Кровь шамана

Сколь сильно ни хотелось бы им задержаться у Шуры как можно дольше, уже с самого утра, наступившего также внезапно, как пролетели и последние насыщенные на события сутки, им приходится невольно торопиться. Едва успев открыть глаза, встречая встрепенувшимся сознанием тихую и стылую таежную осень, Егор уже ощущает прохладное, легкое, но будоражащее дыхание в спину, призывающее не рассусоливаться и не засиживаться у гостеприимной ведуньи, уже с рассветом оказавшейся на ногах, дольше положенного. Мурзина тактично не напоминает паму о ночных событиях, коротко рассматривает полученные по неосторожности повреждения, цыкая и качая головой, приговаривая о том, что ссадины уже совсем скоро затянутся сами собой, не торопит, и кормит, словно на убой. До того момента, пока Егор не почувствовал исходящий от котелка запах, он и подумать не мог о том, как, в самом деле, сильно ему хочется есть. Очевидно, минувшие события и чрезвычайный выброс собственных сил сожгли последние остатки энергии, аккумулирующиеся в нем, как в человеке, напоминая об обыденных и мирских слабостях последнего. Желудок упрямо и настойчиво тянуло, а организм настырно требовал восполнения сил любыми возможными способами, и, в этот раз, пама не остановило даже, казалось бы, врожденное непринятие к молочным продуктам любого вида, и к кашам на их основе в том числе. На свежем и холодном лесном воздухе густое и ароматное колдовское варево залетело сразу и на "ура". Здесь, в тайге, все, в принципе, воспринимается совсем иначе, нежели чем в душном, пропитанном выхлопами, мрачном и суетном городе. За прошедшие дни у Егора, к собственному удивлению, в принципе значительно снизился уровень общих притязаний. Его не смущало ровным счётом ничего. Слишком давно минувшие детдомовские годы, лишенные любых удобств, наполненные перманентным стрессом, совсем скоро забылись в уютных и человеческих условиях, созданных вокруг него приютившим его Николаем. И удивительно уже то, что сейчас Егор совершенно спокойно и вольно ощущал себя в такой непривычной ему стихии, не гнушаясь ни отсутствием кровати, электричества и воды, ни перечеркнутым крестом, отпевающим тихую похоронку такой необходимой в повседневной жизни мобильной сети. С утра ее не стало и вовсе. Телефон был мертв и безжизненен, и совсем скоро превратился в ненужный кирпич, убранный в карман до самого выхода из леса. Наверняка шаман уже все одно устроит ему неслабую выволочку, так чего ему ещё бояться? Больше, или, меньше, ему все одно придется долго молчать, слушая разгоряченного эмоциями дядю Колю, не имея возможности вставить даже слово. Вот только в этот раз он более чем уверен, что его перспективная раздраженная тирада вовсе не закончится искренними и виноватыми памскими извинениями. Чудинов напрямую намерен дожать Оша до самого конца, как сильно не волновался бы сам по этому поводу. Если потребуется, он, кажется, даже готов загнать того в угол для того, чтобы, наконец, узнать все то, что тот так отчаянно скрывал от него все эти годы, проведенные в счастливом и благоговейном неведении. После пробуждения, плотного завтрака, и пары таблеток обезболивающего, едва ли не силой всунутого ему сквозь зубы безапелляционной Татьяной, Егор, наконец, начал соображать ушибленной накануне головой куда более живо. Наряду со слепым юношеским страхом за колдовскую душу и их дальнейшие отношения в целом, пама внезапно и безжалостно догнала глубокая и незаслуженная, по его мнению, обида. Вовсе не за то, что медвежий шаман ещё задолго до их встречи строил определенные шкурные планы на всю его дальнейшую судьбу, но за то, что, полностью отступив от задуманного, он так и не нашел в себе сил самостоятельно и честно поведать об этом Егору. За то, что никогда не рассказывал ни про Семена, о незавидной и сломанной жизни которого он сам расспросил у Шуры возле костра за завтраком, ни о собственном желании стать мощнейшим и непобедимым колдуном, ни о том, кем же, в действительности, он являлся на самом деле. Только сейчас, вдалеке от такого любимого, но, внезапно совершенно чужого Николая, Егор понял, что не знает о нем ровным счётом ничего. Да, родился в Перми, да, работал судовым врачом, да, имел богатый патологоанатомический стаж и букет сопутствующих заболеваний, но, что же дальше? Пам ни раз спрашивал о том, как дядя Коля стал шаманом, кем были его родители, и, почему он никогда не рассказывал ему о них и о своем магическом происхождении, но, старший Чудинов лишь небрежно отмахивался, так, словно дело не стоило даже выеденного яйца. Только здесь, всего за прошедшие двадцать четыре часа пам понял, что все это время он знал совершенно не того человека. Другого. Такого, каким сам так горячо и искренне хотел его видеть. Каким нарисовал того в собственной голове, в упор не замечая множества несостыковок, кажущихся такими привычными и правильными. Сейчас те, игнорируемые долгие годы, затираемые в собственном сознании, воинственно поднялись и ощерились, словно металлические зубья, мешая определению полной и достоверной картины, дающей ему истинное представление о шамане. Он более не допекает Шуру глупыми и легкомысленными вопросами. Разве что, ещё раз аккуратно интересуется про возможность исцеления несмотря ни на что горячо любимой медвежьей души, но вновь получает лишь односложный и твердый марийский ответ. Мурзина уже и без того все ему рассказала. И теперь выбор стоял лишь за самим памом, оказавшимся на одном из самых сложных жизненных распутий. Разве что, все же, сжаливается, коротко и тихо добавляя о том, что если шаману станет совсем паршиво, то пам всегда может привезти Николая к ней. И это обнадёживает так необходимо и окрыляюще, что в этот самый момент Егор снова вспоминает о том, что может дышать полной грудью. Ему всё ещё не хочется переваливать на посторонних людей, в общем-то, целиком и полностью свою ответственность, но, от этих слов, и впрямь, становится намного спокойнее. В случае чего, у него, хотя бы имеется железный путь к отступлению. И, все же, несмотря на это, Чудинов уже поклялся себе в том, что примет