Кровь шамана

С тех самых пор утекло много воды. По меркам молодого и неопытного Чудинова, для которого каждый месяц шел едва ли не за целый год. Он учился внимательно, вдумчиво, слушал и Оша, и дядю Колю, плавно впитывал и древние колдовские знания, и опыт поколений. Они даже не ругались почти, сменившие тактику и слишком быстро привыкшие жить в мире и согласии. Даже Ош не казался более таким резким и порывистым придурком. Очевидно, тот проникся к внимательному интересу молодого пама, и перестал заставлять вгрызаться в гранит науки до окровавленных десен. Хочешь контролировать - отпусти. Егор почувствовал ослабление чужой воли ещё в ту самую ночь, и начал предпринимать попытки уже самостоятельно. Как ни странно, со временем пришел и искренний, неподдельный интерес. Ош делился знаниями постепенно, медленно и несвойственно для него плавно. Со временем Чудинов освоил всего и понемногу, зато искренне, не дежурно и по-настоящему. Углубление лишь в одно направление, по словам колдуна, лишь суживало сознание, и теперь юная чудь умел и воду чистить, и землю плодородить, и огонь разжигать, и предметы передвигать. И много-много чего ещё. Егору нравилась новая жизнь. Нравилось где-то глубоко в душе чувствовать себя особенным, не таким, как друзья, одногруппники и коллеги. Но под строжайшим запретом сдерживал себя в простой мирской жизни. Разве что один раз подростка на пешеходнике на расстоянии в грудину подтолкнул, чтобы под колеса не влез. Он даже ездит с Ошем по его, некогда, сугубо личным мажьим делам. Учится лечить, заговаривать, отделять истину от пагубной лживой ворожбы. И, в принципе, остаётся целиком и полностью довольным тем, как сложилась его новая колдовская судьба. Ещё бы припадки окончательно исчезли - и было бы ну совсем замечательно. Вот только это, кажется, таится вне ведомства как Оша, так и его самого. Древняя сила выливается наружу видениями, в агонии мелькающими под посеревшей радужкой глаз, заставляя снова, снова и снова заходиться в неконтролируемом приступе. Пусть те и стали реже, вот только их сила и продолжительность окупала отсутствие постоянства сполна. Шаман каждый раз с интересом просматривал все увиденное памом, а затем привычно совал под нос чашку с заваренным чабрецом, будто это могло спасти его от дальнейшей неминуемой участи. Однажды они не успели. Оба. Егор, уже расслабившийся от отсутствия частоты видений, давно переступивший через свои страхи, решил в кой-то веки отмокнуть в ванной, дожидаясь старшего Чудинова с нервной и тяжёлой работы. У него и у самого день был так себе. Пам залип в телефон, словно напрочь забывая о собственных ушедших страхах прозрачной и смертоносной жидкости. За свою беспечность и поплатился. Он ощутил накатывающий приступ слишком поздно. И не успел даже сесть, снова проваливаясь в марево болезненных лже-воспоминаний, с головой уходя под воду. Не умей Ош вытаскивать мертвецов с того света - Егора предали бы земле уже на третий день. Пока пам недоуменно бродил по сырому осеннему лесу в поисках выхода, шаман усердно тащил его обратно, возвращая в тело жизнь, а в голову ясность уже угасшего разума. Егор долго кашлял, пытаясь проморгаться, не понимая, как оказался на полу в коридоре, не помня почти ничего из случившегося. Вот только яркий, острый и животный испуг, витающий в квартире, стремительно привел его в чувства, проматывая в голове короткие картинки произошедшего. Кажется, тогда он впервые увидел Оша, пребывающего в кромешном и первобытном ужасе. Колдун машинально, смазано ткался губами в холодное лицо, и что есть силы садил произошедшее (вместе с Чудиновым) всеми известными чудскими ругательствами. И тому пришлось пообещать более не поступать столь беспечно и бездумно, всегда планируя и прикидывая наперед. Егор не может ничего с этим поделать. Как бы ни пытался предотвратить неминуемое - не мог, либо пока не знал, как возможно остановить надвигающуюся бурю, или, хотя бы, направить ее в верное русло. Оставалось лишь принять происходящее, как должное, и относиться к этому с куда большим и ответственным вниманием. Сегодня Чудинов никуда не поехал. Димас уже давно зазывал его на день рождения на родительскую дачу под Верещагино. Егор даже подготовился. Подарок, конечно, ни черта не купил, зато предупредил дядь Колю, с куда большим пониманием и принятием отпустившего его на запланированный сабантуй. Старший Чудинов, вообще, человек уникальный. Будучи работая в таком месте, где разве что сами трупаки не запьют, он не переносил алкоголь на духу. Разве что самоплясные настойки, которым доверял даже больше, чем постепенно раскрывающемуся дару молодого пама. Любой же покупной алкоголь отвергался им на корню с огромным и неперебарываемым недоверием. Конечно, опекун старался войти в положение бурной, цветущей, но пагубной молодости, которую, по его мнению, Егор беззаветно просирал рядом с ним, отпускал, не названивал, почти не контролировал. Но, всегда сурово и строго смотрел, привалившись плечом к коридорной стенке, стоило Чудинову в очередной раз заявиться поддато-веселым под первые рассветные лучи. Однако в это раз бухим в пять часов, стараясь не греметь ключами в дверном замке, он точно не вернётся. Димон зовёт на пару выходных дней перед универом, а у Егора как нельзя кстати пропали любые силы для подготовки к предстоящим экзаменам. Да и сидеть в четырех стенах в такую прекрасную, почти летнюю погоду стало попросту невыносимо. Он согласился, почти не думая, горячо и с жаром планируя предстоящее мероприятие. Ждал, даже предвкушал. Оттого и воткнулся в такой непонимающий, отчасти, осуждающий взгляд ребят в момент, когда решил слиться прямо на перроне Перми-2. Он и сам не понял своего острого, но неумолимого желания как можно быстрее вернуться домой. Собственно, так парням и сказал, коротко и сумбурно извиняясь, покидая здание вокзала, с ходу прыгая в вовремя подошедший муниципальный автобус. На душе было неспокойно, нервно и черно. Пам летит домой так, что обгоняет даже сильно опаздывающих на дневную смену. А по возвращению встаёт столбом в коридоре и пытается понять, вдуматься и ощутить, что же именно так внезапно "позвало" его обратно в квартиру. Вот только очевидной причины для переживаний не находится. Квартира не горит, вода выключена, рыбки живы, утюг... а что, вообще, такое утюг? Уже через час бездумных скитаний из угла в угол, Егор, все же, успокаивается, усаживаясь за ненавистное учение блядского матана, совершенно забывая предупредить дядю Колю о внезапной отмене запланированной поездки. И, кажется, только эта нелепая, забывчивая оплошность и не позволяет случиться в корне непоправимому. Ближе к вечеру, несвойственно-рано даже для пятницы, Чудинов слышит царапанье ключей по замочной скважине. И напрягается, вслушиваясь, отрываясь от учебника и пытаясь ощутить то, что витает за входной дверью. Дядя Коля слишком рано. И, либо что-то случилось, либо... Случилось ещё что-то. Пам тихо, бесшумно выходит в коридор, едва подсаживаясь в коленях, словно ожидая прыжка с обратной стороны, и ждёт, не открывая самостоятельно. Принюхивается, словно собака, напрягает все органы чувств, и то, что ощущает, ему совершенно не нравится. В воздухе буквально сквозит чем-то темным, опасным и смертоносным. И появившийся на пороге, белый, как смерть, дядя Коля, лишь подтверждает нехорошее предчувствие, скребущееся внутри ещё с самого полудня. - Ты что тут делаешь? - Старший Чудинов удивлённо замирает в дверном проёме, даже не переступив порога, вопросительно, недоуменно, отчасти зло глядя на пама, с перепугу тянущего носом пронизанный болью воздух. - Что случилось? - Егор не отвечает, обороняясь встречным вопросом в лоб, напряжённо наблюдая за опекуном, не понимая, почему тот мнется на пороге, не проходя дальше. - Я чую, что что-то не так. - Егор двигается ближе, чтобы подойти к Николаю, но тот резко выставляет вперёд затянутую в перчатку руку. В мае-то. - Скройся к себе в комнату. Я заберу кое-что, и снова уйду. - Дядя Коля незримо расчерчивает ощутимую паму дистанцию, четкую, вибрирующую на самой тонкой струне, напрягая и пугая металлически-пустым