Кровь шамана

Несмотря на все произошедшее, буквально выворачивающее нутро наизнанку с медвежьей безжалостностью, Егору все-таки удается уснуть. Видимо, свежий воздух, выжигающие подчистую эмоции и умиротворяюще-потрескивающий рядом костер, сыграли свою роль, убаюкивая подсознание и погружая его в такое необходимое, пусть и нервное, обрывистое забвение. Даже несмотря на шурины травы, щедро всыпанные в котелок с чаем, на крепленый пуро и на светлую энергетику мощного колдовского места - паму снятся яркие, алогичные и тревожные сны. Слабая человеческая психика оказывается сильнее мощной чудской магии, заставляя Чудинова то и дело переворачиваться с одного бока на другой, ощущая горячую липкость под одеждой из-за выступившей на теле испарины. Он пытается вынырнуть из душного марева цветных и пестрых видений, но, делая глубокий вдох, снова невольно погружается обратно, перебирая в бессознательном все картины прошлого и грядущего будущего, извращенно скорректированные осевшим в крови острым страхом за шаманскую жизнь. В этот раз обшарпанные детдомовские стены снова идут мелкой рябью, и внезапно оборачиваются глухой и сырой лесной чащей. Егор всматривается в пространство между деревьями, щурясь и напрягая колдовское зрение, слыша до дрожи родной голос, доносящийся из темноты. Оттуда, куда не добивает даже подбодрённый древней силой магический взгляд. Пам с силой трет лицо ладонями, отгоняя напавший на сознание морок, но, когда отнимает те от лица, наконец, замечает замерший меж деревьями едва различимый, но узнаваемый силуэт Николая. Он снова зовет. Настойчиво, строго, безапелляционно, и машет рукой, призывая следовать за ним. Чудинов коротко оборачивается на потрескивающий позади себя костер, так усердно подсунутый ему подсознанием, требующим остаться в безопасности и не блуждать в бескрайних дебрях собственной фантазии, вот только любопытство снова оказывается многим сильнее здравости памского голоса, на периферии стучащегося в рассудок. У него уже имеется опыт скитаний в изощренных и запутанных лабиринтах собственных снов, оттого колдун так уверен в том, что не заблудится и сегодня. - Егор! Идем. - Дядя Коля внезапно оказывается нестерпимо-близко, почти вплотную, пугая до немоты, заставляя вздрогнуть и прижать ладонь к груди, восстанавливая дыхание. Егор успокаивает взбесновавшееся сердце, всматривается в любимые черты лица, и с удивлением отмечает, что шаман в собственной голове в пару мгновений скинул с себя сразу лет пятнадцать. Он все также молод, как и тогда, в их самую первую встречу, и пам уже было завороженно тянет руку для того, чтобы ощутить изменения на тактильном уровне, но Николай, вопреки всему, лишь резко отворачивается, шустро устремляясь в сырую лесную чащу. - Пошли, я сказал. - Шаман подгоняет, а Чудинов лишь недоуменно жмет плечами, прибавляя шагу и стараясь поравняться с дядей Колей, явно уступая ему и в бодрости, и в скорости. Ноги будто нарочно заплетаются едва ли не в каждой торчащей из травы коряге, но он все одно пытается не отставать, формируя волнующий его вопрос, обрекая тот в негромкие слова. Отчего-то в междумирье, на тончайшей и едва ощутимой границе истинного и бессознательного, ему становится нестерпимо-тяжело говорить. Но, сейчас фразы на удивление даются так легко, что можно не прилагать к этому ровным счетом никаких усилий. - Мы куда идем? - Дядя Коля слишком быстрый. Стоит лишь паму догнать шамана, стараясь заглянуть в непривычно-молодое лицо, как тот вновь прибавляет шагу, внезапно оказываясь на пару метров впереди. - Не задавай ненужных вопросов. Скоро сам все увидишь. - Николай резко петляет в сторону, уводя за собой, а паму на мгновение чудится отголосок разорванного пространством эха где-то далеко позади себя. Егор притормаживает, разворачиваясь и внимательно прислушиваясь, напрягая барабанные перепонки, и в повторившемся отзвуке ему мерещится звонкий шурин голос, настойчиво зовущий колдуна обратно. - Ты слышишь? - Чудинов оборачивается на шамана, вскидывая брови, кивая головой в сторону едва различимого зова, но тот лишь угрюмо хмурится, темнея молодым и почти бессовестно-красивым лицом, возвращаясь к паму для того, чтобы уверенно и крепко перехватить того за рукав плотной толстовки. - Не откликайся. Пошли. - Юный шаман безапелляционно тянет глубже в лес, а Егор не видит смысла ему противиться, разве что, искренне и порывисто пытается перехватить такого близкого сейчас Николая за запястье. Очевидно, ему настолько не хватает Чудинова рядом с собой в реальности, что он уверенно рисует его в собственной голове, чтобы утолить тянущее чувство непривычной разлуки. Однако к его собственному удивлению, тот усердно избегает любого контакта, упрямо уворачиваясь от цепких пальцев пама, и петляя снова, окончательно запутывая чудиновское сознание. Пам перестает соотносить сон с реальностью. Все происходящее будто бы неумолимо слилось в одну абстрактную картину, перемешивая между собой явь, и больную, воспаленную чудскую