решение сам. И совсем не обязательно, что оно будет одобрено и безапелляционно принято самим шаманом. Они прощаются долго. Шура провожает их до машины, а Таня все никак не может наговориться с тёткой на прощанье, вольно и расслабленно щебеча то о том, то об этом, словно напрочь забывая о годах разлуки, изменивших их под самый корень. Егор наблюдает со стороны. С теплом и попеременно накатывающими волнами степенного умиротворения. И не сдерживает разочарованного вздоха в тот момент, когда ему приходится обнять Шуру в последний раз, после коротко сталкиваясь глазами, уверенно кивая мысленному посылу ведуньи. Они поняли друг друга даже без слов. Пам садится в машину, не забывая предварительно снять с нее защитную мажью "сигнализацию", и заводит мотор, дожидаясь, пока Таня погрузится следом, пряча сверкающие эмоциями глаза в лесной чаще за окном. Да, она все ещё боится быть слабой, и Егор лишь ободряюще, понимающе жмёт пальцы на хрупком девичьем плече, трогаясь с места и в считанные секунды оставляя смотрящую вслед Шуру за тем же поворотом, за которым от них ещё вчера скрылся Хромых. У пама складывается чувство, что это случилось давным-давно, далеко в прошлой жизни. А, может, оно, действительно, было именно так? Уже через пятнадцать минут, ближе к жутковатому даже в выглянувшем осеннем солнце Мурзино, телефон в кармане Егора оживает, беспрерывно вибрируя, словно полоумный. Ему приходится даже притормозить у обочины под недоуменный взгляд засмотревшейся в окно Тани, для того, чтобы отсмотреть всю навалившуюся кучу уведомлений, смешавшихся в один большой и невнятный комок. "Whats App", "Tik Tok", "ВКонтакте", ворох смс и пропущенных вызовов, отвлекающих пама от дороги, требовали длительного и вдумчивого изучения и отсеивания. Вот только Егора, в свою очередь, интересуют вовсе не рабочие чаты, скидочные купоны и наличие обновлений у мессенджеров. Его волнует лишь один конкретный контакт, засветившийся сразу и везде. Дядя Коля искренне пытался дописаться сразу и везде. Звонил целых восемнадцать раз, вызывая неконтролируемую и холодную дрожь, прокатившуюся по всему телу, скручивающую живот в нервном спазме. Ну, и что он ему скажет? Что в достаточно прогрессивном таежном поселке, даже при наличии интернета, спутникового и кабельного, за всю ночь так не появилось ни одного деления сигнала мобильной сети? Бред, в который не поверит даже он сам, чего уж говорить о сметливом и хитром шамане? Открывая последнее из всех сообщений, Чудинов ощущает, как вся кровь неумолимо отливает от лица, машинально и резко прижимая пальцы к похолодевшим губам, вызывая недвусмысленную реакцию Тани, подтолкнувшей его в плечо. - Эй, что там? - Взволнованный голос девушки в чувство, увы, не приводит. Пам только лишь прижмуривает глаза, и откидывается спиной на водительское сидение, растирая сомкнутые веки ледяными негнущимися пальцами. Приехали, блядь. - Дядя Коля в Кудымкар выезжает. По идее, уже часа через три там будет. Требует адрес. - Внезапно Егору становится так страшно, что сердце начинает колотиться в горле, словно бешенное, отдаваясь в уши и заглушая любой здравый голос мысли. Он искренне предполагал, что у него будет немного больше времени для того, чтобы успокоиться, прийти в себя и раскинуть мозгами по поводу всех дальнейших действий, вот только шаман, как и всегда, решил все сделать по-своему. Егор снова и снова перечитывает короткое и сухое сообщение, надеясь, что просто неправильно понял написанное, но, в очередной раз убеждаясь верному эффекту первого впечатления, кислит лицом и разворачивает голову к Ворониной, поджимая разбитые губы и неловко дергая углами рта. - Мне, определенно, пиздец. - Пам нервно проходится языком по пересохшим глубоким трещинам, все еще отдающими солено-медным привкусом, и резко теряет любое желание ехать дальше, словно надеясь отсидеться у Вовы до того момента, пока не схлынет горячий и первобытный шаманский гнев. - Ты больной, что ли? Наоборот хорошо, если он нас сам заберет. Хотя бы дергаться целый день не будешь, как припадочный. Если драть пластырь, то делать это сразу. А не по чуть-чуть, как мудак. Только мучений больше. - Таня хочет было отрезвляюще постучать паму по лбу, но, вспоминая о ночной травме, только лишь аккуратно накладывает ладонь на бритую макушку, ободряюще оглаживая бедовую голову и хмуря светлые и аккуратные брови. - Не чужие люди, Егор. Так что, ерунды не городи. Понял, да? Таня снова невольно успокаивает беснующуюся душу. Первоначальная паника, ударившая в кровь резким и неконтролируемым выбросом адреналина, начинает постепенно скатываться обратно, аккумулируясь во что-то более вдумчивое и рациональное, напоминающее отголоски уверенности, разливающейся по телу. Пам прикусывает саднящую губу, хмурится, глубоко вдыхая и выдыхая, и, наконец, кивает, коротко отписывая шаману адрес надиной бабушки. У него в любом случае имеется столько непроработанных и терзающих его вопросов, что на переваривание их и обличение во что-то вдумчивое и уверенное, не хватило бы и целой недели. А бегать от Николая, набираясь настойчивости и обязательного для предстоящего разговора хладнокровия, было бы одной из самых тупых и бесперспективных чудиновских идей. Не сам ли хотел припереть шамана к стенке, раскладывая перед ним набранный за последние сутки карт-бланш? И, все же, как бы ни была непоколебима первоначальная памская уверенность, сейчас ему все одно становится так волнительно и непокойно, что хоть обратно к Шуре поворачивай. Правда, вместо этого, Чудинов лишь снова заводит машину, и прибавляет скорости для того, чтобы попытаться опередить Николая, оказываясь в Кудымкаре хотя бы на полчаса раньше, чем он сам. Несмотря на очередную ограниченность во времени, они, все же, не забывают заехать на опорник к сонному и встрепанному Вове. Судя по его виду, прошедшая ночь не задалась не только у приезжих, но еще и у местного представителя исполнительной власти. Заливающий в себя крепкий и ароматный чай Хромой коротко и некрасочно рассказывает про обнаруженный на участке труп, про ночной пьяный дебош в Мызе, и