взглядом привычно ярких голубых глаз до самых чертей. - Ага, уже разбег взял. Объясняйся. - От подкатившего к горлу тошнотой испуга Егор злится ещё сильнее. Собственный ужас подначивает и не дает потерять над собой контроль. Он коротко, нервно кивает головой, заставляя входную дверь резко закрыться на все замки, запечатывая ту настолько, насколько выдержат собственные силы, и давая шаману понять, что пока тот не расскажет хоть что-нибудь, Чудинов и не подумает отступать. И, на пробу, делает ещё несколько шагов по направлению к Николаю. - Ты что, совсем бестолковый, что ли? Я тебе сказал - скройся. - Появляется Ош. Бешено сверкает потемневшими глазами, коротко, зло скалится, отмахиваясь, отталкивая Чудинова резким скачком энергии, заставляя отступить сразу метра на полтора. Вот только проявлением силы это вовсе не выглядит. Скорее, отчаянной попыткой, выдавленной из последних мажеских возможностей. И это действие окончательно выбивает из шамана последние силы, заставляя потухнуть глазами и, пошатываясь, опуститься на тумбочку, вызывая новую дозу яркого и обжигающего глотку страха. - Ага, да пошел ты в жопу, дядь Коль. - Егор шипит сквозь зубы, вновь подходя к опекуну вплотную, и опускаясь перед ним на корточки, потянувшись к широким запястьям, не понимая, отчего тот убирает их как можно дальше, пряча в карманах ветровки. И смотрит внимательно, колко, вытаскивая наружу бьющую по рецепторам боль, наполняющую колдуна до самых краев. - Дядь Коль, тебе помощь нужна. Срочно. И, пока ты не расскажешь мне все сам, ты никоим образом не упростишь мне задачу. - Пам смотрит на обессилевшего Николая, и болезненно морщится от осознания того, что тот едва может выдавить из себя даже несколько нехитрых, но бьющих обухом фраз. - Мощное проклятие. Тебе даже находиться со мной в одной квартире чревато. А ты лезешь, куда не просят... - Шаман еле давит, постепенно западая периодически уплывающим сознанием, и от этой картины весь страх мгновенно замыкается где-то в глубине души. На его место приходит лишь нездоровая, маниакальная решимость, толкающая лишь к прямым и последовательным действиям. - Ясно, понятно. - Сам себе кивает Егор, развязывая дяди Колины кроссовки, упрямо стягивая их с мелко трясущихся длинных ног. - Чудинов, вот ты в кого такой, блядь, настырный? - Шаман редко ругается, и сейчас это, скорее, лишь подтверждает глубокую и беспросветную задницу ситуации, но, вопреки всему, вызывает только тихий и нервный смех молодой чуди. - Прямо даже удивительно, да? И в кого же я такой упертый, ёпт... - Егор качает головой, и принимается за куртку, стаскивая ту с уже почти не сопротивляющегося Николая, и поднимается, потянув того на себя за плечи. - Вставай давай. Я тебя на себе не допру. - Чудинов по щелчку пальцев загнал весь свой необъятный ужас так глубоко в душу, что, кажется, вовсе забыл о его существовании. Никакой страх, никакая суета, необдуманность и паника сейчас не смогут помочь вляпавшемуся по самые уши медведю. Егор не спрашивает, не собирается насиловать воспаленный разум дяди Коли допросами, просто перекидывает мощную руку через собственное плечо, и тащит в комнату, стараясь как можно аккуратнее сгрузить того на широкую кровать. - Я с тобой еще поговорю на эту тему. Позже. Обязательно... - Николай предпринимает попытку сесть, но не может даже рук в локтях согнуть, пока Егор, в свою очередь, искренне кивает тому головой, расстегивая пуговицы на клетчатой рубашке Чудинова. - Да-да, непременно. Мне тоже есть, что обсудить. Обязательно вернемся к вставшему ребром вопросу. - Пам язвит, приводя в чувство не только самого себя, но и надеясь удержать колдуна на необходимой грани, не давая за нее перевалиться. - Дядь Коль, ты постарайся не уплывать. Говори со мной. Ты мне сейчас нужен. - Егор настырно расстегивает последнюю пуговицу, понимая, что поднять шамана сейчас уже не получится, и сумбурно задирает ткань черной футболки, не понимая, откуда под той оказалась еще одна точно такая же. И мимолетно зависает от увиденного, подавившись собственным удивлением и отголоском забитого в угол ужаса, прижимая ладонь к мгновенно посеревшим губам. - Пиздюли тебе нужны. Вот что. Я предупреждал. Ты сам в это полез... - Николай тяжело, шумно и поверхностно дышит, а Егор никак не может соотнести увиденное с прямой реальностью. Никакая это не футболка. Это кожа. Такая же черная, почти матовая, с редкими вкраплениями вздувшихся вен у ребер, грудины и в самом низу живота. Пам пропускает несколько сердечных ударов, лихорадочно пытаясь вспомнить все, чему научился у Оша за все годы, и недальновидно тянет руку, скорее, из самого искреннего и бестолкового юношеского любопытства. Дядя Коля даже ничего сказать не успевает, а Чудинов уже несдержанно касается пальцами неумолимо-расползающейся черноты на животе. И вздрагивает, словно ужаленный, забывая, как дышать, ощущая такую острую, яркую и выкручивающую вспышку боли, что едва не вскрикивает, отдергивая запястье и пережимая его пальцами второй руки. - Бестолковый ты... если оба подохнем - я тебе на том свете весь разум выем. - Теперь пришла пора язвить уже самому шаману. Дядя Коля навряд ли допустил бы подобное, если был бы в силах предотвратить. И происходящее сейчас не может не вырвать короткий, но яркий всплеск ужаса в молодой чудской крови. Егор тихо, почти неслышно скулит, растирая саднящую руку, ощущая, как по венам разносится болезненный и обжигающий жар, достающий до самого сердца. На душе становится так скверно, сыро, липко и люто, что тошнота застревает в горле вместе с невысказанными словами удивления. - Пермяку надо звонить. И как можно быстрее. - Егор не собирается переваливать ответственность. Просто, осознает, что Петр Иванович знает за подобную пиздодель куда больше, чем он сам. - Хотя бы в части консультации. - Не вздумай. Меня не вылечит, еще и себя угробит. Успокойся, и не стрессуй. - Николаю легко говорить о вещах, с которыми он сталкивался ни раз и ни два. А Чудинов, едва дыша от непродолжительно вырвавшихся из-под контроля эмоций, лишь с неумолимой завороженностью наблюдает за тем, как постепенно темнеет радужка небесно-голубых дядьколиных глаз. - Пам может помочь. Пама слушай, когда я говорить перестану. А пока просто делай то, что я скажу. Понял? - Егор, в моменте растерявшийся от влияния чужой черной и могильной мощи, снова собирается в одно целое. Коротко трясет еще вяжущей от колдовства рукой, и внимательно кивает, не допуская мысли о том, что могло бы случиться, не вернись он домой сегодняшним днем. И стремительно, но верно, пробуждает в себе древнего чудского вождя, по словам Оша, способного бороться с неожиданной и страшной напастью. Вот только бороться с тем, о чем ты не имеешь ни малейшего понятия, даже под максимально возможным в ситуации контролем медвежьеге шамана чертовски сложно. Николай говорит, что нужно делать, что нужно заварить, перетереть и смешать для того, чтобы купировать расползающуюся по крови заразу хотя бы временно. Егор сосредоточенно выполняет все инструкции, иногда щелкает пальцами под чутким ухом, напрягая звериный слух и не позволяя дяде Коле уплыть, погружаясь в ту боль, что опоясала с ног до головы. Терять уже нечего. Как не о чем и волноваться. Предостережения Чудинова не возымели ровным счетом никакого веса, пам уже все равно умудрился вляпаться в чужую черную магию, ощущая, как та мерно, зло и выжидающе рокочет в его крови. Он перетянул лишь косвенно, не став главным объектом смертоносного проклятия, а значит, у него имелись все шансы для того, чтобы не двинуть кони с неумолимой скоропостижностью. Дядя Коля - хитрожопый. Надеялся пересидеть и исцелиться за пару дней в отсутствие пама, а, встретив того в дверях, неловко растерялся, понимая, что поворачивать уже некуда. Егор не отпустил бы его, даже если бы Ош снова решил включить свою злючую звериную сучность. Он не может оставить Николая одного. И, если им и суждено подохнуть в этой квартире сразу обоим, значит, того велели древние чудские духи. Значит, так положено. - Если что, сразу Мурзину звони. Понял? - Морщится дядя Коля, с трудом глотая