фантазию. Шаман стремительно перемещается между сырыми деревьями, а Егор на машинальном уровне старается догнать его, ощущая, как тяжело и устало начинает колотиться в груди пусть и молодое, но истощенное эмоциональными выбросами сердце. - Дядь Коль, притормози чуть-чуть. Я... устал уже. - Чудинов, не привыкший к продолжительным физическим нагрузкам, останавливается, тяжело дыша, прислоняясь плечом к стволу толстой и раскидистой ели, тем самым вызывая лишь кривую усмешку внезапно омолодившегося шамана. Тот, и впрямь, внимает просьбе и притормаживает. Но только лишь для того, чтобы вернуться, прихватывая за локоть, и уверенно тянет к себе, выводя Егора к образовавшемуся меж деревьями просвету, подводя к самому краю внезапно разверзнувшегося перед ними оврага. - Смотри. - Ош говорит твердо и спокойно, и паму приходится прижмуриться, растирая воспаленные веки пальцами, фокусируя размытый взгляд на открывшейся перед ним картине. Если честно - очень красиво. Буквально до той самой романтики, отношения к которой Егор никогда не имел. С верхней точки открывается полный обзор на раскинувшийся перед ними пейзаж, дополняемый узким, но стремительным лесным протоком неизвестной Егору речушки. Может, приток Камы, может... да, пес его знает. Наряду с романтикой, Чудинов никогда не был силен еще и в географии. Он просто всматривается в не имеющую конца и края таежную природу, прислушиваясь к шумному и звонкому ворчанию быстрого и холодного потока, резво перепрыгивающего с камня на камень, и прихватывает зубами нижнюю губу, устремляя глаза в усыпанное гроздьями малоизвестных ему созвездий бархатно-черное ночное небо. - Смотрю. Красиво, вообще-то. - Егор отчетливо знает лишь Орион и Большую Медведицу, и сейчас невольно ищет их взглядом на кристально-чистом небосводе, снова неосознанно протягивая руку, наконец, выхватывая нужный момент, и касаясь самыми кончиками пальцев запястья шамана, стоящего рядом. Мир внезапно и стремительно меркнет перед глазами, а в сознании оглушающе-громкой сигнализацией включается неконтролируемая, животная тревога. Пам отскакивает в сторону, словно от мощного удара током, подтягивая к себе обожженную и всматриваясь в Николая расширившимися от удивления глазами. - Ты кто такой?! - Неизведанный, смертельно-холодный лед чужой керамически-гладкой кожи заставляет очнуться и взглянуть на ситуацию совершенно иным взглядом. Даже несмотря на нереалистичность происходящего, пам никогда не допускал в свое личное междумирье посторонних, ограничиваясь лишь собственной разгулявшейся фантазией. Однако вместо изученных вдоль и поперек персонажей, порой, и впрямь умеющих привести колдуна к необходимому решению, Чудинов видит лишь опасного и незнакомого чужака. - Ты кто, сука, такой, я тебя спрашиваю?! - Егор порывисто разгорается засверкавшими в полумраке глазами, осветившими бледное и безжизненное лицо прекрасного и молодого, но, внезапно-чуждого дяди Коли, нервно и бесчувственно дергающего углом рта. - Добро пожаловать в мой мир, пам. - Внезапно раздается не в пространстве, но в самой голове, в тот самый момент, когда силуэт перед ним исчезает от короткого движения век, а в спину словно ударяет тараном, заставляя споткнуться и инерционно податься вперед, к самому спуску в крутой и каменистый овраг. Егор выхватывает чужеродное присутствие лишь сейчас, самым краем сознания, в тот момент, когда ощущает внезапно разверзнувшуюся пустоту под ногами. Как бы он ни старается, ему так и не случается удержать равновесия, срываясь вниз к реке, не среагировав вовремя и так и не схватившись за торчащие из земли массивные древесные корни. Он успевает подумать лишь о собственной наивной и беспечной легковерности, прежде чем из груди окончательно выбивает весь дух, а затылок крепко прикладывается о выступающий из пригорка булыжник, теряя окончательную связь даже с потусторонней и фантазийно-выдуманной реальностью. В голове шумит, словно в вентиляционной шахте. Звон в ушах мешает сосредоточиться, а тянущий тупой болью затылок вовсе не способствует запуску логического экстремального мышления, но, даже несмотря на это, древние чудские рефлексы все одно возвращают его в сознание с почти космической скоростью. И где эти рефлексы, мать их, были, когда недружелюбный некто подло подтолкнул его в спину?! Только сейчас, ощущая сырую и теплую влагу, переполняющую ноздри, носоглотку и ротовую полость, пам понимает, что не спал ещё с самого начала. Порывисто садится, упираясь рассаженными ладонями в мокрую гальку на узком берегу, и внимательно осматривается по сторонам, поднимая взгляд на крутой откос, на котором стоял ещё совсем недавно. Да, летел он, наверняка, как в крутом американском боевике, вот только сейчас Егор ощущал себя героем совершенно другого кино. А точнее - очередного малобюджетного российского ужастика, которые даже в перерывах между рекламой на "Пятнице" невозможно смотреть без яркой и ироничной долей юношеского скептицизма. Интересная штука - жизнь. Сначала ты