Такое ведь возможно? Колдуны тоже дают осечки, потому что, сколько бы Ош не бился с молодым памом, пользы от него не было ровным счётом никакой. Егор... он больше для простой и человеческой жизни. Как и любая молодежь своего времени, Чудинов любит кино, пиццу, энергетики, громкую музыку в наушниках, терпеть не может мыть посуду и ненавидит вставать к первой паре. Он горячо заверял в этом колдуна еще с самого начала. Он совершенно обычный. Посредственный, бестолковый, склонный к обучению лишь для министерской всероссийской программы. Даже при всем своем неимоверном желании соответствия, он вряд ли когда-то сможет стать для шамана тем, кого тот так жаждет увидеть рядом с собой. В ком уже ни один десяток лет пытается взрастить зерно древней магии несмотря ни на тщетность попыток, ни на глубокую внутреннюю неуверенность самого Егора. У Чудинова, очевидно, почва не та. Он хочет. Искренне, горячо, взаправду. Каждый раз, словно в первый, внимает чужим учениям, ловит движения рук, изменения мимики, интонации, даже записывает иногда втихаря. Вот только снова и снова приходит к одному и тому же - к полному отсутствию результата и, как следствие, взбешенному колдуну, готовому вытащить из него душу, только бы вышло хоть что-нибудь внятное. У Егора же, в свою очередь, отлично выходят только лишь припадки. Ещё с самого детского дома, из которого его и вытащил дядь Коля, получивший над ним не только опекунство, но ещё и ту самую полную и безграничную власть, вне которой пам уже и сам не может существовать. Он понятия не имеет, из-за чего это происходит, но всегда знает, что это случится именно сейчас. В детстве ему поставили эпилепсию, но дядя Коля, лишь вчитавшись в заключение клинической карты, только покрутил пальцем у виска, вынося вердикт о том, что Егор совершенно здоров. И даже больше. Может, когда-нибудь, он и сам в это поверит. Вот только чертовски трудно мнить себя мечтой ленивого терапевта, когда периодически троит так, что ребра трескаются, а в кромешной темноте вспыхивают видения, назначения которых Чудинов не понимает и по сей день. Дядя Коля читает их каждый раз. Осторожно накладывает большие и шершавые ладони на кипящую чугунную голову, и проникает мягко, легко и безболезненно. Егор, разве что, ощущает лёгкое покалывание в висках, пролистывая под закрытыми веками увиденное ранее, искренне стараясь выстроить логическую цепочку. И каждый раз терпит поражение, поднимая на Оша уставшие глаза. После припадков хочется пить, спать и сдохнуть. Но медвежий шаман не сдается, из раза в раз стараясь обучить юного пама чёткому трактованию увиденного. И всё ещё не понимает, уже столько лет, что Егору все эти трактовки даром не нужны. Он хочет не воду заговаривать, а киношку вместе глянуть, но, каждый раз давит в себе желание высказать Ошу свои мысли. Тот и без того все чувствует. И вспыхивает, словно спичка, свято уверенный в том, что резкая и обжигающая боль приведет в чувства быстрее, чем очередные пустые слова неуместной для него поддержки. Вообще, дядя Коля - человек невероятный. В отрыве от своего колдовского альтер-эго - он именно тот, к кому Егор так накрепко прикипел всем сердцем. Конечно, как и любому опекуну, пусть и не самому заурядному, ему не нравится ни выбор университета, ни стоимость тамошнего обучения, ни прослушиваемая музыка, ни сомнительные мемасики из популярной социальной сети, ни сериалы, в которые Егор влипает при каждой удобной возможности, получая передышку. Старшему Чудинову чужды порывы собирающего его на работу Егора, заморочившегося на правильном питании для соответствующего возраста, условий работы и окружающего климата. Но, никогда не отказывается, не злится, с глубокой благодарностью принимает стопку собранных контейнеров, и мягко целует в перебитую переносицу. Егор никогда не старался заменить шаману сына, а тот, в свою очередь, никогда