горький, словно отрава, настой. Пам уже давно обучился "зельеварению", и мог бы прекрасно проводить деньки на популярном Слизерине, оттого сейчас и верит в успех мероприятия, заставляя опустошить чашку до самого дна. - "Если что", это что? Чтобы описал приехал? Ага, не дождешься. - Чудинов хмурится, едва удерживаясь от того, чтобы не шлёпнуть шамана по лбу ладонью, и всматривается в его глаза, тьма в которых временно остановилась, сходя на нет и очищая привычно яркую голубую радужку. - Он сделает, как надо. Просто имей в виду. - Шаман пытается перевернуться на бок, но Егор не даёт, пользуясь моментом чужого движения. Подхватывает под локти и тянет на себя, чтобы, наконец, снять с того одежду, мешающую внимательно осмотреть весь причиненный вред. И в одну секунду глубоко в душе жалеет, что вообще сделал это, болезненно морщась от увиденного. - Это чья работа? Что, вообще, случилось, ты можешь сказать? - Пама, все же, прорывает. Он откидывает одежду, которую теперь наверняка придется сжигать, как и половину квартиры, на пол, и придерживает Николая за плечо, помогая улечься обратно на кровать, стискивая зубы от резкой и обжигающей боли, пронзившей нервные окончания от неосторожного касания к потемневшей коже. - Потом, Егор. Все расскажу потом. А сейчас просто дай мне поспать. Распространение ты предотвратил, осталось надеяться только на медвежью силу. - Дядя Коля, и впрямь, выглядит совсем немного бодрее. Во всяком случае, темнота ушла из мутных глаз, а слова стали связываться в более детальные и внятные предложения. Но Чудинова это отнюдь не успокаивает. Он сморщивается не от ответа колдуна, но от постепенно начинавшего править бал страха за родную жизнь. - Я же могу сделать ещё что-то. Просто скажи. Я ведь справлюсь. - Пам упрямо разводит руками, вскидывая брови, почти молебно смотря на шамана, постепенно закрывающего глаза. - Можешь. Успокоиться и тоже поспать. На этом все. - Дядя Коля не в силах сопротивляться собственной усталости. Очевидно, боль, действительно, слегка отпустила медвежью суть, и сознание колдуна начало медленно погружаться в необходимый для исцеления сон. Хотелось бы в это верить. Егор стискивает руки в кулаки, фыркает себе под нос, прикрывая бледного шамана покрывалом, и начинает лихорадочно бродить по комнате, растирая ладонями бритый затылок. Надо что-то делать. Надо что-то думать. Надо включать голову, вспоминать, прогонять все мешающие здравости мысли. Чудинов садится за дядьколин стол, достает рукописный фолиант, созданный кем-то из предков Оша, и начинает сосредоточенно и аккуратно листать готовые вот-вот рассыпаться страницы. Ранее он не понимал в этой книге ни слова до руки Николая, сжалившегося над потомками, начавшего писать на простом и понятном русском языке. Теперь же все иначе. Егор тихо и медленно выдыхает, закрывает и открывает веки, расслабляется, впуская в себя силу, и сверкает глазами, разжигая радужку, призывая пама к внимательности и скрупулёзности. Он глядит на замысловатые чудские буквы, но понимает все до последнего слова. И читает, читает, читает залистанный до дыр и ветхий том, в попытке найти хоть что-то, наталкивающее его на получение необходимых ответов. О проклятиях здесь на целую "Войну и мир" соберётся. Вот только в этот раз Чудинов не знает ни происхождении, ни о колдуне, что смог нанести сильнейшему шаману такой непоправимый урон. Он выхватывает лишь что-то общее, внятное, но здраво понимает, что ещё не обучился тому, о чем написано на пожелтевших страницах. Чудинов слишком слаб и молод для всех раскрытых здесь практик. Попытается бесконтрольно освоить на ходу - и угробит сразу обоих, утягивая за собой по неосторожности ещё и половину дома. И в сердцах закрывает книгу ближе к полуночи, ощущая нездоровый приступ тошноты и липкого страха, подкатывающего к горлу. У него нет выхода. Либо, он пока его не придумал. Егор склоняется над Николаем, слушая мерное дыхание опекуна, и сам старается выдохнуть, прогоняя от себя целую стаю кровожадных мыслей. Самонакрутом он точно ничего не добьется. Потому пам просто осторожно и тихо укладывается на другую сторону кровати, вновь и вновь прислушиваясь к спокойному и глубокому дыханию пребывающего в ином мире шамана. Дядя Коля - сильный. И маг и человек. Егор даже отсюда слышит как гулко и мощно бьётся необъятное сердце. Он обязательно выкарабкается, а чудь будет помогать, всем, чем потребуется. За теми мыслями Чудинов даже не замечает, как его мягко и уверенно забирает дрема, неожиданно навалившаяся на него от выжегших дотла эмоций. Егору все мерещится иной мир. С тех самых пор он будто идёт за ним попятам, напоминая о своем существовании и не позволяя расслабиться, забыть и ощутить беспечность полной и безоговорочной свободы. Что-то подсказывало, что вьетнамские флэшбеки теперь будут преследовать его до самого конца. Чудинов из раза в раз продолжает метаться по сырому и холодному лесу в тщетных попытках найти из него дорогу. Каждый раз возвращается к одному и тому же месту, зло воет, почем зря долбит одинаковые на вид деревья, и начинает заново. Так и кружит ровно до того момента, пока из потустороннего сонного мира не тянет либо будильник, либо теплые и внимательные руки опекуна. Вот только в тот раз серого и туманного марева, поглотившего сознание, Егора вытаскивают вовсе не мягкие и любящие прикосновения, а тяжёлое, изменившееся дыхание Оша. Чудинов резко открывает глаза, вздрагивая и встряхиваясь, отгоняя от себя остатки короткого и беспокойного сна. Он не сразу понимает, что происходит вокруг, ежась от пробравшего до костей холода, и поднимается на кровати, направляя мутный взгляд в сторону шамана. И мгновенно приходит в себя, быстро расставляя в голове детали случившегося накануне. Николай низко и гортанно хрипит. Дышит поверхностно, тяжело, сминая пальцами покрывало, пока на Егора неумолимо накатывает новая волна страха и ощущения собственной абсолютной беспомощности. Дядю Колю тащит. Тащит на ту сторону. Гоняет по темным углам собственной боли, заперев ту в теле и разуме, постепенно утягивая в тот мир, достать из которого Чудинов его уже не сможет. Он чувствует и понимает это вставшими на руках волосками, мурашками, покрывшими бледную кожу, ощущает на языке предстоящей горечью возможной утраты, и тихо, яростно рычит, похлопывая Оша по щекам. - Дядь Коль, подъем. Вставай давай. На работу опоздаешь. - Егор не дрожит голосом, будто это и впрямь сможет вытащить шамана на свет, и безуспешно пытается привести того в чувства. Но уже совсем скоро понимает, что это не помогает. Ош стоит на самой грани. Чудь ощущает, что именно в эту самую секунду в воздухе раскалывается разлом, способный безвозвратно утащить шамана в темные и бездонные глубины. Всего один шаг, один неловкий вдох, всего одно мгновение, и Чудинов его потеряет. Потеряет уже навсегда. И то самое четкое ощущение пограничности невольно и резко толкает пама на единственно вернее для себя действие. Егор двигается вперёд, решительно откидывает сбитое покрывало, и одним выверенным движением крепко прижимает обе ладони к груди шамана ровно по проекции сердца. И плотно закрывает глаза, готовый вытерпеть любую боль, только бы этого было достаточно. Только бы древние силы не забирали того, кто ещё слишком мало прожил на этом свете даже по колдовским меркам. Темная магия себя ждать не заставляет. Мгновенно пожирает и тело, и разум, ослепляя нестерпимой болью глаза и сознание. Егор не знает, что делает. Не имеет ни малейшего понятия, можно и нужно ли поступать именно так, но все одно упрямо тянет черноту на себя, впитывая ее кровью, мышцами и костями. Чудинов терпит, не издавая ни звука, накрепко стискивая зубы, ощущая, как тело начинает мелко трясти, а кожа под ладонями загорается нестерпимым жаром. Егор ждёт. Ждёт до предельного. И не разрывает контакта ровно до того момента, пока не начинает слышать постепенно меняющееся дыхание колдуна. И лишь тогда находит в себе силы отлепить едва не вплавившиеся в чужое тело руки, отстраняясь и упираясь саднящими ладонями в кровать в попытке удержать равновесие. Егор пытается перебороть собравшийся