сидишь на диване, хлопая себя по лбу, и поражаясь откровенной глупости главного героя, заходящего в заброшенный дом из-за постороннего шороха, а чуть позже... упираешься сбитыми коленями в острые камни, сплевывая в сторону горячую и соленую кровь, растирая разбитый нос содранными и испачканными в земле костяшками. Куда его, блядь, понесло? За какой невидалью он вообще подался в чужой ему лес, покидая безопасный круг магического марийского места? Ответа на это у пама, к сожалению, не имеется. Да и теперь уже катастрофически поздно думать: "зачем". Теперь нужно оперативно решать созданные самому себе проблемы по мере их стремительного наступления. Егор начинает с малого - зачерпывает из крошечной речушки ледяную и чистую воду, умывая лицо и оттирая от крови и грязи негнущиеся от холода пальцы. Джинсы жалко, сука. Если дорогущую толстовку ещё можно спасти, передав ее в чуткие руки невежливых работников химчистки, то фирменным и горячо любимым "levis" пришел внезапный, бесславный, тотальный и безвозвратный пиздец. Пам поднимается, морщась от разгорающейся по телу боли, и на пробу аккуратно касается ладонью гудящего затылка, с шипением замечая на пальцах липкую и темную кровь. Герой, красавец, тут и говорить нечего. - Ты чего, в прятки со мной поиграть решил? - Пам отряхивает мокрыми руками землю с разорванных на коленях джинсов, снова споласкивая ладони в реке, и растирает успокаивающе-холодной водой пульсирующую болью шею, осматриваясь по сторонам, внимательно вглядываясь в ландшафт вокруг себя. - Выходи давай. И рассказывай, нахуя звал. - Егору, в общем-то, ни капли не страшно. За долгие годы жизни под одной крышей с нестабильным и почти неконтролируемым Ошем, любое выходящее из рамок разумного кажется Чудинову военным шутером на уровне "Рядовой". Пам болезненно морщится, вытягиваясь, с хрустом разминая ушибленную спину, и усаживается на особенно крупный бережной булыжник, поросший густым и сырым мхом. Штаны ему все равно уже не спасти. - Я хотел дать тебе время для того, чтобы прийти в себя. Но, вижу, тебе это не особенно требуется. - Родной, и одновременно совершенно чужой голос больше не вызывает в Егоре волнительных мурашек. Он косится на источник шума, и снова замечает замершего в паре метров от себя псевдо-Николая, морщась в коротком приступе омерзения и сплевывая в сторону снова накопившуюся во рту кровь. - Так благородно, что пиздец. Прямо от души. - Чудинов раздражен, но не напуган, не в его правилах опасаться даже самой неведомой из всей существующей магической хрени. Он и сам хрень та еще. Ироничный цинизм переполняет до самого горла, спасая, перекрывая все возможные ощущения, и вместо того, чтобы обороняться, или, приниматься бежать, пам просто неспешно лезет в карман толстовки за смятой, но, не переломанной пачкой сигарет. Зажигалки не находится, очевидно, он безвозвратно просрал ее, пока кинематографично летел вниз по каменистому склону, но, это его не останавливает. Колдун нервно прижимает фильтр зубами, прикрывая вспыхнувший на ладони язычок пламени пальцами, и жадно прикуривает, переполняя лёгкие едким сизым дымом. - Ты же тот самый темный колдун, про которого Шура говорила? Типа, морок? - Егор изучающе трёт большим пальцем губы, ощущая мокрые и глубокие рассечения, и недовольно шипит, устремляя горящий злостью взгляд в ставшие совершенно безжизненными и стеклянными глаза подсунутой ему пустышки. - Да. И, как видишь, у меня это неплохо удается. Я позвал, а ты пошел. И теперь ты на моей территории. - Звучит чертовски по киношному. Так, как обычно звучат пафосные диалоги встретившихся спустя много лет старых и заклятых врагов. Наверное, если бы не все навалившееся на него ранее, пам, в действительности, испугался бы происходящего хотя бы на инстинктивном уровне. Вот только на фоне того, что поведала ему накануне Шура, меркнет даже эта потусторонняя жуть, нацепившая на себя личину молодого медвежьего шамана. Егор невесело скалится, выпуская дым через все ещё кровящие ноздри, и коротко мотает головой, растирая пульсирующие виски основаниями ладоней. - Сурово. И чего ты от меня хочешь? Если силу, то давай лучше сразу закроем эту тему, и не будем тратить на это время. - Чудинов лишь с недавнего времени начал понимать, как ему, в самом деле, не повезло родиться именно памом. Оказалось, что на древнюю чудскую мощь имелось куда больше претендентов, чем можно было представить с самого начала. Даже около пары месяцев назад очередной страждущий приходил торговаться к Пермяку, как к приближенному и доверенному лицу Чудиновых, за что был предусмотрительно проклят, и после этого, на пороге дома дяди Пети так больше и не появился. - Я боюсь, что мне даже не нужно тебя об этом спрашивать. Я сделаю это сам, без твоего согласия. - Морок пока ещё держится на почтительном расстоянии. Егор интуитивно чувствует, что это - временная акция, и начинает активнее соображать ушибленными мозгами, понимая, что бежать и прикрываться чужими оберегами у него сейчас нет