не пытался играть с ним в отца. Ворчал, скорее, в силу возраста и привычки, из-за непомерной пропасти между двух поколений. Но, даже несмотря на это, они усердно и искренне стараются дать друг другу то, что только могут. В отрыве ото всех магических трюков, дядя Коля учит латать проводку, обучает приемам первой медицинской помощи, показывает древние для Егора фильмы, делится опытом в силу пережитков тяжелого прошлого. А тот, взамен, постепенно вливает в голову шамана знания и умения уже его поколения. Помогает осваивать подаренный смартфон, объясняет некоторые далёкие для чужого осознания слова, показывает многоходовки в ноутбуке, старается социализировать как самого Николая, так и шамана, готовых не благодаря, а вопреки, выгореть в собственном деле. Днём дядь Коля - опытный и серьезный патологоанатом, а вечером и по выходным - древний чудской колдун, перекидывающийся, словно по щелчку пальцев. И в каждую из жизней тот погружается с полной самоотдачей, что, в свою очередь, пугало Егора до чёртиков. Оттого он все еще не оставляет успешных попыток ловить между магом и врачом своего родного и надёжного дядь Колю, вытаскивая того в обычную и не лишённую простых радостей жизнь. Ош сопротивляется не часто. За все эти годы Егор уже научился отличать Николая от Медвежьего Шамана, и не лезть на рожон в случае безоговорочного правления второго. Ош горяч, силен, беспощаден. Он требует вдумчивости, аккуратности и внимания. Требует концентрации, попыток, действия, снова и снова стараясь разжечь в Егоре древнюю магию. И снова, снова и снова теряет над собой контроль, когда очередные пустые старания терпят полное и безапелляционное поражение. Однажды, разозлившись особенно сильно, Ош не смог удержать себя в руках. Загорелся потусторонней, древней и опасной магией в глазах, яростно сверкая удлиннившимися резцами, одним коротким, резким и стремительным движением рассаживая горло бездарного пама прямо поперек бьющейся артерии. И, в наказание за очевидную лень и нежелание, оставил того на кухне захлёбываться собственной кровью, с размаху хлопнув дверью комнату, чтобы успокоить бушующее медвежье естество. В тот момент Егор думал, что это - конец. К своему собственному удивлению, умирать было совершенно не страшно. Скорее, неприятно, больно, сыро и холодно. Тогда, лежа на мокром кафеле и машинально зажимая ладонью артерию в бесполезной попытке остановить волнами выходящую кровь, он подумал, что Смерть уж точно не сможет быть страшнее разъяренного Медвежьего шамана. Разве что та не придет за ним в его первозданном обличье, утаскивая в холодный и пустой мир чужого бесконечного разочарования. Вот только умереть Чудинову, в который раз, так и не случилось. На кухню стремительно вернулся не Ош, но дядя Коля. Бледный и перепуганный до ощутимого горечью ужаса, успевший лишь едва, обхватывающий крепкими ладонями рассаженное горло, в сумбурных, искренних попытках пытающийся исправить содеянное. Егор редко видел его таким: испуганным, растерянным, не похожим на самого себя. Николай долго, отчаянно и обжигающе стягивал распоротые края посеревшей кожи, но, как бы ни бился, окончательно уничтожить следы собственной звериной несдержанности так и не смог. С тех пор на горле расцвел длинный, тонкий и косой шрам. Дядя Коля - сильный колдун, могущественный ведун и аккуратный целитель, но, очевидно, бороться с самим собой не в его мощи. Каждое бурное и кратковременное проявление медвежьей ярости вновь и вновь отпечатывается на теле все новыми шрамами. Мелкими, длинными, короткими, тонкими, их так много, что Егор уже привык существовать с ними, как с родными. Будто бы сам по себе родился таким, не имеющим понятия о том, как можно жить иначе. Тогда дядя Коля долго не отпускал его из надежных колдовских рук. Говорил что-то сумбурно, несдержанно, отмывал в раковине улившую незадачливого пама кровь, смазано