про крупную аварию на трассе "Кудымкар - Сыктывкар". Оказалось, что Егору и Тане немало повезло в том, что Вова изначально показал им объездную дорогу до Мурзино, так как, по его словам, на главной все до сих было перегорожено сотрудниками ГИБДД еще с самой ночи. Чудинов пытается расспросить подробнее, но Хромых лишь неопределенно машет рукой, избегая лишней и выматывающей болтовни, и, уходит от темы, с живым интересом переключаясь на общие впечатления от встречи с Шурой, и на внезапно помятый чудиновский вид. Пам, в свою очередь, наконец, дорвавшийся до более-менее человеческого зеркала, рассматривающий множество ссадин, рассечений и припухший от удара нос, лишь коротко шипит Вове о том, что в очередной раз неаккуратно запутался в собственных ногах в темноте. Хромой лишь недоверчиво ведет бровями, внимательнее присматриваясь к потрепанному чудиновскому виду, но, тут же отвлекается на поддержавшую разговор, ничуть не врущую Татьяну, иронично заверившую Вову в том, что с Егором подобное случается чуть ли не каждый день. Ведь, и правда, он с самого детства наотрез отказывается водить дружбу с собственным телом. Егор понятия не имеет, в кого ему удалось уродиться таким неуклюжим, раскоординированным и неаккуратным к самому себе. То мизинцем о тумбочку зацепится до вывиха, то локоть о дверной косяк разобьет, то башкой об угол шкафа ударится, напрочь позабывший закрыть дверцу кухонного гарнитура. Тут даже не на что обижаться. Чудинов уже получился именно таким, и на третьем десятке ему катастрофически сложно переучивать самого себя. Да и, быть честным, уже и совсем не к чему. Живой, и то ладно. Вова, даже несмотря на утомленную физиономию и очевидную сонливость, не может не проводить приезжих гостей до поворота из Истомино. Собирает их в дорогу, словно родных, навязывая с собой большую клетчатую авоську с закрутками, парой кассет деревенских яиц, и большой, запотевшей бутылкой местного самогона, переданного специально для забывшего о родных землях Мурзина. Егор трет ушибленный затылок, осматривая щедроту сельской души, выразившейся в паре десятков килограмм с учетом стеклянной тары, и не устает поражаться местному люду. Очевидно, что Хромых относился к Косте куда более тепло, чем к простому наставнику и ментору, обучавшему его милицейским премудростям и перебору автомобильных двигателей. Судя по всему, именно тем и была обусловлена мгновенная смена тактики поведения в тот момент, когда Вова узнал, кем именно приходилась Мурзину Танюха. - Ну, люди приезжие, вы набирайте, ежели что. Рад был познакомствовать. Костику привет, пусть заезжает, разноглазый, не забывает. Скажите, что землю его охраняю, аки пес сторожевой. Так что, не грех бы и уважить собственным приездом. Так, чисто по-дружески. - Вова щурится от яркого, но холодного осеннего солнца, греет большие ладони в карманах засаленной старой куртки, подпирая плечом дверцу чужого "УАЗика", и попеременно глядит то на Таню, то на Егора, так, словно провожает в дальний путь старых и добрых знакомцев. Чудинов невольно снова и снова покупается на чужую искренность, улыбается, и протягивает Хромому покрытую ссадинами руку, вопреки всему крепко стискивая корявые пальцы в собственной ладони. Даже подтягивает участкового поближе, похлопывая Вову по узкой, ссутулившейся от груза ответственности спине. - Тоже был рад знакомству. Будет возможность - еще приедем. Костю с собой прихватим. Может, уже даже и выпьем. - Вообще, для пама такие обещания в редкость. Он всегда был отчаянным домоседом, привыкшим к шаманской ауре, выходящим из-под ее влияния только лишь при наличие веского повода в виде чьего-то дня рождения, или, редких среди его знакомых, свадеб. Они даже в гости старались звать сами, нежели чем ходить к кому-то на запланированные посиделки, оттого так странно ему собственное неожиданное желание вернуться в эти места в самое ближайшее время. - Вот, это уже дело. Только понапрасну не бреши, а то, я ждать буду. - Хромой стучит по плечу в ответ, и отпускает пама от пронизавшей его светлой энергетики, накрепко обнимая лишь тихо пискнувшую от неожиданности Танюху, пообещавшую вернуться во что бы то ни стало. Очевидно, за недолгое знакомство Вова успел купить собственной искренностью не только тонко чувствующего чужие души пама, но еще и Воронину, сам процесс выработки доверия которой к чужим людям был чрезвычайно долог и трудоемок. Они задержались бы еще, порасспрашивали бы участкового об их знакомстве с Мурзиным, о местной жизни в целом, о суевериях и сельских колдунах, но... время в очередной раз играло не на их руку. Старший Чудинов уже наверняка был на полпути к Кудымкару, а это напрямую означает то, что они не успевают уже ни при каких обстоятельствах. Егор проверяет уровень бензина в арендованной машине, автоматически плюсуя сразу десять минут для заезда на заправку, и спешит уже заранее, надеясь выиграть хотя бы пару минут для того, чтобы успеть забежать в квартиру и залезть в душ, смывая с себя следы неудавшихся ночных похождений. Вова машет рукой, искренне крестит напоследок, вызывая короткое и прохладное ворчание души где-то под ребрами, и фырчит стареньким мотороллером, разворачиваясь в сторону опорника, расходясь с рвущими когти приезжими, словно в море корабли. Почти бессовестно хороший парень, даже прикопаться не к чему. Стоит побольше расспросить о нем Мурзина по их возвращению в Пермь. Вот только, для начала, паму следует разобраться с внезапно назревшими трудностями, в лице злого, словно чудской бес, спешащего по его душу шамана. Им (паму) несказанно везет. То ли Николаю не посчастливилось встать в пробку на выезде из Перми, или, где-то под Краснокамском, то ли сам Егор гнал по трассе, словно сумасшедший, обгоняя все одиноко спешащие в Кудымкар автомобили, но, им, все же, удается оказаться перед надиным домом раньше, чем в поле зрения появился бы бордовый "Паджеро" шамана. Чудинов мысленно благодарит развидневшееся, необычайно высокое для осени, голубое уральское небо, и поспешно паркует арендованную машину как можно ближе к подъезду, вылетая из нее, словно