никакой возможности. А это значит, что в этот раз ему всерьез придется справляться самостоятельно и собственноручно. - Заебись заявление. - Егор несдержанно фыркает, прижимая ладонь к носу, стирая вновь брызнувшую кровь, и хрипло посмеивается, до сих пор не понимая, что же такого особенного таится в его силе, что ту желает едва ли не каждый первый колдун во всем Пермском крае. - Я бы шутканул, что ты не знаешь, с кем связался, но... думаю, ты и сам не дурак. Так что сразу предупреждаю - лучше не лезь. - Чудинов поднимает руку и жмёт ладонь к груди, пытаясь поймать пальцами подаренный шаманом оберег, но, к глубокому удивлению, под толстовкой оказывается неожиданно пусто. Егор недоуменно хмурит брови, порывисто залезая рукой за шиворот, но, как бы ни шарил, не находит ничего, кроме завалившейся за воротник плетеной завязки от капюшона. - Потерял? - Морок постепенно приближается, обходя по кругу, и вскидывая руку вверх, выпуская из кулака длинный шнурок с болтающимся на нем деревянным кругляшом, выжженным отпечатком медвежьей лапы. - Фокусник, что ли? - Наглость Егора подстёгивает разгорающуюся внутри ярость, все ещё являющейся многим лучше неконтролируемого и скользкого ужаса. Собственная злость не позволяет расплыться мыслями, держит в тонусе, и помогает голове пребывать хотя бы в относительной ясности. Но, все же, каким же образом темный колдун смог снять закрытый самим шаманом оберег с чужой груди? - Он сам меня этому научил. Как сам же и тебя обещал. Так что, давай обойдёмся без лишних нервов и просто сделаем все по-хорошему. - Воссозданная мороком копия Николая с каждым словом становится похожа на него все меньше и меньше. Если ещё пару минут назад Егору могло показаться, что он разговаривает с собственным опекуном в далекой юности, то теперь его лицо неумолимо начинает меняться, расширяясь, постепенно разрастаясь кустистой бородой и раскрашиваясь длинным и косым шрамом на левой щеке. Теперь беситься на темного стало много, много проще. - Ты хоть представляешь, как долго я ждал этой возможности? А теперь мне и искать не нужно: ты сам пришел. - Чудинов, кажется, начинает окончательно путаться в том, что горячо стелет ему колдун. Наверное, поэтому-то его и называют Мороком, за то, с какой лёгкостью он крутит чужим подсознанием, пуская по ложному следу. - Не понимаешь? Спрашивай. Только коротко. Я и так уже двадцать лет жду. - Егор слушает в пол-уха, больше концентрируясь, пытаясь притянуть к себе отнятый незнакомцем оберег, и на пару мгновений замечает, как тот, действительно, дёргается в чужих пальцах, но, вопреки всему, так и останется на месте, вызывая негромкий, хриплый и лающий смех. - Можешь не напрягаться. Твоя магия против меня в этом месте работать не будет. - Окей. Допустим, что я, все же, имею к тебе пару вопросов. Что значит: "обещал"? - Пам обещает разобраться с амулетом чуть позже, когда уймется болезненная и нестабильная пульсация в голове. В отличие от темного - ему торопиться совершенно некуда. Егор затягивается последний раз, особенно глубоко и жадно, туша окурок о все тот же валун, на который его опустили гудящие ноги, и выжидательно, настойчиво и требовательно вскидывает на незнакомца глаза. Тот стал значительно крупнее и шире в плечах, волосы отрасли, посветлели, а лицо испещрялось сотнями морщин, делая из морока уже совершенно другого человека. - Это значит, что он должен был отдать мне часть твоей силы! - Колдун резко повышает голос, сверкая ослепляющей тьмой в глазах, и рефлекторно дёргается вперёд, заставляя Чудинова мгновенно вскочить на ноги и выставить вперёд руку, очерчивая вокруг себя незримый энергетический кокон. - А вместо этого он решил тебя спрятать! Думал, что я не найду. А мне и не пришлось. Ты сам нашел меня. - Не знаю, кто там тебе и что обещал, но я тебе ничего отдавать не собираюсь. Так что, не будь дураком, и просто скройся. - Егор говорит настойчивее, раскрывая пальцы, вовсе не собираясь нападать, но расширяя вокруг себя пространство такой необходимой сейчас защиты, но сути, как бы ни хотел, все одно не выхватывает. - Я верно ему служил. Отдал все, даже самого себя, а что он? Сбежал, оставив мне только едва тлеющие остатки былой мощи. Обещал сделать Семена Чигаркова всемогущим, а сделал лишь почти бестелесной ночной тенью, пугающей местных сельчан. Но, теперь все изменится. Я, наконец, смогу забрать то, что должно принадлежать мне по праву. - Колдун клонит голову набок, рассматривая едва преломляющееся в лунном свете мерцание защитного купола, и снова криво усмехается, вызывая лишь новую волну раздражения. Они ведь, правда, как в хуевом кино. - Да с чего бы это? - Чудинов шипит, как змея, которой случайно наступили на хвост, но, даже несмотря на всю злость, очень хочет дослушать морока до конца и докопаться до безжалостно терзающей его истины. - Ты слышал о шаманской клятве на крови? - Егора бесит, как вольно темный маг держится рядом с ним, будто и впрямь вовсе не опасается, что тот сможет ударить, оглушить