жался губами к бледному лицу, грел колдовским теплом. Кажется, извинялся. Вроде бы, даже обещал, что такого больше никогда не повторится. Верил ли ему Чудинов? Да. Безгранично и всепоглощающе. Вот только все одно не смог сдержать самого себя, в первый раз не проводив на опостылевшую работу, дождавшись, когда, наконец, закроется входная дверь. Егор собирался быстро, вдумчиво и без лишнего хлама. Взял спортивную сумку, засовывая в нее все самое необходимое, полил перед уходом разбитый в квартире травник, и прыгнул в первую же электричку без какой-либо цели назначения. Он так и ехал бы без каких-либо ожиданий, не приди та на конечную станцию в Кунгуре. Выйдя на промороженный перрон Чудинов еще долго собирался с мыслями, медленно потягивая такие ненавистные для Оша сигареты. Поступил ли он по-взрослому? Нет. Хотел ли вернуться? Тоже нет. Максималистичная юношеская обида застилала глаза неразумной и туманной пеленой, отзываясь в груди зудящим чувством собственной неуместной бесполезности. Как бы ни бился шаман - у него все одно ничего не выйдет. Это ведь ясно, как белый день. Возвращаться не было не только смысла, но и никаких моральных сил. Повезло, что на съемке в Кунгуре чалил невеселые универские деньки его одногруппник Дэн. Он даже вопросов лишних задавать не стал, что было только на руку не соображающему дальнейших действий Чудинову. Первую неделю Егор провалялся "дома". Купил все на том же вокзале с рук левую симку, бездумно пялился в слабый на антенну телек, и старался не думать ни о чем. Искренне верил в то, что найдет в себе силы переболеть, переломиться и отпустить. Внутри ужасно зудело от желания позвонить старшему Чудинову. Узнать, как он, все ли хорошо, не передохли ли покормленные перед сумбурным отъездом рыбки, не забухал ли патологоанатом Серега, сменяющий дядю Колю после шести. Когда желание становилось особенно невыносимым - неумелый пам гасился купленным в местном "КБ" барристером, будто назло не терпящему запаха алкоголя шаману. Вот только все это не помогало ровным счетом нихуя. Болезненная многолетняя привязанность по-сучьи усиливалась на расстоянии, пытаясь уверенно толкнуть Чудинова на еще более откровенную тупость. Хоть наручниками к батарее себя приковывай. Егор задвинул универ, едва мхом не оброс в чужой квартире, не имея желания выходить на улицу без веской на то причины. Наверное, и вовсе превратился бы в лесной пень в своем искреннем стремлении забыть и избавиться от засевшего в крови вируса, если бы в один прекрасный день жилое помещение не огласил бы громкий и протяжный звонок. Был бы у Дэна в двери глазок, все могло бы закончиться совершенно иначе, но, сморенный собственными эмоциями Чудинов даже не стал интересоваться целью визита, проворачивая замки и мгновенно приходя в себя, стоило лишь знакомому хвойному запаху шибануть в нос из-за приоткрывшейся створки. Он еще никогда не трезвел так быстро. Егор даже не пытался предотвратить неминуемое, сжимая посеревшие губы в плотную линию и отходя к стене, зло и язвительно сверля глазами явившего себя колдуна. Нашел все-таки. Много же ему потребовалось на это времени. Для его-то силы. Чудинов и не думал вести себя сдержанно. Не пытался быть вежливым и привычно-внимательным. Просто молча язвил, что есть силы, направляя в дядю Колю такое количество эмоций, что, будь тот простым человеком, наверняка задымился бы и осыпался на половик горсткой серого пепла. Он не остановился бы, так и продолжив невербально садить опекуна всеми известными на земле ругательствами, но Николай, словно слыша все происходящее в чужой голове, поспешил открыть рот. Всего одно лишь собственное имя, сумбурно, тихо и хрипло слетевшее с чужих губ, вышибло на раз и два. Егор и не хотел бы, вот только невольно оказался уничтожен неведомым и древним шаманским оружием. От чужого побитого, глубоко-виноватого, взволнованного