пробка из бутылки с растревоженным теплым шампанским. Они забирают лишь рюкзаки, оставляя большую сумку истоминских подарков на заднем сидении "Патриота", не видя смысла таскать ту туда и сюда. Куда проще будет сразу переложить ее к дяде Коле, нежели чем переть ее на себе на третий этаж при отсутствии лифта, не предусмотренного домовой конструкцией. Надя и Вера Ивановна, даже несмотря на хорошую погоду, обнаруживаются дома. Еще с порога Чудинову мерещится едва уловимый запах травяного дыма и свечного воска, но, сейчас обращать на это внимания у пама попросту нет времени. Он коротко сверяется с мобильником, едва успев поставить его на зарядку до того, как тот безвозвратно потемнел экраном, будучи на последнем издыхании, и понимает, что времени на душ у него уже попросту не имеется. Николай подъезжает, и сухо просит встретить его во дворе без видимой на то причины, а пам, не привыкший к откровенному игнорированию шаманских просьб, не имеет никакого морального права оставлять это дело кому-то другому. Наде бы, конечно, только за радость, вот только Егор не собирается давать дяде Коле лишнего повода взбеситься на самого себя. Им, и без того, предстоит долгий, нервный и тяжелый разговор. - А чего с тобой случилось-то? - Заранее предупрежденная о ночном отсутствии, оттого совершенно не взволнованная Надя, любопытно интересуется из-за двери, тактично не мешая спешащему Чудинову переодеваться в чистые вещи, сумбурно путаясь в собственных ногах. Хорошо, что он взял с собой дополнительный комплект, словно чувствуя, что что-то в этой поездке может кардинально пойти не по намеченному плану. - И почему Николай за нами лично решил приехать? Сами объясните, или, мне начать настаивать? - В принципе, в голосе Ермоловой нет ни намека на надменное недовольство и затаенную претензию, но, Егор, все одно, старается молчать для того, чтобы не раздражаться на ни в чем не повинную Надежду, не имеющую никакого касательства к нависшим над ним проблемам личного характера. - Да, че тут объяснять? Чудинов, как обычно, в собственных ногах заблудился, а дядя Коля, видимо, серьезно взбесился из-за того, что мы на связь не выходили. Ты же ему ничего не говорила? - Таня меланхолично подпирает спиной коридорную стену по другую сторону двери, искоса поглядывая на суетящегося пама, натягивающего на себя чистую толстовку, и пулей вылетающего в коридор, разворачиваясь к отрицательно качающей головой Ермоловой, крепко прихватывая ее пальцами за узкие девичьи плечи. - Надь, про Шуру ему сама ничего не рассказывай. Типа, на кладбище поехали, стемнело, у мурзинского кореша остались. Поняла? - Егор внимательно всматривается в слегка удивленные, широко распахнутые глаза девушки, и терпеливо дожидается более-менее убедительного кивка, облегченно выдыхая, отпуская Надю и начиная поспешно обуваться. - Думаешь, что он не догадывается? Может, лучше с правды разговор начать? Так для всех проще будет. - В самом деле, Ермолова не была бы хорошей партией для шамана только лишь потому, что имела все предрасположенности к совершенно аналогичному, уничтожающему занудству. Если бы, при помощи каких-то невероятных и извращенных сил, им, все же, удалось бы сойтись, они с вероятностью в двести процентов попросту задушнили бы друг друга до смерти. Егор, в свою очередь, лишь тихо и коротко вздыхает, накидывая на плечи пропахшую костром куртку, и поглядывает на возведшую глаза к потолку Таню, постукивающую пальцами по локтю, очевидно, спокойно ожидающую развязки завязавшегося, совершенно бесперспективного разговора. - Я ему расскажу. Только сам. И позже. Если не от меня узнает - взбесится. А мне еще с ним жить. Ладно, я пошел. - Пам искренне старается не нервничать на излишнюю, врожденную честность Ермоловой, не забывая помнить об огромном количестве собственных недостатков, наверняка, крепко раздражающих окружающих его людей, и кивает на короткое пожелание удачи от Ворониной, выходя за дверь и быстро спускаясь вниз, опасно перепрыгивая сразу через несколько ступеней. На улице свежо, солнечно и по осеннему хорошо. Егор глубоко тянет в легкие прохладный уральский воздух, но, тем не отрезвляется, не обнаруживая глазами машину Николая, пользуясь случаем, и прикуривая от подаренной Вовой зажигалки, усаживаясь на покосившийся, покрытый въедливой ржавчиной металлический заборчик около подъезда. Он только сейчас вспомнил, что совсем позабыл прихватить с собой мобильник на тот случай, если старший Чудинов не найдет нужный адрес в местной глуши. Вот только этого ему не требуется, потому что уже через минуту он замечает до боли знакомый бампер, неспешно выруливающий из-за дворового поворота. Сердце неминуемо пропускает несколько ударов. Дергается, словно погибающее в агонии, сжимается, гулко проваливается в живот, охлаждая замершие внутренности, и также резко взлетает обратно, напоминая паму о том, что неплохо было бы снова начать пропускать в легкие необходимый кислород вперемешку с едким дымом. Впрочем, волной накрывший панический страх, оказывается беззуб и мимолетен. Накатывает также быстро, как и исчезает, стоит лишь ему встретиться с суровым, тяжелым, тлеющим глубокой яростью взглядом Николая, аккуратно заезжающего на импровизированное парковочное место через бордюр. Кажется, Егор волновался предстоящей встрече куда больше, чем сталось на самом деле. После мгновенной адреналиновой встряски, в душе и в голове устанавливается такая звенящая тишина напополам с искренней и упрямой уверенностью, что Чудинов даже не бросает сигареты, пусть и прекрасно зная, как сильно это раздражает пребывающего не в самом лучшем расположении духа колдуна. Он наблюдает за ним с холодной, искренней долей спокойствия. За тем, как тот глушит мотор, как степенно выходит, гремя ключами и молниями над опущенной головой, как неумолимо приближается, пробегаясь по паму сверкающими эмоциями глазами, отражающими в себе голубое и светлое кудымкарское небо. Егор молчит, как партизан. Даже не двигается навстречу, разве что, поднимается на ноги в тот момент, когда шаман оказывается совсем рядом, стремительно засовывая