и бесследно уйти в глухую ночную темноту. Будто всерьез думает, что имеет на него все человеческие и нечеловеческие права. Происходящее начинает раздражать все сильнее, но Чудинов только коротко кивает, припоминая колдовские обещания, скреплённые силой слова и мощью крови. - Значит, ты должен знать, что происходит в случае нарушения данного обещания. - Морок зло скалится, и до Егора постепенно начинает доходить смысл его слов. - Обделенный имеет право получить обещанное, став отмщенным. - Пам готов каяться прямо сейчас за то, что плохо учил матчасть колдовского предмета, и, все же, почти дословно трактует прописанную веками ранее обязательную и непреложную истину. Но, несмотря ни на что, участвовать, в этом, все ещё не собирается. - Вот только тут ты просчитался. Он обещал тебе мою силу, а не свою, а я под этим собственной кровью, знаешь ли, не подписывался. - Егор, вообще-то, не уверен на все сто процентов. Глубоко внутри он сомневается в собственных словах, ведь помнит тему достаточно размыто и поверхностно. Для досконального изучения всех колдовских нюансов требуются многие десятки лет. У многих на это уходит целая жизнь. Он же, в свою очередь, ещё не успел впитать в себя весь необходимый базис, чтобы свободно и вольно оперировать им в экстремальных ситуациях, вроде этой. И, все же, собственная интуиция подсказывает ему, что если бы все, в действительности, работало также просто, как говорит Чигарков, Николай наверняка не пообещал бы ему часть памской силы, заведомо зная о том, что не собирается выполнять данную на крови клятву. Во всяком случае, Егору очень хочется в это верить. Вопросов за эту поездку к нему у Чудинова накопилось более чем достаточно. Последние сутки, словно по щелчку пальцев, перевернули все его представление о дяде Коле с ног на голову, нетактично намекая на то, что все это время пам знал совсем не того колдуна, которого так сильно и слепо любил. Он обязательно расспросит его обо всем и сразу, и не отцепится ровно до тех пор, пока не получит здравые и обоснованные ответы на все вставшие ребром вопросы. Осталось только вернуться обратно и, наконец, вытащить наружу все эти непроговоренные, нарочно укрытые Ошем многолетние тайны. - Долго стелем. Да ты не бойся, больно не будет. - Семен, кажется, в действительности, уже устал ждать. Он снова темнеет лицом, решительно двигаясь в сторону пама, а тот, несмотря на круговерть мыслей, вьющихся в голове, мгновенно реагирует, загораясь глазами, заставляя густое и высокое пламя пробиться из-под земли, обхватывая его в круг. Огонь неумолимо слепит морока, заставляя хрипло, утробно зарычать, и отступить на несколько шагов назад, прикрывая глаза кажущимися дымчато-прозрачными в ярком свете пальцами. - Твои фокусы против меня не работают. Может, я и не так силен, как медвежий шаман, но, мне все ещё не нужно твое согласие. - Чигарков привыкает к бликам быстрее, чем хотелось бы, опуская руки ладонями к земле, и Егор ощущает, как чужеродная черная энергетика начинает неумолимо пожирать потрескивающее и мощное пламя, служащее ему необходимой защитой. Он концентрируется, разжигает сильнее, ярче, выше, подаёт вперёд, но, как ни старается, с досадой замечает, что то тает в мороке также неумолимо, как чистая вода, безвозвратно погружающаяся в золотистый песок. - Что? Не ожидал? - Семён плавно и неумолимо наступает, словно тень, просачиваясь через защитный барьер, выставленный памом, постепенно тесня Егора к каменистому склону за спиной. - Наверняка, Ошу уже противостоишь, силой кичишься, а против меня сделать ничего не можешь. Не умеешь. Значит, плохо он тебя учил, раз ты такой лёгкой добычей стал. А, может, это ты ученик плохой? - Чигарков злит намеренно, словно привыкнув питаться чужими эмоциями также, как делал это когда-то сам шаман, но пам не собирается давать ему необходимой пищи ни в страхе, ни в ярости. Он коротко прикрывает глаза, собирая сознание по разлетевшимся от неожиданности осколкам. Сосредотачивается, интуитивно прощупывает пространство, считывая чужую энергетику, обрекая ту в нечто материальное и осязаемое, и резко отпускает самого себя, раскрывая глаза и ударяя по Чигаркову таким напалмом древней чудской мощи, что сносит, ошарашенного, в реку, словно тряпичную куклу. - А может, это ты, сука, слишком в себе уверенный? - Егор знает, что бравада в колдовском деле никогда не была лучшим спутником и умелым наставником, но, не может ничего поделать с лезущими через край эмоциями. Ему откровенно-понравился собственный ответный ход, возымевший успех и сбивающий нихрена не бестелесного темного колдуна с ног. От соприкосновения массивной фигуры с водой, в стороны разлетаются сотни мерцающих в лунном свете брызг, а это напрямую означает, что с ним можно и нужно бороться. Пусть яркий свет и преломляется через Чигаркова, словно через облачко сизого сигаретного дыма, но, он все еще материален. И это прибавляет паму как сил, так и уверенности. Он далеко не боевой маг, искусно владеющий техникой