и искреннего взгляда ноги едва не подкосились, выворачивая Чудинова наизнанку. Дядя Коля осторожно, но неумолимо забирал его душу, повторяя снова, снова и снова, постепенно сокращая дистанцию и касаясь подрагивающими, горячими даже после мороза крепкими руками. Это выше любых возможных сил. Все то, что пам так отчаянно растил в себе последний десяток дней пусто лопнуло, будто перекаченный воздушный шар. Николай прижимался ладонями то ли к запавшим скулам, то ли к ходящей ходуном душе, окончательно выбивая последние опоры и без того шаткой неуверенности. "Дядь Коль..." - Егор до сих пор помнит, как сломался в тот день. Как жался к мощной медвежьей груди, как до скрипа суставов обхватывал поперек спины, слушая, как бьется под ребрами сильное звериное сердце. Как уткнулся лицом в горячую открытую шею и никак не мог отпустить, четко осознавая, что едва не совершил одну из главных ошибок в своей жизни. Он не смог бы оставить шамана, как бы сильно ему того не хотелось. Ош - словно болезнь. Как древний вирус, он еще с самого начала проник в кровь без любой возможности исцеления. И, что страшнее всего, Егор вовсе не хотел становиться здоровым. Они так и помирились прямо там, у стены в чужой квартире, несмотря ни на незнакомую обстановку, ни на откровенный перегар, который так ненавидел старший Чудинов. Егор окончательно пропал в чужих руках, в потусторонней, бархатной интонации хриплого голоса, которым колдун из раза в раз звал его по имени. Если когда-нибудь пам решит разорвать с шаманом всякое взаимодействие, ему совершенно точно придется менять паспортные данные. Потому что то, как зовёт его Николай, не идёт ни в какое сравнение ни с кем иным. От остальных и слышать-то паршиво, будто заговор на имя - это то, чем медведь держал его по сей день. Точно сменит. Если когда-то найдет в себе силы покинуть опекуна, садясь уже не в электричку, а в чертов самолёт. Вся злость, обида и юношеская дурь будто бы вышла из Чудинова всего от одного взгляда шамана. Он сорвался, дорвался, целовал с оттенком сумасшествия, привычно порывистый и резкий ввиду бурной и цветущей молодости. У пама много сил, а рядом с таким дядей Колей их хоть ведром черпай. Шаман выбивал последние притаившиеся сомнения сильными, мощными толчками, с ощутимой горечью вины по-звериному мазал языком по косому шраму на горле, стискивал металлическими руками до скрежета в ребрах. И не хотел отпускать, пока Егор, в свою очередь, окончательно дурнел, с отчаянным, порывистым желанием оставляя на широкой, несвойственно сильной для возраста спине колдуна длинные, алые полосы от ногтей. Не одному Ошу метить Чудинова своим клеймом из раза в раз. В тот момент пам так раздухарился, отпуская себя, что в момент не удержался, накрепко сцепляя зубы на пахнущем лесом и потусторонней магией плече. Чудинов не собирался быть мягче, вонзая зубы в плотную и гладкую кожу, ощущая на языке медно-соленый привкус терпкой шаманской крови, дурея от той сильнее, чем от горячих и шершавых рук, сминающих бедра. И именно в тот самый момент что-то произошло. Что-то, что не поддалось объяснению самого Егора, ни год и ни два обучаемому нехитрым мажьим привычкам. Выключенная лампочка замигала в коридорном полумраке, зажигаясь все ярче, и, наконец, взрываясь с громким хлопком, окатывая пространство горящими искрами стекольных осколков. Егор даже замер, резко поднимая голову кверху, непонимающе хмуря брови и переводя вопросительный взгляд на Николая. Вот только темные глаза в ту секунду казались уж совсем непривычно-хитрыми. "А вот это уже точно не я" - хрипло рассмеялся колдун, большим пальцем стирая собственную кровь с нижней губы горе-пама. Егор и рад бы проверить, вот только обещал себе подумать об этом позже, дорвавшись как до чужого тела, так и до таких необходимых сейчас эмоций. К черту все. И магию эту тоже к черту. Когда рядом с ним