спазм в груди, стараясь протолкнуть в себя хотя бы грамм воздуха, комкая пальцами покрывало, но, параллельно с удивлением наблюдает заметные изменения. Пам глазам своим не верит, напрочь забывая про вгрызшуюся в каждую клетку тела боль. Егор несколько раз смаргивает, но, видит именно то, что и в самом начале, замечая, как перешедшая уже на шею тьма бесследно ушла обратно к груди, сужая локализацию. Ош, однако, в себя не приходит. Лишь выравнивает дыхание да перестает бесноваться на кровати, вновь погружаясь в размеренный и спокойный сон. Егор глупо улыбается, жмурясь и растирая пальцами подрагивающие веки, четко ощущая, как отодвигается грань. Как уходит пусть не до горизонта, но совершенно точно до следующего раза. Темнота отступает, отдавая права и власть силе медвежьего шамана, и трусливо прячется в глубокую и сырую нору. Но, это вовсе не означает, что она не может вернуться в любой момент. Та уже азартно почуяла чужую слабость. Ощутила запах древней и горячей крови. Вот только с памом не посчиталась. Да хуя с два Егор отдаст дядь Колю хоть кому-то. Многочисленным женам и то не отдал, хотя и по преданиям положено. Видал он всех этих лиховеек. Да их по всей России на целый город насобирать можно. Чудинов делиться не намерен. Ни с девками, ни с работой, ни с самой Смертью, будь она неладна. У пама получилось. Кажется, в этот раз, совершенно точно. Егор не перестает нелепо и устало улыбаться даже в тот момент, когда ощущает сильнейшую слабость, опутавшую тело с ног и до самой головы. Болят даже зубы. Десна и голова пульсируют от переизбытка темной магии в собственном организме, а Чудинов и сам не знает, что с этим делать. Не думал об этом в тот момент, когда перепугался за шамана куда больше, чем за собственную душу. Рядом с дядей Колей о себе, в общем-то, всегда думалось очень слабо. И сейчас Егор не находит иного выхода, как просто рухнуть обратно на кровать, сжимая веки, под которыми в ритме латины плясали многочисленные разноцветные мухи. Ему кажется, что уснуть у него не получится. Вот только истрепанное сознание не позволяет более мучить собственного хозяина, резко переключая тумблер и погружая Егора в такую долгожданную и глухую тьму. В этот раз поспать вновь не удается. Егор приходит в себя от приступа резкой дурноты, неумолимо и неожиданно подкатывающей к горлу. За окном уже рассвело, это заметно даже за плотными темными шторами, но паму некогда радоваться наступившему утру, должному в полной мере разогнать всю нависшую над их головами печаль. Чудинов старается плавно и глубоко дышать, сверяясь со стабильно не изменившимся состоянием шамана, все ещё пребывающего в глубокой отключке, и неуклюже, но тихо соскакивает с кровати. Голова кружится, словно после космолёта в парке аттракционов. Егора люто мутит, как будто и впрямь на день рождение к Димону попал, и он старается как можно быстрее дотащить себя до ванной, включая холодную воду и наклоняя под нее бритую голову в попытке привести себя в чувство. Контраст температуры, конечно, приводит в себя, проясняя сознание, вот только от дурноты это не спасает. Напротив, становится резким и безжалостным катализатором. Чудинова ожидаемо выворачивает наизнанку. В этот раз, только, вовсе не плохо усвоившимся спиртным, а едкой, отдающей на языке раздирающей горечью смоляной чернотой. Будь Чудинов младше - испугался бы до усрачки. Вот только с прошедшим опытом в разум незваным гостем вторглось и такое необходимое, почти мудрое спокойствие. Егор замывает раковину трясущейся рукой, и чувствует, как саднит пищевод, раздраженный неожиданной и ядовитой горечью. Очевидно, ему повезло куда больше, чем дяде Коле. Может, в силу молодости, а, может, в силу древней мощи памской крови. Он не знает наверняка, но подозревает, что у него, кажется, случилась толерантность к смертоносному проклятию, скосившему с ног здорового и опасного медведя. Конечно, если позывы темной и обжигающей изнутри рвоты можно назвать той самой толерантностью. Егора откровенно колбасит. Крупно трясет, ноги слабнут, а в глазах темнеет, будто теплого пива с дешёвой водкой намешал. Он не сдерживает позывов, оттого его ещё так долго долго полощет, выбивая последние силы, заставляя голову безвольно утыкаться в блестящий никель смесителя. Вот только в момент, когда из него, кажется, выходит последнее, он четко понимает, что совершенно точно не отдаст древним силам свою молодую душу. Вся дядьколина дрянь, аккумулирующаяся в теле за прошедшую ночь, вышла самым естественным образом, не оставляя за собой ничего, кроме разъедающего языка и сведенного спазмом горла. Можно сказать, что малой кровью отделался. Чудинову заметно легчает. Он быстро умывается, чистит зубы, долго рассматривает себя в зеркале, глубоко в душе до дрожи боясь тоже увидеть на коже черноту и вздувшиеся от переизбытка магии темные вены. Но, на излишне худом по меркам шамана теле, он привычно замечает лишь многочисленные белесые шрамы, и ровно такую же по счету россыпь родинок. Чист. Повезло. Егор ещё раз коротко проверяет шамана, оставляет дверь открытой и идет на кухню, наливая себе чай. Вот только тот, вопреки всему, в глотку, отчего-то, не лезет. Колдовская натура отчаянно требует заварить себе чего-то более крепкого и вычищающего, но Егор, вопреки голосу здравого смысла, останавливается на мимолётной и такой человеческой хотелке. Припрятанный в холодильнике большой "Red Bull" сейчас кажется ему самым оживляющим из всех возможных зелий. Дядя Коля, вообще, всей этой отравы не одобряет, но сейчас Чудинову некому волновать и без того натерпевшееся сердце. Он старается отвлечься всеми возможными способами. Долго курит на балконе, впитывая свежесть раннего майского утра, дотягивая слишком быстро закончившуюся банку энергетика, пролистывает заброшенную из-за экзаменов ленту в "Tik-Tok", и снова курит, вытравливая никотиновой горечью въевшийся в ротовую полость яд чужой черноты. Дальнейшие действия для него все ещё остаются тайной, покрытой тягучим и туманным полумраком. Он не знает, как тащить Николая обратно. По идее - тот должен проснуться сам. Колдовская сила и горячая медвежья кровь обязаны выжечь заразу на корню. Вот только о том, сколько это, даже в теории, должно занять времени, Егор не имеет ни малейшего представления. Ему неможется. Делать что-то прямо сейчас сизифову труду подобно. Чудь с полчаса слоняется по квартире из угла в угол, не зная, за что взяться, и бросает нелепые попытки организовать себе деятельность, снова возвращаясь в комнату к дяде Коле. Тот же проснется? Обязан. Иначе Егор нырнет за ним следом и прогрызет ему всю плешь. Чудинов просто молча лежит рядом, машинально листает соцсети, заткнув ухо наушником со скрупулезно собранным плейлистом в "Яндекс-музыке", и опасается снова заснуть. Словно его собственное, даже кратковременное беспамятство, сможет неожиданно привести их к непоправимому. Очень хочется действовать. Сделать что-то, что могло бы привести Николая в чувства, показывая, что с ним все в порядке. Егор нуждался в чужом голосе, в чужих наставлениях, и даже откровенной душноте. Неизвестность дальнейшей колдовской участи пугала его до зелёных чертей. Он не мог разбудить набиравшегося сил опекуна, но и пребывать в неведении совсем скоро стало для него совершенно невыносимым. И так продолжается до самого полудня. Все это время Егор паранойяльно находится рядом, изредка проваливаясь в привычно-короткую студенческую полудрему. Ему звонит Дима, но Чудинов лишь сбрасывает звонок, отписав другу короткое, но ёмкое сообщение: "Отец заболел тяжело. Хорошо, что я вернулся". Никто, кроме близкой подруги, не имел ни малейшего понятия о том, что Егор - приемный. Что привычный "отец" ему и не отец вовсе, никогда им не был, и никогда не станет, видясь чем-то куда большим, ценным и дорогим, в отличие от мифического родителя, которого Чудинов и не знал вовсе. В теории, где-то он существовать обязан. Как и мать. Вот только в детдоме об этом особенно не говорили, а собственными бумагами он никогда и не интересовался. Желания не было. В тот момент у него слишком вовремя появился дядя Коля, заменяющий