защиты и хладнокровного нападения, но, это не должно помешать ему обороняться ровно столько, сколько потребуется до иссякания либо силы, либо терпения темного. - Упрямец. - Семен, впрочем, ошарашенным вовсе не выглядит. Разве что, устало разочарованным, и, отчасти комичным, восседая в неглубокой речушке, словно в луже, и глядя на пама, как на случайное недоразумение. Вот только наряду с этим в какой-то момент в бесцветных глазах морока ему мерещится что-то, не поддающееся никакому логическому объяснению. Что-то глубоко тоскливое, смиренное и... отеческое. От этого взгляда становится откровенно не по себе, и Егор машинально делает пару шагов назад, упираясь пяткой кроссовка в крупный булыжник, обозначающий начало крутого подъема. - Я ведь, правда, хотел по-хорошему. - Колдун жмет губы в тонкую линию, качая головой, пока пам инстинктивно готовится к новому удару, но, вдруг, всего от одного короткого движения век, морок полностью исчезает из поля его зрения. Чудинов порывисто оглядывается по сторонам, пытаясь отследить нависшую над ним угрозу, и резко замирает, ощущая безжизненный мраморный холод чужих ладоней, примагнитившийся к вискам откуда-то со спины. Чигарков не врал: ему, действительно, не больно. Просто жутко до икоты в момент, когда картинку перед глазами стремительно и неумолимо начинает пожирать густая и непроглядная темнота. Пам перехватывает ледяные и гладкие запястья Семена пальцами, пытается судорожно оторвать те от себя, останавливая процесс, распуская вокруг себя незримые защитные волны, словно сабвуфер на подростковой вписке, но, все одно, неумолимо слепнет. Холодная, вакуумно-пустая, почти космическая чернота опутывает сознание, цепляясь за него, словно паразитирующий лишайник. Егор еще пытается машинально дергаться, будто схваченный за голову уж, ощущая, как угасает собственный рассудок, стремительно погружаясь в уносящую потоком бескрайнюю темень. - Не сопротивляйся, и тогда все закончится быстро. - Вибрирующий на низкой частоте голос проникает в мозг, будто из Вакрамеша, пока пам все еще пытается пробудить в себе впадающие в стазис частички света, упираясь и яростно противясь чужой магии, постепенно подчиняющей такой же чужой черной воле. Пусть он не видит, но он все еще способен чувствовать. Правда, все, что он чувствует сейчас - лишь могильный холод, пробирающийся в каждую клетку тела, и неумолимо приближающийся к сердцу. Лед чужих пальцев накрывает и без того полностью ослепшие глаза, а Чудинов может лишь резко и судорожно вдохнуть в себя замораживающий гортань ночной воздух, ощущая чужеродное вмешательство под ребрами со спины. Темный колдун плавно, но стремительно проникает в самую душу. Возится в ней пальцами, словно в прозрачной воде, очевидно, отчаянно пытаясь нащупать то, за чем так долго охотился, и в этот самый момент пам начинает понимать, что противиться мороку - бесполезно. А, может, и не нужно вовсе? Если быть честным перед самим собой, за прошедшую ночь он уже ни раз думал о том, чтобы добровольно поступиться собственной силой ради безопасности шамана. Зачем ему вся эта магия, зачем ему вся эта проклятая жизнь вдали от такого нужного и родного Николая? Видимо, чудские силы услышали его сомнения, и сами натолкнули Чудинова на решение сложившейся задачи с тремя звездочками. Жаль только, что внутри так холодно и пусто становится. Будто вместе с древней и сакральной мощью из Егора, нитку за ниткой, уверенно и безжалостно вытягивают собственную душу. Последний рывок и последняя попытка оказывается такой же бессильной, как и все предыдущие. Сознание постепенно уплывает, словно от недостатка кислорода, перекрытого металлически-крепкой шаманской рукой. Вот только в этот раз позади него вовсе не дядя Коля. И он не отпустит даже тогда, когда поймет, что с Чудинова уже хватит. Егор не чувствует ни страха, ни жалости, принимая собственную судьбу прямо сейчас, закрывая и без того слепые глаза, замечая под веками лишь нарастающую в частоте и количестве мельтешащую кутерьму ярких искр. Откуда бы взяться им в такой кромешной и поглотившей рассудок темноте? Паму это неведомо. Он стремительно отключается, краем сознания успевая выхватить лишь глухо нарастающий внутри белый шум, перекрывающий любые возможные ощущения. - Пам! Пам, поднимайся! Пам! Поднимайся. Чожажык!.. - Чужие настойчивые, сумбурные и взволнованные прикосновения кажутся сейчас совершенно ватными и далекими. Такими, словно это вовсе не его тормошат, словно тряпичную куклу, схватив за плечи, и явно стараясь вытрясти из него всю оставшуюся в голове юношескую дурь. Голос долетает до сознания, словно из далекого и нереалистичного небытия, такой ненастоящий, проваливающийся, словно хреновая озвучка недавно вышедшего фильма в самой паршивой из всех пиратских версий. Егор старается отмахнуться и от него, и от упрямых рук, раздражающих рассудок и нервные клетки, но, вместо того, чтобы оставить его в таком необходимом и войлочном забытье, паму резко, жгуче и звонко шлепают