этот колдун, вытаскивающий душу с каждым поцелуем, думать даже о чем-то сакральном и долгожданном не было ни сил, ни желания. После того раза в Егоре что-то ощутимо поменялось. Он стал то ли умнее, то ли взрослее, доселе непривычно инфантильный даже для своего возраста. Дядя Коля позвал обратно домой, всю дорогу растирая саднящее от чужих зубов плечо, а Чудинов уже с порога понял, что так, как прежде, уже не будет. К дьяволу беспочвенные и ненужные истерики, неуместную, почти приземленную покорность и ощущение кома незаслуженной обиды в горле, все долой. Нужно было скоропостижно начинать учиться жить по новому. И Чудинов нашел в себе силы наступить на собственную глотку, перебарывая всю слабую и сучью подростковую суть. Он уже слишком давно вышел из того возраста, чтобы вести себя, как полный долбоеб, не оправдывая ни ожиданий Николая, ни требований Оша, впрочем, не переставшего биться с воскрешением древней магии в юной душе. Медведь не изменился. Продолжил все в том же духе, не упуская возможности поддать на эмоциях, расчерчивая тело снова и снова. Изменилось лишь отношение самого Егора. Он стал спокойнее, жёстче, не поддаваясь на условия, но постепенно приучаясь выдвигать их самостоятельно. В один раз он так разозлился на вновь проявившего звериную суть колдуна, что вышиб электричество у всей улицы, отталкивая того от себя и с размаху хлопая дверью перед его носом. Больше никакой беспомощности, никакого испуга. Если медведю хочется играть с ним в свои игры, то он им потворствовать более не станет. Ош тогда, конечно, взбесился не на шутку. Вышиб несчастную дверь, испортил любимую футболку с принтом Звездных войн, дырявя бок пама острыми, словно стилеты, медвежьими когтями. Вот только привычного покорства в чужих глазах не нашел, как бы ни искал. И впервые за множество лет растерялся так, что вернулся в привычное человеческое сознание быстрее, чем погасла ярость младшего Чудинова. Тогда Егор в сердцах раскрыл перед ним руку, сверкнув пожелтевшими глазами, разжигая в ладони яркое и весело пляшущее пламя. Любое колдовство идёт от большой любви. От эмоционального равновесия, от положительных эмоций и сдержанной внимательности. Вот только Ош учил его совершенно иному. Словно пытался пробудить не просто колдуна, но опасного и мощного древнего пама, подогреваемого безудержной силой собственной ярости. Николай тогда долго, внимательно рассматривал вспыхнувшие языки пламени, впитывая их собственной ладонью, а, по исходу, молча и удовлетворённо кивнул, привычно потянувшись к распоротой ранее плоти. Вот только пам, впервые, помощи не принял. Хватило игры в хорошего и плохого копа, так в горле застряло, что уже еда влезать переставала. Егор, сам по себе, гордым и принципиальным никогда не был, неоткуда было взяться при детдомовском воспитании, вот только древняя магия, заструившаяся по венам благодаря шаманской крови, призывала быть другим. Иным. Таким, каким всегда хотел видеть его Ош. Чудинов не стал развивать тему, не стал высказывать, ныть и вновь покорно отдаваться любимым рукам. Только недовольно шипел, в свете телефонного фонарика обрабатывая глубокие проколы, оставив дяде Коле лишь молчаливую, хмурую роль стороннего наблюдателя. Ему следовало учиться исцеляться самостоятельно. Черпать силу изнутри, направляя ее в верное русло, и ничто иное, как болезненное напоминание собственного успеха не могло повлиять на магию сильнее. Егор ещё долго пыхтел, принципиально ночуя только в своей комнате, приняв на себя роль хладнокровного отшельника. Если Ош так ярко и яростно может пробиваться из-под глубокой человеческой сути по щелчку пальцев, это вовсе не значит, что Николай не может и не умеет его контролировать. Он из года в год требовал концентрации от молодого пама, и, не мытьём, так катаньем, все же сумел добиться своего. Так пусть теперь попробует подстроиться и сам. Гордая