едва ли не целый мир. А может, даже куда больше. Преподаватели о сиротке также не знали. Разве что приемная комиссия, дающая скидку на обучение при наличии лишь одного опекуна. Но и этого он, скорее, добивался лишь из-за небольшой дядьколиной зарплаты, параллельно стараясь подыскать пусть и не постоянную, но адекватную работу. Не все же тому столько лет Чудинова на своем горбу тащить? Егор и без того носит его фамилию, живёт в его квартире, в большинстве случаев пользуясь именно его, Николая, бюджетом. Молодой пам, иногда, до сих пор вспоминает, как в детстве с ужасом ожидал его визитов на родительское собрание в школе, и как ерзал весь вечер, понимая, что "родитель", ожидаемо, придет не в самом лучшем расположении духа. Типичный отец, образ которого был лишь укреплен Егором в глазах вечно интересующейся не своими делами общественности. Так и повелось с незапамятных времен. Дима, вон, уж на что близкий друг с самой средней школы, и то не знает. Лишь сочувствует по ту сторону мобильника, и желает держаться, выкарабкиваясь из проблем до предстоящего экзамена. А вот уж о чем, о чем, а об этом Чудинов забыл напрочь. Впрочем, сильно по сознанию это не бьёт. Справится. Нагородит с три короба, возьмёт отсрочку, ему назначат дату пересдачи, и дело с концом. Сейчас для него главное - это дядь Колю на ноги поднять. Егор наблюдает за ним исподтишка, коротко, непродолжительно, словно боится разбудить того собственным взглядом. Дядя Коля - мужчина видный. Высокий, статный, интеллигентный. Уж на что патологоанатом и шаман в хрен знает каком поколении. По зелёной юности, ещё не осознавая собственных эмоций, Егор ревновал его, словно ненормальный. Буквально к каждому столбу женского рода. Виданное ли дело, если Николая вообще без присмотра нельзя было оставлять?! Стоило им выйти даже в тот же магазин, в его информационном поле обязательно и неминуемо образовывалась очередная дама самого непредсказуемого возраста. Женский пол тянутся к древней колдовской сущности, словно зазомбированный. С ним разговаривали, к нему клеились, скрыто, или, совершенно откровенно, ему строили глазки, трогали руками, просили о помощи и зазывали на чай, пока младший Чудинов тлел изнутри неконтролируемой и беспочвенной злобой. Он понятия не имел, чем обусловлено такое внимание к шаманской персоне, но еще больше раздражался от непонимания собственного спектра эмоций, из раза в раз шарашащего микроскопическим ядерным взрывом. Даже не разговаривал с опекуном с какое-то время, мысленно посылая того то к одной, то к другой. Однако самой неуёмной оказалась Надя. Лучшая подружка его собственной, с которой они, даже спустя столько лет, общего языка так и не нашли. Что там искать, если этой девчонке только повод дай свои оленьи глаза на шамана вытаращить? Попадая к Николаю в пространство, Ермолова расцветает, словно утренняя лилия. Изворачивается вся, сверкает глазами, почти не закрывает рта, и смотрит так, как будто Ош - последний шанс в ее юной девичей жизни. Это до сих пор вызывает нездоровый приступ резкого раздражения. Егор прекрасно знает все эти повадки и девчачьи ужимки, уж на что сам пацан. Он, в принципе, сызмальства натура впечатлительная. И, когда-нибудь, его ревность совершенно точно доведет его либо до могилы, либо до психушки. Все это - не просто так. Николай красивый в самом простом и понятном смысле этого слова. Не одному Егору об этом знать. Он высокий, сильный, крепкий, с широкими плечами и большими, горячими ладонями. У него мощный, отчасти в действительности медвежий профиль, сбивающая с ног звериная харизма и пронзительно-яркие голубые глаза. В нем столько энергии, внутренней силы и потустороннего магнетизма, что люди притягиваются к нему против собственной воли. Он пронзает взглядом, выкупает им всю душу без остатка. Невероятный специалист, сильный колдун, и просто... родной и любимый человек. Егор откладывает в сторону телефон, вынимая наушник, напрочь забывая о собственном предостережении, в очередной раз пропадая в шамане и взглядом, и разумом, и душой. Что-то снова щемит в груди под самыми ребрами. Чудинов настолько сильно любит, что даже не представляет, что будет делать, случись вдруг нечто непоправимое. Попросту не умеет жить без Николая. И совсем не факт, что захочет учиться. Рано, или поздно, все равно придется, вот только думать об этом настолько заранее - непозволительно. Егору думается, что у них впереди ещё много, много времени. Это по человечьим меркам дяде Коле сорок четыре. А по колдовским... да пёс его знает. Ош сильно старше. Вот только сдал в последнее время, лет, эдак, с тридцати пяти. Егор помнит то, каким тот был. Моложе, вспыльчивее, резче и сильнее. Буквально с ног сбивал. Привычная мягкая рассудительность дяди Коли, конечно, проявлялась всегда, но, в последние годы ее стало куда больше. Чудинов сбросил в весе, слегка, и, все же, заметно припустил плечи, а в углах небесных глаз начали проявляться скопления безжалостных и беспощадных морщин. Мирские болезни не миновали его. Суставы, желудочная язва, мигрени, межпозвоночная грыжа от тяжёлой работы - целый набор среднестатистического российского трудяги. Вот только для Егора он был и останется таким же дядь Колей, которым тот его запомнил с самого начала. И этот факт не изменят ни разбежавшихся от глаз лучи на смуглой коже, ни серебристая седина, неумолимо вторгнувшаяся в темные волосы. Егор вязнет в собственных мыслях. Глубоко вздыхает, выныривая из них и растирая пальцами веки, и до маниакальности хочет коснуться так и не вернувшегося из небытия шамана. Зовёт про себя, тихо, но уверенно, беспочвенно надеясь, что это повлияет на ситуацию, и снова вздыхает, растягиваясь по кровати и утыкаясь носом в пропахшую колдуном подушку. Это похоже на помешательство. Пусть так. Вот только представить свою жизнь без медвежьего шамана молодому паму уже слишком сложно. Чудинов, кажется, снова уснул. Последний день больше похож на сессионную неделю, когда ты то залипаешь при каждом удобном случае, то сомнамбулически и бесцельно бродишь по коридорам в поисках зачёта и здравого смысла. Но в этот раз удовлетворительная оценка в универской корке панацеей не станет. Колдуна снова тащит. Купировали они, как же. Когда Николай очнётся, Егор точно сожрет ему весь мозг и заставит учить чему-то более серьезному, чем лечение желчных камней. Шаману тяжко, и он, судя по всему, даже не собирается приходить в сознание. Зато Егор, в свою очередь, соображает слишком трезво и здраво для того, чтобы снова попробовать уже сработавшую ранее тактику. В этот раз уже не страшно. Все также больно, но совсем не жутко. Один раз он тьму уже прогнал, получится и второй, и третий, если потребуется. Наверное, Ош ему башку открутит, когда в себя придет. Может, будет прав. Сейчас, впрочем, это совершенно не важно. Чудинов тянет больше, яростнее, крепче цепляется за сильное, блядское и чёрное нечто, сидящее внутри шамана, загорается глазами, прокручивает в голове все заговоры, идущие на ум. Он не отпустит. Нет уж, не в его случае, и совсем не в этой жизни. Так продолжается последующие несколько дней. Дядя Коля перебарывает постепенно отступающее проклятие, Егор помогает, перетягивает раз за разом, спит, долго кошмарится в ванной после, и так по кругу. Можно было забрать все и сразу. Вот только здравомыслие подсказывало, что его собственный организм ещё не был готов к таким героическим и отчаянным свершениям. С каждым разом легче забирать, но сложнее отдавать и отходить. Уже на третий день, когда чернота на коже Оша пропала почти полностью, пам едва нашел в себе силы коротко отписаться старосте, чтобы не заносил его в экзаменационную ведомость. Теперь плохо уже ему самому. Не так худо, как во время первобытного ужаса за Николая, но, тоже совершенно не очень. Его постоянно мутит. Голова кружится даже лежа, тело оцепенело от непроходящего холода, губы потемнели, а под глазами осели такие мешки, что хоть билеты в Минск заказывай. Но Егор не был бы Егором, если бы в нем не было столько первобытной, непрошибаемой упертости, благодаря которой он никак не хотел сдаваться. В последний раз