прямо по морде. - Да, какого?!.. - Какой уж тут отдых? Чудинов подскакивает на месте, словно ужаленный, прижимая руку к вспыхнувшей жаром скуле, открывая веки, но, тут же резко зажмуриваясь от нестерпимо-яркого света, напалмом ударившего по глазам. Пам болезненно шипит, прижимая ладони к лицу, и скалясь от переизбытка неприятных ощущений, разлившихся по телу, словно токсичный и едкий яд. Егор помнит, каково это, когда болит буквально каждая клетка собственного тела, но, обычно, тому предшествуют куда более приятные события, непосредственным участником которых бывает как шаман, так и он сам. Сейчас же ничего подобного напрочь не вспоминается. Чудинову кажется, будто его сбил груженый кирпичами "КАМАЗ", и до него, и впрямь, не сразу доходит чужое волнительное присутствие яростно сопящей рядом с ним марийской ведуньи. - Мыйӧн думайтны?! Кулӧм желайтны?! В Вакрамеш желайтны?!* ("Чем думал?! Смерти захотел?! В Вакрамеш захотел?!") - Шура даже с закрытыми веками кажется раздраженной до совершенного ведьмовского абсолюта. Пам ощущает чужую ярость кожей, языком, барабанными перепонками, вибрирующую, звонкую и высокую, как и голос мурзинской жены, придающей Чудинову мотивации, со звучным хлопком поддавая ладонью по и без того гудящей бритой макушке. - От костра муннис* ("ушел")! От круга муннис! У... вежӧрттӧм* ("глупый"), упрямый! - Несмотря на то, что Шура едва ли удерживает себя от того, чтобы не прибить его прямо на этом месте, все одно, порывисто и взволнованно обхватывает сильными руками за плечи, тесня к себе и вопреки собственному недовольству оглаживая тонкими пальцами рассаженный памский затылок. - Лечить не умею... совсем не умею. Ведать могу. Лечить не могу. - Мурзина порывисто бормочет куда-то в плечо, а Егор, в свою очередь, лишь пытается приоткрыть хотя бы один глаз, постепенно привыкая к неожиданно-разлившемуся по тайге свету, уже смелее раскрывая напряженные и щиплющие веки. - Уже солнце встало? - Он помнит и морока, то, как тот распелся перед ним соловьём про все несбыточные шаманские обещания давней юности, и то, как легко и просто темный обвел его вокруг пальца, запуская жадные, черные и грязные руки глубоко в чудское нутро, выворачивая то наизнанку. Вытягивая, выпивая, всасывая в себя все, что досталось Егору по праву собственного рождения. И неожиданно для самого себя, коротко вздрагивает от снова накативших леденящих ощущений собственной беспомощности, зажмуривая глаза и отстраняясь от Шуры, накрывая лицо разодранными об камни ладонями. Что же это выходит? Что теперь он самый обычный человек?.. - Не солнце. Ты, пам, встал. Посмотри. Да, посмотри же! - Колдунья возбужденно тарахтит, настойчиво толкает в ушибленное плечо, заставляя оскалиться и зашипеть, но, Чудинов, несмотря на полный внутренний раздрай, все же, слушается. Осторожно, медленно разводит пальцы, плотно закрывающие глаза, и внимательно осматривается вокруг себя, резко подскакивая на месте, будто бы напрочь забыв и о боли, и обо всем произошедшем. В воздухе сотнями тысяч мелких, едва уловимых частиц витало что-то... светлое. Необъяснимое. До нестерпимости яркое. Словно огромная стая крошечных белых светлячков, перепуганных неосторожным движением незваного ночного гостя. В овраге так ярко, что можно рассмотреть даже капли влаги, застывшие на увядающих листьях медленно засыпающей таежной природы. И так красиво, как не бывает даже на жидкокристаллических экранах телевизоров, крутящих красочную рекламу во всех магазинах, под завязку забитых электроникой. Егор удивленно крутит головой, таращится по сторонам, словно заведенная детская игрушка, поднимая голову к небу, замечая там, далеко-далеко, густую и черную темноту ночи, все ещё стоящую над колдовским и человеческим миром всеобъемлющим и безмолвным стражем. - Это что? - Пам не понимает. Аккуратно, завороженно тянет вперед руку, пытаясь мягко коснуться пальцами витающих вокруг светлых мух, но те лишь легонько и неуловимо разлетаются в разные стороны, словно июньские пушинки, крошечными облачками налетевшие в дом через приоткрытое окно. - Это ты, пам. Все это - ты. - Шура едва заметно улыбается, подходит ближе, трепетно подцепляя кончиком тонкого пальца одну из миллиона ярких точек, и подносит ту ближе к его лицу, почти лукаво склоняя набок взлохмаченную голову. Очевидно, она знает куда больше, чем сам Егор, с удивлением глядящий на крохотную звёздочку, мягко поблескивающую на острие колдовского ногтя. Будь с ним дядя Коля, он точно зачитал бы вслух один из известнейших на просторах интернета и социальных сетей мемов, но, сейчас, лишь удерживает лезущее наружу глубоко при себе. И, все же, ему, правда, нихера не понятно, но, очень интересно. - Семьен думайтны, что заберёт. Ошибся. Слабый. А ты - вына - сильный. - Шура крепко тычет все тем пальцем в грудь Егора, но, ни на какие видения и воспоминания его, тем самым, не наталкивает. Ясным ему становится лишь одно - древняя чудская мощь до сих пор при нем, и для того, чтобы забрать