выворачивающуюся от долгожданной встречи наизнанку душу обратно под ребра. Если покидая дядю Колю, их совместная жизнь казалась ему такой кристальной и прозрачной, то теперь он не имеет ни малейшего понимания о том, что ждет их двоих уже в самом ближайшем будущем. В конце-концов, в эту минуту перед Чудиновым предстает уже совершенно другой человек. Шаман буквально пульсирует ощутимой в воздухе яростью. Жмет губы в плотную линию, заостряясь крепко стиснутыми от злости скулами, безапелляционно-коротким движением выхватывает из негнущихся пальцев сигарету, щелчком отправляя ее в рядом стоящую урну, и также коротко замахивается раскрытой широкой ладонью, не в силах сдержать самого себя. Егор даже не дергается. Не жмурит глаз, не поджимает плечи, и не старается уйти в сторону, лишь упрямо вскидывая подбородок, шумно фыркая, и не разрывая тяжелого зрительного контакта с лезущим наружу Ошем. Он прекрасно видит, как медведю хочется пустить в ход физическую силу. Каждой клеткой собственного тела Егор ощущает неумолимое желание Николая если не разорвать на сотню маленьких памов, то, хотя бы накрепко приложить тяжелой и большой ладонью по непослушной бритой голове, в очередной раз показывая свою абсолютную силу и непоколебимое влияние. Оттого только молчит, упрямо выдерживая замерший, затянувшийся в моменте эмоциональный поединок, даже не смотря на застывшую в воздухе, подрагивающую шаманскую руку, так и не решившуюся закончить начатое мгновением ранее. - Я чуть с ума не сошел, ты это понимаешь, или, нет? - Хриплый, глубокий, надломленный голос дяди Коли внезапно и безжалостно бьет по рецепторам, заставляя пама отмереть от накрывшего его стазиса, и встрепенуться, коротко поджимая губы, сводя брови, ощущая, как все та же рука с горячей и почти тактичной аккуратностью мягко ложится на ушибленный загривок, плавно соскальзывая ниже под ворот куртки. Как сильно он не хотел бы, Егор все еще не может обманывать самого себя, понимая, что все его тело мгновенно реагирует на такое нехитрое, но, бьющее прямо в цель прикосновение, сбрасывая нервное оцепенение, и снова разворачивая глубоко спрятанную от медведя душу, широким жестом раскладывая ту перед ним без какой-либо защиты. Николай тяжело, глухо вздыхает, наклоняясь ниже, и накрепко упирается сморщенным от волнения лбом в лоб Чудинова, мягко перебирая обжигающими пальцами, оглаживая беззащитно-голую шею и гудящую, буйную бритую голову. Пам и рад бы оказаться к этому беспристрастным, да вот только собственные эмоции выдают его с потрохами. Он шумно и судорожно выдыхает вне всякого контроля, жмурясь, и порывисто, слепо тычась навстречу Ошу, сжимая руки в кулаки для того, чтобы не пустить их в ход на глазах у всего двора. Егор жадно, глубоко втягивает в себя родной и любимый до дрожи запах, слушает сбитое шаманское дыхание, самой кожей ощущает, как тот, в свою очередь, внимательно принюхивается к нему самому, неосознанно прикусывая нижнюю губу, и очень хочет оказаться еще ближе. Даже несмотря на все произошедшее, ему физически не хватало шамана рядом с собой. Тоскливо томило отсутствие его рук, его губ, запаха, взгляда, голоса и сшибающей с ног колдовской энергии, пронизывающей каждую клетку тела. Сейчас же вся бессознательная скорбь о необходимой разлуке стирается напрочь, выжженная мягкими, почти ласковыми поглаживаниями шершавых пальцев, пускающих по спине толпу чувственных мурашек. Вот только как бы не желалось паму снова броситься с головой в этот бездонный и утягивающий омут, ему следует помнить о том, что случилось в последние дни. Как стоит учитывать и тот факт, что любопытных носов в кудымкарских дворах хоть отбавляй, и это неумолимо приводит Чудинова в чувства, заставляя отстраниться, лишь коротко отершись лбом о переносицу дяди Коли напоследок, молча отходя от него в сторону обшарпанного подъезда. Что он может ему сказать? "Привет, извини, что заставил волноваться"? Даже звучит, как бред. Проговаривать это вслух и вовсе смерти подобно. Чудинов затылком ощущает полный многочисленных вопросов взгляд колдуна, и быстро набирает простой на запоминание код, открывая замок, и пропуская шамана в глубину темного подъезда вперед себя. В ноздри снова резко ударяет заученный наизусть, будоражащий сознание запах Николая. Егор шумно принюхивается, шало прикрывая закатившиеся глаза, словно наркоман, дорвавшийся до необходимой дозы, и в очередной раз решается на необдуманность, едва дождавшись, пока тяжелая и массивная дверь глухо грохнет о подвешенный под доводчиком магнит. На первом этаже темно, как в Вакрамеше. Мрачно, сыро, пахнет нафталином и советской древностью, и, к большому счастью, нет ни единой души. Егор, до сего ничего подобного не планирующий, нагло пользуется сложившейся ситуацией в моменте, внезапно перехватывая колдуна за воротник куртки, коротким и стремительным движением разворачивая того к себе. Он успевает заметить только недоуменный, отчасти, растерянный взгляд шамана, перед тем, как, окончательно потеряв самого себя, накрепко впиться саднящими губами в приоткрывшиеся от немого удивления губы Николая. Привычная чувственная мягкость все еще не может ужиться в паме, бесновато соседствуя с полученными за последние сутки эмоциями, оттого тот и целует так, как не целовал, наверное, никогда до этого. Резко, крепко, грубо, глубоко, почти болезненно, прихватывая шамана за густые темные волосы на затылке, порывисто стискивая их в пальцах. Егор теряется в собственных ощущениях. Целует сумасбродно, взбалмошно, агрессивно и хищно, то и дело коротко подцепляя кромкой зубов горячие и не сопротивляющиеся колдовские губы. Ему до безумия хочется укусить как можно сильнее. Так, чтобы глубоко, так, чтобы до самой колдовской крови, чтобы понял и почувствовал, каково самому паму сейчас, растерянному, удивленному и разбитому на части, но, даже несмотря на бушующую бурю в груди, все еще не может этого сделать. Лишь сильнее жмет пальцами темные пряди, и целует жадно, яростно, до боли плотно вжимаясь губами в желанные губы, ощущая, как из снова открывшихся рассечений начинает сочиться соленая