его полощет особенно долго. И в этот самый момент Чудинову думается, что это - конец. Не ему, разумеется, а той сучьей черноте, засевшей в них обоих благодаря неведомому ублюдку, кого пам уже пообещал выследить и приговорить к ответу по всем существующим чудским законам. Он из-за этого добродетеля матан пропустил, а такое не прощается. Егор уже привычно возвращается обратно в кровать, укладываясь рядом с бессознательным Ошем. У него скоро, уже, наверное, все тело закостенеет от отсутствия подвижности. Все это время он даже на улицу не выходил. Для парня его возраста - совершенно нормально. Вот только Чудинов совсем не такой. Ему жизненно необходим свежий воздух и наличие неба сверху. Благо, что балкон свое назначение отрабатывал. Иначе, совсем туго пришлось бы. Потолок снова кружится над головой, и пам спешит закрыть глаза, в очередной раз возвращаясь к уже ставшему привычным мареву нездоровой дремоты. От этого, кажется, тошнит ещё больше, чем от чужой неведомой силы. Но, сейчас, чутье подсказывает ему, что этот раз определенно стал для них обоих последним. - Егор. Егор? Эй, подъем. - Чудинов слышит до боли родной голос, ощущая на скуле почти обжигающее тепло большой и шершавой ладони. Шаман настойчиво будит его, мягко, но уверенно похлопывая по щеке. И, если бы не сонное оцепенение, забравшее над ним верх, он точно в состоянии был бы услышать откровенный испуг, затаившийся в глубоком и бархатистом голосе. - Блядь, ну, наконец-то... - Пам облегченно скулит, не открывая глаз, и искренне подставляется под любимую руку, отираясь о ладонь носом, и старается прийти в себя, отгоняя тошнотворное марево, все ещё кружащее пространство вокруг него. Егор размыкает десятитонные веки, и несколько раз смаргивает, глядя на, наконец, пришедшего в себя Николая, наклонившегося над ним. Слегка бледный, измученный, но, живой. - Дядь Коль... Ты меня ну пиздец как напугал. - Чудь давит в сердцах, садясь на кровати и глядя на едва ли менее оторопевшего шамана, чем он сам пару днями ранее. И не ждёт ответной реакции, резко подаваясь вперёд и накрепко обхватывая ледяными руками широкие и теплые плечи. - Знаешь, как это было подло с твоей стороны? Ты же свалить хотел. Сначала. А это твое "купирование"... Короче, ноль из десяти, мне вообще нихера не зашло. - Егор зарывается пальцами в волосы, жмется грудью в грудь, тычется носом в шею, и с ощутимо разливающимся по телу спокойствием чувствует ответное касание рук на собственной спине. - Хватит матом садить. Не во дворе. - Дядя Коля ворчит, и это - просто замечательно. Егор тихо, нервно смеётся под небритую скулу, сбрасывая эмоциональное напряжение, и не понимает, почему колдун, будто приходя в себя, неожиданно разрывает контакт, оттаскивая за плечи, обхватывая за скулы и рассматривая, словно спаниеля при покупке у элитного заводчика. - Ты чего, дядь Коль? Забыл, как я выгляжу, что ли? - Егор недоуменно таращится на шамана, крутящего его голову, оттягивающего веки, рассматривающего глаза и открывающего рот, поочередно касаясь большим пальцем зубов, после внимательно рассматривая воспалившееся небо. Вроде, у него всегда зубы более-менее ровные были. Старший Чудинов, во всяком случае, никогда не жаловался. - Ты совсем, что ли, дурак? - Вопрос обескураживает. Егор с громким щелчком захлопывает рот, и отстраняется от медвежьих рук, хмурясь и с заметной долей обиженного удивления выставляясь на патологоанатома. - Почему же это? Объясни? - Пам отодвигается дальше, ощущая, как первостепенная и возвращающая к жизни радость за Николая начинает медленно отодвигаться на второй план. Немного не рассчитывает, едва с кровати не соскальзывает, но удерживается, продолжая держать вид бойкого и непробиваемого идиота. - Ты на себя тянул? А ты, вообще, спросил? Можно так? Нельзя? Егор, ты чем, блядь, думал? - Младший Чудинов был прав в своих догадках еще заранее. Дядя Коля очнулся (слава всем древним силам), и привычно начал качать права прямо с порога. Для Оша он, очевидно, ещё слишком слаб, но и Николай, несмотря на человеческую суть, отлично умеет выкрутить и нервы и мозги до оголенных проводов. - Ну, знаешь, как-то не у кого спрашивать было, когда тебя колбасить начало. Мне что тогда оставалось? Мурзину звонить, чтобы выезжал, и мелки с собой прихватил? Я... - Егор порывисто вступает в конфронтацию. Зажигается, словно спичка. Вспыхивает коротко, ярко, но также быстро потухает, захлопывая варежку, не имея никаких моральных сил продолжать беспочвенную ругань. - А я даже говорить ничего не буду. Вот так вот получилось. Хорошо, что все живы. - И разрывает зрительный контакт с любимыми глазами, которые так хотел увидеть все прошлые дни. Пусть Николай думает все, что ему только захочется. Егор в этой перепалке участвовать не станет даже несмотря на коротко придушившую его обиду. Он поднимается с кровати, собирается, было, ещё что-то сказать, набирает в грудь воздух, но снова не видит смысла, качая головой и выходя из пусть и родных, но уже изрядно опостылевших четырех стен. Проходя по коридору, Чудинов мимолётно смотрит на себя в зеркало. Ничего особенно сверхъестественного. В основном, как на сессии. Мешки под глазами черные, скулы запали ещё больше, губы, правда, только с подозрительным темным оттенком, а так, в пределах абсолютной нормы. Чего дядя Коля так взбесился - совершенно не ясно. То ли от недоверия, то ли от пробравшего волнения за бестолкового пама. Можно подумать, что у него прямо выбора дохуя было. Егор негромко бубнит себе под нос, проходя на кухню, и ставит чайник, наконец, находя в себе мотивацию хотя бы немного прибрать весь бардак, оставленный им ещё в пятницу. Чудинов не слишком аккуратный, за что ни раз выслушивал нравоучения шамана, и сейчас подавать ему лишний повод для конфликта совершенно не хочется. Тот шуршит в комнате, вопреки всему вызывая глубокое чувство внутреннего спокойствия и удовлетворения. Раздвигает шторы, открывает окна нараспашку, ругается себе под нос точно также, как и младший, оттирающий намертво прискверкшую от картошки сковородку. Злится сразу и на все. И на себя, и на колдуна, и на того неведомого черта, спровоцировавшего все случившееся. Его же уже даже не тошнит, просто слабит и в ногах и в голове, потряхивая мышцы и запястья, а дядя Коля все бубнит за стенкой, словно старый дед. Пам тихо бесится на чужое недовольство, нервно трёт тефлон, постепенно закипая, как стоящий рядом чайник, и вязнет в собственном раздражении, не ожидая подвоха, оттого и крупно вздрагивает в момент, когда теплые ладони неожиданно обхватывают его за ребра со спины. - Блин. - Егор нервно дёргается еще и от стука упавшей в раковину сковороды, ощущая, как зашлось в бешеной пляске сердце, и смывает с рук пену, выкручиваясь и разворачиваясь к Николаю с самым выжидательным и претенциозным выражением собственного лица. - Ну, чего? Опять ругаться собираешься? - Он разве что руки в бока не упирает, как сварливая жена, придерживая предплечья мага мокрыми пальцами, расчерчивая определенную и необходимую сейчас дистанцию. Все это время Чудинов яростно желал контакта с колдуном, мечтал прижаться, обнять, уткнуться лицом в грудь, покрыть бранной тирадой за то, что волноваться заставил, что теперь и самому удивительно, как внутренняя злость упрямо и настырно берет свое. Ему ещё в детдоме говорили, что у него такая же сучья натура, как и у его матушки, едва не разобравшей то место по кирпичу. Вот только не думал никогда, что протащит это сотниковское* клеймо через всю его дальнейшую жизнь. - Собираюсь. Ты как думал? - Дядя Коля плавно и осторожно тянет ближе к себе, гипнотизируя взглядом и касаясь тёплыми губами лба, оглаживая широкими ладонями ребра. От этих касаний сердце забивается в груди, словно запертая в клетке птица. Егор хочет поддаться. Хочет пропасть в методичных оглаживаниях, рисующих широкие узоры на теле сквозь ткань футболки. Вот только звериной харизмой его уже давно не возьмешь. Егор слишком зол на шамана. Оттого и вертится, как уж на сковородке, выкручиваясь и упираясь мокрыми ладонями в широкую грудь, неумолимо отодвигая медвежью фигуру от себя на