мажья кровь более не позволяла вестись на медвежьи провокации. Егор все также собирал дядю Колю на работу, ходил в универ, делал домашку, подрабатывал на удаленке, вне простых бытовых вопросов снова и снова возвращаясь к самому себе. Долго лежал без сна каждый вечер, разгоняя по венам древнюю магию, грея кровь уже без посторонней колдовской помощи. Цеплялся мыслями отнюдь не за ярость, но за теплые и внимательные глаза старшего Чудинова, черпая силы не в слепой злобе, а в том светлом и всеобъемлющем чувстве, что испытывал по отношению к шаману несмотря ни на что. И уже через несколько дней с удивлением заметил, как глубокие раны затянулись сами собой, оставляя лишь небольшие белесые точки на светлой коже. И тогда Ош пришел сам. В одну из очередных одиноких ночей, без стука открывая пусть и незапертую дверь в комнату к паму. То был шаман, не Николай, уставший от своих собственных игр, пусть и с явной долей звериного непокорства готовый принять чужие условия. Егор впервые не боялся даже глубоко в собственной душе. Медведю придется принять его правила, хочет тот того, или, нет. Ош, очевидно, понял это самостоятельно, задирая новую футболку и придирчиво рассматривая восстановившуюся кожу под суровый, выжидательный взгляд молодой чуди. И впервые удовлетворённо и коротко кивнул, широким мазком грубой ладони проводя по коже живота, неосознанно вытаскивая из пама то, чего он не ведал ранее. У Егора, разве что, сердце из груди не выскочило в тот самый момент. Вены моментально ожгло изнутри, а пульс участился, заменяя здравомыслящую человеческую сущность на что-то темное, хищное и потустороннее. Очередная уловка древнего колдуна, никак не иначе, вот только паму слишком сильно хотелось ощутить на себе всю ее возможную предстоящую перспективу. Быть с шаманом во всех смыслах этого слова Чудинову ещё не приходилось. Ош никогда не преступал грани всего плотского, искреннего и настоящего, теряясь лишь в обжигающей ярости своей животной сути. И Егор хотел бы не поддаться ему, вот только яркая, жгучая, пылкая звериная харизма вынимала из него чрезвычайно-новые и неизведанные доселе чувства. Пам искренне постарался сыграть в беспристрастность. Гордо вздернул подбородок, с прищуром глядя в темные медвежьи радужки, и перехватил чужую руку, безапелляционно хозяйствующую на его теле. Он смог бы отодвинуть его, если бы захотел. Смог бы выгнать, если бы захотел. И смог бы уйти, если того велела бы собственная душа. Ош не остановил бы его, даже если вопреки любому здравому смыслу попытался сделать это в ту самую минуту. Егор вдумчиво, строго "говорил" с медвежьей сутью. Смотрел глубоко в звериную душу, стискивая пальцами крепкое, металлическое предплечье, и ждал. Ждал, что тот уйдет сам в отрыве от собственных желаний, так не вовремя разгоревшихся в душе. Но Ош останется Ошем до самого конца. Вот только в этот раз на смену боли пришло нечто куда более будоражащее и прибивающее к земле. Шаман только лишь запустил огромные ладони под футболку, а у молодого пама окончательно поплыло сознание. В отрыве от привычного Николая, перевертыш был совсем другим. Излучал такую магическую, звериную и сносящую с ног харизму, что окончательно выкупил с потрохами не Егора, но чудского вождя, кажется, с радостью принявшего переписанные обоими правила дальнейшей игры. Им только дай повод пободаться, так они и не остановятся, пока окончательно себе чугунные лбы не собьют. Ош не спешил. Наступал медленно, тягуче, проверял на прочность, а пам ещё с какое-то время взаправду прилагал все усилия к тому, чтобы не меняться в лице. Но суть не посадишь под замок. Так или иначе, она вылезет, пусть и в совершенно иной интерпретации. Шаман завалил его быстрее, чем поддатую студентку в прокуренном клубе. И не давал покоя целую ночь, сжалившись лишь к рассвету, когда магическая сущность ослабла, давая вольную для