и теплая кровь. Опешивший от напалма эмоций Николай про собственную инициативу вспоминает не сразу. Подставляется, приоткрывая рот, клонит голову ниже, горячо и шумно выдыхая воздух через ноздри, и с какое-то время безапелляционно позволяет паму вести эту странную, неизведанную ранее игру. А когда, все же, одумывается, пытаясь перехватить роль ведущего на себя, порывисто обхватывая крепкими руками за бока, и резко дергая ближе к себе, неумолимо запускает в чужой голове обратный процесс. Егор открывает зажмуренные глаза, упираясь ладонью в крепкую медвежью грудь, и отстраняется от таких желанных сейчас губ, крепко прихватывая шамана пальцами за скулы снизу. В полумраке родные глаза переливаются сотнями заметных лишь колдуну бликов. Егор видит в них глубокую долю тайного желания вперемешку с откровенным удивлением, бьющим по рецепторам куда сильнее, чем любимый запах, впитанный самой кожей. Пам шало проходится языком по собственным губам, всматриваясь в потемневшие шаманские глаза, выравнивая дыхание и набираясь сил для того, чтобы оторваться от медведя целиком и полностью. - Я тебя не узнаю. - Николай низко хрипит, тяжело, шумно дышит, вопросительно, отчасти, пораженно всматриваясь в сверкающие в темноте глаза пама, ненавязчиво требуя от него ответа, но Чудинов вместо этого лишь с нажимом проходится большим пальцем по приоткрытым губам шамана, стирая перепачкавшую их древнюю чудскую кровь. В скудном свете та кажется совсем бурой. Такой органичной, словно ей испокон веков нашлось то самое место на чужой коже, застывая на ней темными потеками. Еще никогда Егору так не хотелось наплевать на все общественные запреты, с головой забываясь в таком чужом, но все еще таком горячо обожаемом шамане, требуя у того взять его прямо здесь и прямо сейчас. Пам снова неосознанно подтягивается ближе, приоткрывая рот, жадно втягивая в себя шумное дыхание Николая, но, резко вспоминает о том, что от любой их связи им обоим станет только хуже. И о том, как Ош самолично пообещал знакомому темному колдуну принести его в жертву общей магии тогда, когда тому настанет нужное время. - А я тебя, похоже, вообще не знаю. - Пам тихо, отчасти горько выдыхает в родные губы почти на самой грани слышимости, болезненно жмурясь, коротко оглаживая шамана по небритой щеке ладонью, и отстраняясь также резко, как притянул к себе до этого, полностью разрывая с ним любой контакт, оставляя того в ощутимом в сыром воздухе первобытном неведении. Егор старается встряхнуться, игнорируя собственное имя, настойчиво слетевшее с любимых губ, ударившееся в затылок, и с грохотом отскочившее на лестничные ступени. - Пойдем. - Чудинов упрямо машет Николаю рукой, цепляясь за ободранные перилла и устремляясь на второй этаж, стараясь как можно быстрее пропасть из поля видимости выворачивающих наизнанку голубых глаз. Как бы ни было больно, тоскливо и тяжело - пока они не решат все накопившиеся за многие годы вопросы, Егору лучше бы больше не проявлять собственной слабости. Особенно, если не забывать о том, что от самого себя медвежьему шаману с каждым новым вздохом становится все хуже и хуже. Подъем на третий этаж кажется Чудинову тяжелым и бесконечным. Он торопится так, как только может, и, все одно, застревает в резко развернувшемся вокруг междумирье, пожирающем любое ощущение истинной реальности, словно в топком болоте. Ему мерещится, что ступени не имеют конца, уходя вовсе не на крышу дома, но под самые облака, теряясь в них и уводя все выше и выше. Пам слышит, как Николай позади него прибавляет в шаге, пытаясь догнать, так и не дождавшийся более-менее внятного ответа на терзающие его вопросы, и едва не срывается вниз перед нужной лестничной клеткой, оступаясь, проскальзывая подошвой кроссовка по вытершемуся еще пятьдесят лет назад серому камню. Сердце замирает от мимолетного страха, заставляющего с силой уцепиться за ржавые, острые перилла, удерживая равновесие, и, тем самым, мешает паму вырвать такую необходимую для него фору, позволяя шаману догнать себя, мощным и волевым движением перехватывая сильными пальцами за запястья. - Это что, блядь, за догонялки такие? - Николай шипит тихо, недоуменно и яростно, накрепко стискивая в ладонях жалко занывшие под напором кости, порывисто прижимаясь со спины, и шумно дыша в затылок от переливающихся через край эмоций. - Я уже не в том возрасте, чтобы, сука, в таких играх участвовать. - Шаман горячо, зло хрипит в ухо, неумолимо пуская по телу волну неконтролируемых мурашек, заставляя прижмуриться и крепко сомкнуть зубы, ощущая нервный скрип чужой челюсти, лишь волей случая не сомкнувшейся сейчас на бьющейся в волнении артерии. - Заметь, я уже даже про твой внешний вид ничего не спрашиваю. Об этом позже поговорим, даже не рассчитывай, что я все спущу на тормозах. Сейчас меня интересует, что, нахрен, происходит в твоей упрямой голове?! - Ош с присущей медвежьей грубостью теснит его в сторону, ощутимо и крепко вдавливая в холодную стену подъезда всего за одну ступень до нужной квартиры, снова перехватывая настырно вывернутые из чужой хватки запястья, вжимая те в серый камень за его спиной. Егору не больно. Разве что горячо от шершавых ладоней, волнительно от сурового, строгого взгляда голубых глаз, перекрывших любой возможный обзор, и до безвольной тошноты страшно от невозможности рассказать колдуну все и сразу. - Дядь Коль, тут, вообще-то, соседи. - Пам бесполезно рвется вперед, в попытке выкрутиться из крепких рук, но, не может приложить к этому полных усилий, понимая, что любое неосторожное движение на крутой лестнице может привести их обоих к непоправимым последствиям. - Плевать я на них хотел. Я тебя спрашиваю, какого хера происходит? - Шаман яростнее жмет к стене, чертя разодранными костяшками по шершавой грунтовке, и лишь уловив тихое шипение, не удержанное за плотно сжатыми зубами, одумывается, приходя в себя, и отпуская пама, упираясь ладонями по обе стороны от его плеч. Егор не знает, что говорить здесь и сейчас. Он точно представляет, что скажет Николаю в тот момент, когда за ними, наконец, закроется дверь чудиновского