почтительное, почти вежливое расстояние. - Ага. Сначала хуями покрыл, теперь обниматься лезет. Нет уж, сначала закончим тему, а потом мириться начнем. Я же вижу, что тебя прямо раздирает. - Чудинов сверкает глазами, и упирается поясницей в столешницу, скрещивая руки на груди и строго глядя на колдуна исподлобья, создавая вокруг себя глухую и непробиваемую оборону. Дядя Коля в какой-то момент оторопевает, пару раз неловко смаргивая, и, все же, принимает выдвинутые условия. - Ну, если тебе так удобнее... - Николай тяжело и раздражённо выдыхает, взаправду отстраняясь и усаживаясь на стул, очевидно, ещё не до конца пришедший в себя. - Ты сама беспечность, Егор. Я так сильно злюсь на то, что ты сделал, что даже словами не могу тебе этого описать. Это самый верх легкомыслия. И поступать тебе так не следовало. - Дядя Коля снова заводит старую шарманку. Холодеет глазами, западает взглядом, и ощутимо напрягается, очерчиваясь окаменевшими от тихой ярости мышцами. Начинается. Опасно, плохо, пагубно. Когда Ошем его на лоскуты полосил, можно подумать, менее опасно было. Но, напоминать об этом Чудинову сейчас слишком подло и совсем не в духе молодой чуди. - Чё это? Сработало же. Как видишь - жив, здоров, не отравлен. Не дождетесь. - Егор показательно высовывает чистый язык, словно на приеме у отоларинголога, поднимает футболку, показывая совершенно чистую кожу, и также резко опускает, сверля медведя глазами, ощущая, как плещется внутри ярость на незаслуженное недоверие самого близкого человека во всем мире. - А если бы все иначе вышло? - Николай, кажется, тоже начинает беситься напоказ. Не удерживает в себе, повышает тон и сильнее холодеет глазами, нервно барабаня длинными пальцами по столу. - Ты об этом не думал? Если бы ты не справился, и отправился к праотцам? И кому тогда лучше было бы? Егор слушает, и удивлённо поднимает брови, ощущая, как зрачки расползаются от поднимаюдейся к горлу вспышки слепой и обжигающей злости. Неужели, он, правда, не понимает? - А если бы ты сам к праотцам отправился, чё, типа, нормально было бы?! - Чудинов хищно склоняет голову набок, сжимая губы и понимая, что вот-вот готов кинуться, лишь бы встряхнуть шамана и вправить ему на место его уставший и воспалённый рассудок. - Со мной ничего не случилось бы, потому что... - А если бы _случилось_?! - Егор перебивает резко и неожиданно даже для самого себя. Поддает ладонью в столешницу, и неосознанно заставляет чайник включиться заново, докипая за считанные секунды. - Типа тебе дохнуть можно, а мне нельзя? Зашибись поговорили, дядь Коль. А ты не подумал, что я, наверное, тоже за тебя переживаю?! А ты ни насрать, ни извините! Фините, блядь, господа. Палочки вверх. - Егор в сердцах взмахивает рукой, стараясь подавить в себе приступ неконтролируемого словопотока, и разворачивается к раковине, упираясь в нее ладонями. Николай за его спиной, кажется, впервые вежливо не оппонирует, отмалчиваясь и позволяя прийти в себя, а в воздухе отчётливо повисает густое и вибрирующее непонимание. Непонимание их дальнейших обоюдных действий. Пауза затягивается. И Чудинов уже думает, что разговор оказывается оконченным, как дядя Коля неожиданно вновь включается в него с уже более спокойной и вдумчивой методичностью. - У меня опыта больше, Егор. И умею я больше. Я бы справился. - Голос шамана становится мягче, глубже и тише, но Егора это, впрочем, не покупает. Он только небрежно морщится и порывисто качает головой. - "Зашибись поговорили", часть вторая. Ты меня то ли принципиально не слышишь, то ли, до сих пор не веришь в мою искренность. - Егор включает холодную воду и нервно обдает ею лицо, растирая загоревшуюся от раздражения кожу. - Причем тут это вообще? Ты не перескакивай с больной на здоровую. - Николай снова поднимается, не оставляя попыток совладать с взбесновавшимся памом, снова осторожно и тихо подходит, и касается ладонями плеч. Покрывает их мягко и неумолимо, а Егор, вместо того, чтобы принять чужое спокойствие и пустить его в свою душу, резко разворачивается, устремляя очередной пытливый и выжидающий взгляд в голубые глаза. - А типа ты так не поступил бы? Если бы выхода не было, а? Дядь Коль, скажи, что не сделал бы тоже самое, и я закрою рот, признаю свою неправоту, забуду это, и мы продолжим жить дальше так, как будто ничего не произошло. - Чудинов ждёт. Отчаянно, искренне ища в любимых глазах правду и понимание. Они никогда не пришли бы к консенсусу в вопросах мощи, силы и уместности волнения друг за друга. Николай оберегает его, как старший, опытный и ответственный, а Егор, в свою очередь, до оскомины устал быть тем, кто автоматически должен получать право на жизнь не благодаря, а вопреки. Шаман тоже этого достоин. Ничуть не меньше, чем он сам. Тот, к слову, снова отмалчивается, тяжело и шумно вздыхая, и, наконец, опускает взгляд, сминая плечи пама пальцами сильными пальцами, вызывая волну мурашек, устремившихся по рукам и спине. Егор хотел бы не сбиваться с толку, но все одно нервно прикусывает нижнюю губу, опасаясь того, что может ответить ему колдун. - Наверное, ты прав. - После нескольких минут напряжённого молчания, свистящего в воздухе сотнями наточенных лезвий, наконец, выдает дядя Коля, и сердце пама автоматически пропускает несколько ударов. Он коротко давится воздухом, поджимая губы, а Ош слышит это, и устало, искренне улыбается самыми уголками губ. Медведь отпускает его плечо, и широко ведет ладонью, прижимая ту к молодой груди, успокаивая беснующийся орган, а Егор плывет от тепла, разливающегося внутри от одного нехитрого касания. Все эти дни он и понятия не имел о том, насколько, в самом деле, замерз. Николай заползает второй ладонью под футболку со спины, прижимает ту к изгибу позвоночника, а пам бессильно закрывает глаза, и подаётся вперёд, упираясь лбом в широкую грудь, терпко пахнущую последствиями влияния чужой черной магии. - Если бы я не знал, что делать, поступил бы также. - Старший Чудинов переводит ладонь на бритый затылок, оглаживает пальцами, а Егор, наконец, отмирает, крепко обхватывая опекуна обеими руками. Они ещё слишком слабы для того, чтобы оппонировать друг другу без очевидных последствий. - Вот только это вовсе не значит, что так можно делать каждый раз. Это слишком опасно. Я не знаю, какие силы приложили к этому руку, но то, что ты сейчас в сознании и стоишь на своих ногах - счастливая случайность. Если двумя словами - дуракам везет. - Николай не может не поддеть. Егор снова раздражается, сопит, отстраняется, старается выкрутиться, но Ош не отпускает, тихо и хрипло посмеиваясь, массируя сильными пальцами загривок. - Может, я сильный просто. Ты об этом не думал? - Чудинов бубнит, вновь бросая попытки, коротко хлопнув ладонью по мощной спине, прижимаясь щекой к выступающей ключице, и сдавленно пыхтит в открытое горло, заставляя медведя коротко, но ощутимо поежиться. - Конечно, думал. Сильный - спорить не буду. Просто неопытный, порывистый и головой редко думаешь. А в остальном - прав, как никто. - Егор уже слабо понимает, стебет его Николай, или, нет, но он так устал бороться с собственными эмоциями, что решил принять все именно так, как преподносил тот сейчас. Ему очень хочется поднять голову и ткнуться губами в губы, наконец, сбрасывая все нервное напряжение прошедших дней, но, боится. Боится, что чернота ушла не до самого конца, и при первой удобной возможности воспользуется случаем снова пробраться в колдовское тело через ротовую полость пама. Однако дядя Коля будто чувствует его порыв. Выпускает из сильных согревающих рук, обхватывает ладонями скулы, поднимает лицо, и мягко касается губ, переносицы и расцветшего синяком лба. Об кран ударился вчера, теперь ещё долго темнеть будет. Пам млеет, тает, плывет, и окончательно расслабляется, с усталой жадностью оглаживая потеплевшими ладонями сильные плечи, шею и загривок, и даже глаз открывать не хочет. Только подставляется под руки и губы, полностью впитывая в себя древнее чудское колдовство, разгоняя то по собственной крови. - Рвало? - Негромко, почти сочувственно спрашивает шаман, а чудь утвердительно кивает, вовсе не собираясь давить