спрятавшегося глубоко внутри человека. Они даже не пытались быть тихими и аккуратными. Не жалели друг друга так, как делали по обыкновению, и, если бы не мажья кровь, струящаяся по венам обоих, их бы вырубило уже через пару часов. Вот только измотанный, едва позволяющий себе дышать Егор, рывками глотающий раскалившийся в комнате воздух, в тот момент понял, чего, в самом деле, не хватало им все это время. С таким шаманом Егору хотелось бы существовать в одном пространстве. С обжигающе-горячим, страстным, порывистым, животным и инстинктивным. Кажется, впервые за все эти годы, они, наконец, нашли правильное и разумное применение для обоюдной силы, бьющей ключом. Взаимопонимание и принятие таилось не в агрессии, страхе и подчинении. Все оказалось до банальности простым, сведясь к нечту плотскому, естественному, и куда более приятному. Да, тело ломило так, будто Чудинова сбила электричка. Да, дяде Коле пришлось звонить на работу и брать незапланированный отгул. Но, в тот момент им обоим показалось, что давний и затяжной конфликт, наконец, был решен не благодаря, а вопреки. "Дядь Коль?" - Егор даже не нашел в себе сил подняться с кровати, подныривая под руку уже принявшего человеческое сознание опекуна, и долго, вопросительно всматривался в родные глаза, подставляясь спиной под аккуратные и размеренные касания сильных пальцев. "Ну, чего?" - Чудинов ждёт, а пам, до сего момента железобетонно уверенный в самом себе, коротко осекается, прикусывая нижнюю губу и опуская взгляд, утыкаясь им в крепкую колдовскую грудь. "Я, это... Тебя люблю походу" - в ту секунду мир словно переворачивается с ног на голову. Егору страшно, жутко и хорошо одновременно. Он никогда не говорил о своих чувствах к Николаю, считая это чем-то родниково-прозрачным и лежащим прямо на поверхности. Но, не теперь. Отмалчиваться далее попросту нет никакого смысла. И чудь замирает, не смея поднять глаз на колдуна, машинально оглаживая кончиками пальцев реберную впадину на грудине. "Вот ведь молодежь. "Это", "походу", "типа"... еще бы вашим новомодным словом "вкрашился" сказал бы, вот уж точно было бы умереть и не встать" - дядя Коля, кажется, издевается? Егор даже от ярости коротко вспыхивает, хмурясь и поджимая губы, резко поднимая на опекуна и без того залитое краской лицо, но, вместо презрительной усмешки замечает лишь теплое, внимательное и чуткое расположение. И теряется в этом взгляде, вновь уронив голову для того, чтобы слабо стукнуться лбом в мощную грудь. "Я вообще-то серьезно..." - бубнил тогда младший Чудинов, упираясь в кровать, чтобы встать и покинуть информационное поле шамана, вот только один сильный, крепкий и безапелляционный рывок ладонью к спине стремительно вернул его в предыдущее положение. Очевидно, уходить ему еще никто не разрешал. "Я, вообще-то, тоже. Завязывайте вы с этими фонетическими паразитами. А то скоро и вовсе родную речь позабудете" - дядя Коля - знатный зануда. Душный, сил никаких нет, делает, как будто специально, проверяя пама на прочность, не позволяя дернуться в сторону. И плавно, медленно поднимает руку, мягко касаясь двумя пальцами бронебойного, чугунного молодого лба. Егора в тот момент едва наизнанку от переполнивших эмоций не вывернуло. Шаман не говорит прямо, но ярко, красочно и доходчиво передает ему взаимную мысль, заставляя вспыхнуть щеками еще сильнее, пряча лицо под небритой скулой Николая. "Я понял" - Егору более не нужно никаких доказательств. По-хорошему, он и в самом начале в них не нуждался. Но, сейчас от всего произошедшего так легко, тепло, спокойно и правильно, что Чудинов не жалеет ни о единой минуте темного прошлого, преследующего их попятам. Оно все равно никуда не денется. И обязательно догонит если не сегодня, то уже завтра. Вот только постигнувшего памом сейчас, хотелось бы верить, должно хватить на всю его оставшуюся жизнь рядом с шаманом.