дома, но, в эту самую секунду, когда из любой квартиры может выйти совершенно незнакомый человек, теряется совсем. Опускает глаза на вновь кровоточащие запястья, нервно растирая их ладонями, и хмурится, пытаясь найти вдумчивое оправдание собственному необычному поведению. - Давай мы дома обо все поговорим, окей? Здесь не лучшие время и место. - Пам снова начинает злиться. Тихо, тлеюще, вторя яростным эмоциям колдуна, сжимая губы в плотную линию и поднимая взгляд на Николая, уверенно, но мягко подталкивая того пальцами в грудь. Он понимает, что ведет себя так, словно получил бесноватого подселенца в виде той же икотки, но, поделать с этим ничего не может. В голове будто установили старенькие и скрипучие детские качели, перевешивающие то в одну, то в другую сторону. Он до безумия хочет забыть обо всем услышанном и увиденном ранее, хочет затереть это в собственной памяти, снова принимая дядю Колю, как и прежде, но... конструкция вновь и вновь упрямо тянет его на другую сторону. На сторону непонимания, злости и обиды за безапелляционное распоряжение собственной душой и многолетнее молчание, нарушать которое шаман, судя по всему, не планировал. - "Окей"? - Николай нервно вскидывает брови, балансируя на грани собственного раздражения, но, все же, уступает невнятному и скачущему состоянию пама, фыркая и качая головой, отстраняясь от него и снова пробегаясь внимательным и цепким взглядом по рассаженной физиономии. - Ну, "окей". Только, учти. Я тебя за все спрошу. - Шаман пытается пугать, вызывая только тихий и раздосадованный вздох вместе с выступившей кислотой на языке, и отступает, кивая Чудинову головой в сторону лестничной клетки, пропуская его вперед себя. Егор не медлит, на всякий случай поглядывает под ноги, чтобы не оступиться вновь, и, открывает незапертую дверь квартиры, из которой в ноздри снова ударяет смесь самых различных запахов. Ош и сам принюхивается, шумно, внимательно, хмурясь и пытаясь распознать витающие в воздухе отголоски магии, и, неожиданно смягчается лицом, придерживая дверную створку, мягко подталкивая пама в спину, чтобы не стоял столбом на пороге. Первым делом их встречает взволнованная, старающаяся не играть лицом, вылетевшая в коридор Надя. Егор раздевается, уступая место ничуть не смущенному повышенным вниманием шаману, замечая, что за то время, что он отсутствовал, Ермолова успела навести легкий девичий марафет. Оно и не удивительно. Перед Николаем всегда хочется казаться несколько лучше. Даже самому паму было совестно за свой внешний вид, не приведенный в порядок, а тут влюбленная по уши девушка... Егор старается не отсвечивать эмоциями, цепляет на себя непробиваемую беспристрастность даже тогда, когда Надя крепко обнимает шамана за шею, прижимаясь ближе и тычась губами в небритую скулу. Только коротко кивает дежурившей Тане, внимательно оценивающей общее состояние Чудиновых, ободряюще дергая углами рта, представляя "отчима" Вере Ивановне, искренне радующейся любым пришедшим гостям. Им, в общем-то, изначально не хотелось задерживаться, но надина бабушка, кажется, имеющая врожденный дар, умеет уговорить кого угодно. Они раздвигают стол, помогают накрыть то ли поздний завтрак, то ли ранний обед, пока Егор усердно пытается избавиться от острого чувства смущения, навалившегося на него с головой. Среди собравшихся о них знает только лишь Воронина, но, сейчас Чудинову кажется, будто в курсе сразу все. Оттого старается быть максимально незаметным, отмывая в ванной кровь с рук и лица, без посторонней помощи бинтуя запястья для того, чтобы не отвлекать остальных не самым приятным внешним видом. Он, в общем-то, не голодный. Присутствует за столом, скорее, из вежливости, изредка посматривая на очарованную присутствием Оша Ермолову, распустившуюся нежным цветом, словно утренняя летняя лилия. Вера Ивановна забалтывает колдуна, как наиболее приближенного к ее возрасту, интересуется про пермские цены, жалуется на здоровье и отсутствие должного социального обеспечения, а Егор лишь наблюдает со стороны, пространственно улыбаясь, всерьез думая о том, что, при случае, Николай весьма органично вписался бы в эту семью. Да, пусть Надя и отличается равным ему занудством, педантичностью и скрупулезностью, но, может, оно и к лучшему? Почему-то сейчас паму кажется, что самым безболезненным исходом для них обоих будет попросту отпустить дядю Колю, давая Ермоловой возможность в полной мере пустить в ход свои яркие женские чары. Егор уже давно заметил, что Николай относится к девушке с большой долей тепла, совсем не такого отеческого, что испытывал по отношению к той же Тане. Возможно, что если бы не присутсвие пама, у них, и впрямь, могло бы что-нибудь получиться. От собственных несвойственных, но, невольных мыслей, становится так паршиво, что к горлу подкатывает холодный и липкий ком. Чудинов молча раздувает ноздри, запивая противные ощущения обжигающе-крепким самогоном, а тот, в свою очередь, кисло-сладким айвовым компотом, вопросительно вскидывая брови на короткий, но строгий взгляд, брошенный в его сторону шаманом. - Да что ты, Николай, пускай пьют, пока молодые. Сам-то не отказался бы, коли за рулем бы не был? - Вера Ивановна похлопывает напрягшегося колдуна по предплечью, выхватывая того из отеческого недовольства, и благородно спасает пама от очередного тяжелого зрительного поединка. Если девчонки пригубили чисто символически, то Егору, даже несмотря на раннее время, очень хочется закинуть в себя еще хотя бы пару стопок, для того, чтобы, наконец, отпустить сконцентрировавшееся внутри нервное напряжение. - Ну, не с самого же утра накидываться. - Ворчание дяди Коли под светлым влиянием надиной бабки выглядит, скорее, дежурно, нежели чем по-настоящему сурово, и это уже само по себе позволяет Чудинову расслабленно и тихо выдохнуть через нос. Может, виной тому ударивший по уже переварившему ранний завтрак желудку алкоголь, бросившийся в кровь, но это, в любом случае, всяко лучше разразившейся между ними нервной и холодной войны. - Как говорят, знаешь? С утра выпил - целый день свободен. Молодость, она ведь