на жалость, просто, не видя смысла врать. - Ел? - Вопрос застает в тупик. Егор замирает, прокручивает в голове последние дни, и понимает, что накосячил даже здесь. Он ведь и правда с пятницы ничего не жрал. Некогда было. Может, оттого-то ему так хреново сейчас? Организм исчерпал запасы, брать энергию неоткуда, а он уже подумал, что, правда, переборщил с чужой магией. Это... Успокаивает. Егор открывает глаза и упирается ими в небесный взгляд, медленно качая головой, ожидаемо сталкиваясь с очередной из реакций. Дядя Коля взволнованно раздражается. Фыркает, качает головой, тихо ругается сквозь зубы на чудском. И выпускает из волшебных рук, подталкивая горе-пама к дивану, залезая в ящик с многочисленными травяным сбором. - Ты точно дурак. И я за это даже извиняться не буду. Желудок болит? - Ош попеременно бросает в большой заварочник то ромашку, то корень полыни, то кладбищенскую календулу, то ещё хрен пойми что, за чем Егор уже устал наблюдать. От чужих действий рябит в глазах, словно напоминание о голоде усилило слабость не в теле, но в голове. - Не болит у меня ничего. Нормально я. А жрать не хотелось. Ты чего так разошелся-то? - Чудинов искренне не понимает волнения шамана, а, может, просто делает вид, что не понимает. Если колдун нервничает, значит, на то есть свои причины, и осознание этого может напугать Егора до мурашек и стылости в груди. А на страх в нынешней ситуации сил у него больше не осталось. - Не болит сейчас, значит, заболит позже. Ты, вроде, парень неглупый, что за дурь на тебя иной раз находит? - Дядя Коля коротко бросается острым и строгим взглядом, а Егор коротко жмёт плечами и недоуменно качает головой. - Ты этой дрянью себе все внутренности выжечь мог. Желудок в первую очередь. Как будто бы я тебе не объяснял. Или, ты думаешь, что такое только на других работает? - Дядя Коля заливает смесь кипятком, закрывает крышкой и укутывает полотенцем. У них уже весь дом этими травами пропах. До сих пор Танюхе объяснять приходится, что они не сумасшедшие. Колдун перестает испытывать взглядом, открывает холодильник, осматривая то, что в нем осталось, сует нос в открытую пачку молока, морщится, и качает головой. - Ну, типа того... Бессмертный же. - Егору искренне стыдно. Стыдно за то, что вместо отдыха от минувшего коматоза Николай сейчас вынужден возиться с ним, как с малолетним ребенком. - Дядь Коль, да, я понял все. Ты иди лучше сам полежи, я пока пожрать что-нибудь сделаю. - Он хочет подсуетиться, сместить чужое недовольство, но Ош уже раздухарился. Значит, выкрутиться от очередного нравоучения паму уже не удастся. - Належался уже. В печенках. В душ пойду. - Шаман закрывает створку, выбрасывая в мусорку пакет испорченного молока, и замирает на пару мгновений. Егор вытягивается, пытаясь понять, что высматривает Николай, и коротко скалится, морщась, натыкаясь на лежащую сверху банку из-под энергетика. Чудинов, впрочем, только глубоко и тяжело вздыхает, закрывает мусорку, трёт пальцами закрытые веки, и устало, но, сурово устремляет глаза на Егора, выпрямившегося на месте, словно по команде "смирно". - Через десять минут выпьешь. Понял? - Николай указывает на чайник, и Чудинов кивает. Что ему ещё остаётся? - А за парашу свою пока не берись. До ребер прожжет, Егор, я не шучу. - Колдун сверкает глазами, а пам, кажется, искренне начинает ему верить, коротко кивая, кажется, уже в сотый раз. - Доставку закажи пока. - Чего брать-то? - Егор рад чужому успокоению. Оттого более расслабленно тянется за телефоном. Когда-то он заставил шамана освоить популярные приложения извоза продуктов, с тех пор в особенно ленивые дни они так и не научились этим не злоупотреблять. - Молока, или кефира бутылок пять для начала. Сам выбирай, что именно. Не мне пить. - Николай, будто, издевается. Егор ощущает, как округляются собственные глаза, а дурнота неумолимо подступает к горлу. - Дядь Коль, нет. - Пам уверенно мотает головой, не спеша открывать приложение, надеясь, что Ош просто снова решил поиздеваться над ним, наказывая за очередной глупый поступок. - Егор, да. И ещё какое "да". Ты, как думал? Что можно без последствий в аккумулятор играть? Теперь ещё долго организм чистить придется. - Дядя Коля, кажется, успокаивается целиком и полностью. В отличие от пама, который заерзал на месте, словно чесоточный. - А без этого вообще никак нельзя? Ты сам меня подлечить не можешь? - Егор умолять готов, только бы увидеть хотя бы один грамм колебания на строгом колдовском лице. - Могу. Но, не стану. Не всегда рядом будет колдун и целитель. Тебе нужно научиться избавляться от этого самостоятельно. Как говорят, не понимаешь головой, поймёшь... другим местом. - Егор понимает, что окончательно попал, с долей глубокой чудской тоски наблюдая за Ошем, выбирающим себе с сушилки полотенце и чистые вещи. - Нет, я передумал. Только молоко бери. И, желательно, понатуральнее. Ну, что, сам закажешь, или, мне на рынок к бабкам идти? - Чудинов вопреки всем внутренним молитвам не сжаливается. Егор с какое-то время, конечно, не оставляет попыток, жалобно всматриваясь в голубые глаза, но, понимая чужую решительную непоколебимость, осознает, что у него ничего не выйдет. И молча кивает, болезненно морщась, только сейчас осознавая весь спектр последствий от собственных необдуманных действий и поступков. - Есть, конечно, ещё вариант... - Начинает шаман, и чудь внимательно напрягается, выжидательно вскидывая брови и выставляясь на патологоанатома. - Вода с крахмалом каждые два часа и осиновый уголь всю неделю. Может, тебе этот больше понравится? - Дядя Коля точно над ним смеётся. И даже не скрывает того, вызывая короткий приступ яркой юношеской ярости. - Бля, да чё так жестко-то?! - Егор даже ругается в сердцах, стараясь снизить реакцию на негромкий смех опекуна, закрывая ладонями лицо и с силой растирая кожу. - Ладно, молоко, так молоко. Все лучше, чем жрать осиновые головешки. - Четверговые. - Добивает дядя Коля, заставляя чудь нервно и эмоционально сплюнуть в воздух, высовывая язык от накатившего почти детского отвращения. Он с самого детского дома ненавидел три вещи, вызывающие нездоровый приступ тошноты по сей день: молоко, кисель и скрипящий на зубах активированный уголь, которым их пичкали буквально от всех имеющихся болячек. Дядя Коля, разумеется, обо всем об этом знает. Оттого и поддевает с таким удовольствием, все же, подходя ближе и накладывая широкую ладонь на бритую голову. - Ладно, не горюй. Пару дней выдержишь, потом, подумаю над твоим лечением. - Егора информация обнадёживает. Он поднимает на Оша глаза и даже улыбается коротко, утыкаясь лбом в теплую руку. Наконец-то у них всё нормально. Как говорит Николай: хочешь сделать человеку хорошо - сделай ему плохо, и верни все, как было. Именно так случается и в этот раз. Пам уже успел похоронить их обоих, оттого сейчас так легко и спокойно на душе, что воспоминания сами собой стираются, а дыхание выравнивается не только от разливающейся по телу шаманской магии, но и от осознания того, что непоправимое минуло, кануло и ушло в небытие. - Вообще, тебя выдрать за такое не помешало бы, а я с тобой тут разговоры разговариваю, как приличный. Да вот только поздно уже. Егор прикрывает глаза и хитро, хищно и эмоционально скалится. Николай шутит, а это значит, что он целиком и полностью пришел в себя, отстраняясь и направляясь в сторону ванной. - Ну, это с какой стороны посмотреть... - Негромко вставляет свое слово Егор, вытягивая вперёд руки и потягиваясь с ощутимым удовольствием, ловя отчасти недоуменный взгляд Оша, не дошедшего до двери. - Если со стороны отеческих и воспитательных целей, то, пожалуй, и впрямь, поздновато... Но, если взглянуть на ситуацию под другим углом... - Пам бесстыдно сверкает глазами, выгибая бровь, не в силах упустить случая поддеть уже самого шамана, с удовлетворением отмечая, как дрогнули углы его рта в сдерживаемой улыбке. - Егор Игоревич, в руках себя держи. - Шаман реагирует, и качает головой, наконец, скрываясь в ванной, а Егор довольно растягивается по дивану, закидывая ноги на спинку и считая очередной прошедший раунд засчитанным в его пользу.