какая? Пролетит, и не заметишь. Пусть безобразничают, пока хочется. Я вот как думаю. - Баба Вера еще по первому впечатлению показалась Егору мудрой и рассудительной пенсионеркой, а теперь ее слова и вовсе стали отдавать глубоким философским смыслом, осознать который им троим предстоит лишь как минимум лет через десять. Пам старается более не закапываться в собственных мыслях, участливо подставляя стопку под новую порцию алкоголя, отпуская и себя, и сложившуюся ныне обстановку на тотальный, пусть и временный самотек. Кардинально поменять собственную жизнь он еще успеет, ведь для этого им, для начала, хотя бы придется добраться до дома. А, судя по настрою Веры Ивановны, задержаться им придется еще как минимум на несколько часов. Собственно, так оно и случается. Пользуясь случаем, бабушка Нади искренне и по-матерински просит собравшихся в доме мужчин помочь ей в быту. Подтянуть подтекающие краны, зафиксировать расшатавшийся со временем карниз в большой комнате, подкрутить петли на дверцах шкафов, и о прочих мелочах, отказывать в которых гостеприимной старушке было бы подобно смертному греху. Егор, даже несмотря на обуявшее от спирта ощущение эйфории, участвует бодро, здраво и полноценно. Дядя Коля, несмотря на все мажьи премудрости, сызмальства обучал его, в первую очередь, быть мужчиной как в эмоциональной, так и в бытовой сфере, оттого все эти отвертки, гаечные ключи и сантехнические премудрости не пугают его, как не вводят в дисбаланс и большинство его пермских сверстников. Это в столице Родины, быть может, поступившие на бюджет в МГУ и понятия не имеют о том, с какой стороны следует взяться за молоток. В их же краю особенных изысканий местную молодежь не ожидало. Здесь приходится уметь, делать и выживать в условиях небольшого выбора работы и отсутствия пафосной суеты, присущей центровым городам России. Они заканчивают уже через пару часов. Перепроверяют сделанную работу под одобрительный и благодарный взгляд пенсионерки, и решают начать собираться в дальнюю дорогу. Думающая поначалу задержаться до автобуса Надежда, все же, поддается уговорам Веры Ивановны, переживающей за одиночные ночные разъезды внучки. Несмотря на уже оплаченные билеты на вечерний рейс, куда безопаснее и удобнее будет добраться до Перми с проверенным и знакомым человеком. В общем-то, оказывается совершенно права. Пара лишних часов не решит судьбы и не покроет давнюю разлуку даже при всем имеющемся желании. Надя, пусть и с глубокой долей тоски в красивых девичьих глазах, понимает это, с тяжелым вздохом собирая вещи в небольшой городской рюкзак. Егор не забывает отзвониться Игорю, хозяину "Патриота", обговаривая незапланированный момент с перепарковкой автомобиля, покрывая лишние неудобства накинутыми сверху рублями, переброшенными на чужую банковскую карту. Следовало бы сделать это раньше, потому как теперь им придется дожидаться владельца авто, понимая необходимость проверки арендованного транспорта на предмет возможных повреждений. Если того не устроит состояние "УАЗика", придется добавлять уже наличными, но, Чудинов был максимально осторожен, оттого искренне надеется на отсутствие лишних вопросов от Игоря. Тот, к слову, не заставляет себя долго ждать. Оказывается по адресу уже через полчаса, осматривая машину со всех сторон, заглядывая под капот и в салон, удовлетворенно кивая, и принимая от Егора ключи, многозначительно и молчаливо поднимая брови, ощущая от пама устойчивый запах крепкого местного самогона. Немного не рассчитал обстоятельства, тут уж поделать нечего. Повезло, что мужик оказался спокойный и понимающий, не решившийся закатывать истерик из-за нарушения обговоренных заранее обязательств, закрывая глаза на неудобства за несколько лишних тысяч, поступивших на собственный счет. Кудымкар провожает их на положительной ноте. Разгулявшаяся осенняя погода радует солнцем и бескрайним голубым небом, а сборы приятно удивляют отсутствием любой нервозности, сумбурности и суеты. Они ничего не забывают, не возвращаются, попрощавшись с Верой Ивановной на пороге квартиры, заранее посмотрев наличие пробок по навигатору, прикидывая примерное время прибытия в Пермь. Егор больше не цапается с дядей Колей, а шаман, в свою очередь, со спокойным принятием оставляет все выяснения отношений до дома, помогая пристроить большую сумку от Хромого в багажник, и даже не отмечаясь привычным раздражением по поводу обязательного чудиновского перекура перед дорогой. В машине этим заниматься ему все одно не позволено, да и по приезду им обоим будет совершенно не до этого. Пам предусмотрительно пускает Ермолову на переднее сидение, помня о том, как плохо та переносит поездки любого типа, мучаясь тошнотой и неумолимо зеленея до состояния огородного кабачка. Да и им самим, в общем-то, неплохо бы побыть на некотором расстоянии друг от друга для того, чтобы не играть в молчаливые переглядки, создавая в машине напряженно-холодную атмосферу возникших необговоренных сложностей. Пам солгал бы, говоря о том, что покидает здешние места с легким сердцем. Напротив, с глубоко затаенной тоской всматривается в окно, упираясь локтем в дверцу и прижимая перебинтованные костяшки к разбитым губам. Возможно, что состояние целительного неведения, в котором Егор пребывал до этих выходных, не перевернуло бы с ног на голову всю его жизнь, кажущуюся такой ясной и понятной, словно математический пример из начальных классов. Но, в противном случае, ему так и не удалось бы узнать о том самом выворачивающим наизнанку факте того, что он уже достаточно продолжительное время неосознанно, но неотвратимо губит шамана собственной древней чудской силой. Незнание о наличии глубоко спрятанных под водой острых камней, несомненно, было бескрайне бесценным, теплым и уютным, не будоражащим душу, и мягко укрывающим пама теплым коконом спокойствия и гармонии, но... полученные им сведения напрочь перебивают все возможное желание скрыться от проблем и спрятать голову глубоко в панцирь. И, если им придется, волей случая, кардинально изменить всю их дальнейшую жизнь, то, что уж тут поделать? Значит, так тому и быть.