ее, окружающим до смешного мало и терзающей губительной жадности, и давних, лживых клятв медвежьего шамана, и чужой черной силы, неожиданно заставшей Чудинова врасплох. Пам медленно опускает глаза, отрываясь от созерцания мерцающих в воздухе частичек света, и внимательно осматривает берег, не отмечая никаких следов оказавшегося совершенно реальным морока. Словно и не было этого Семена вовсе. Он замечает лишь небрежно валяющийся на мокрых, поблескивающих камнях оброненный темным шаманский оберег. Который тот, несмотря на всю свою сакральную силу, так и не смог вырвать из чужих и грязных лап. Егор прихватывает нижнюю губу зубами, двигаясь с места и наклоняясь для того, чтобы аккуратно подцепить деревянный кружок пальцами, накрепко сжимая тот в ладони. Больше не отдаст. Несмотря ни на что. Искренняя защитная сила по родному тепло греет саднящую кожу, пока Чудинов жмурится, растирая зудящие веки, буквально не зная, куда ему деться от переполняющих самого себя вопросов, болезненно распирающих пульсирующую черепную коробку. - Идём. Идём, пам. - Шура уже достаточно выждала, и более не дает ему времени для того, чтобы окончательно отдышаться и прийти в себя. Может, оно и к лучшему. Ведьма долго живёт, много знает, и уж точно не позволит Егору захлебнуться и утонуть в собственных мыслях прямо сейчас, уверенно потянув за локоть вдоль берега по течению реки. Им, и правда, уже давно пора к костру. Только теперь пам, в самом деле, осознал, насколько сильно он продрог и вымотался. - Я убил его? - Несмотря на ломоту во всем теле, Егор не отстаёт от Мурзиной, все ещё осматриваясь по сторонам, то и дело натыкаясь глазами на редеющие, но, все ещё витающие в воздухе отблески собственной чудской силы. Сколько же их? Даже вода в маленькой и шустрой речке стала светлее, из антрацитово-черной превращаясь в лунно-серебристую, седую и мерцающую. Был бы он более вдумчивым в эту минуту, наверняка, немало удивился бы тому, насколько далеко по лесу распространился этот внезапный и совсем незапланированный выброс древней мощи. - Не убил. Как свет тьму рассеял. До поры. Пока не придет. Спокойно пойдем. - Марийка внезапно останавливается, едва не спровоцировав аварию, тормозя словно не замечающего дороги Егора в грудь резко и крепко выставленной рукой. Вновь зазевавшийся пам от неожиданности с силой налетает на каменную девичью ладонь, проваливаясь дыханием, и встряхивается сознанием, наконец, переставая глазеть вокруг, и всматриваясь в ведьму уже куда более осмысленным взглядом. - Понял ты? - Что именно? - Егор никогда не уставал поражаться переключаемости этой своеобразной женщины, и никогда не старался лезть к ней в голову, ощущая четко и умело выстроенные защитные барьеры. Как не уставал и поражаться собственной беспросветности, вызывающей лишь едва слышный, терпеливый марийский выдох. Шура, к глубокому удивлению, не злится очередной памской глупости, кивая Егору вверх, решительно начиная восхождение на уже более пологий склон, опустившийся ближе к земле уже через несколько сотен метров. - Чего сто́ишь, пам, понял теперь? - С колдуньей всегда было тяжело говорить, а сейчас, еще и на больную голову, это и вовсе кажется совершенно невозможным. Чудинов упирается кроссовком в каменный уступ, и подтягивается следом, стараясь не скользить подошвами по влажному и коварному склону. Одновременно делать и соображать - задача не из простых. Егор пыхтит, концентрируется, изо всех сил держит равновесие, отчаянно не желая сваливаться по острым камням второй раз за ночь, и не отвечает ровно до тех пор, пока не оказывается наверху, на безопасной и ровной поверхности. - Ну, понял, вроде... - Пам устало упирается ладонями в колени, стараясь отдышаться прокуренными и не приспособленными к нагрузкам лёгкими, а Шура только звонко цыкает языком, снова коротко, куда более мягко шлепая Чудинова по бритой макушке. - Вроде, знаешь что у Володи? Костья говорит так. - Колдунья шутила так редко, что сейчас это кажется чем-то куда более сверхъестественным, чем чудской древний свет, выливающийся из оврага, устремляющийся в сырую и темную лесную чащу. Чудинов не может сдержать улыбки, прекрасно помня все присказки Мурзина наизусть, и кивает, выравнивая дыхание, и снова устремляясь вслед за неутомимой Шурой. - Под шаманом пляшешь. Сильный, да сам думать не хочешь. Медведь за тебя думает. Ведешься. Что говорят - делаешь. Как кукла. Силы своей не знаешь. Так посмотри. - Жена участкового широко ведёт рукой, сбивая освещающие все вокруг крохи света в более плотное и заметное облачко. - Смотри, что умеешь. А он тебе такого не даст. Сам удавится, а тебе не позволит. Не научит. Не может. - Егор не забывает помнить об их серьезном и до сих пор необъяснимом разладе с Николаем, но, сейчас слова марийки бьют неожиданно-больно. Больнее, резче и глубже, чем все сказанное ранее как ею, так и Семеном, ушедшим в небытие вместе с густой ночной темнотой. Пам молча поджимает губы, хмуро заталкивая руки в карманы испачканной толстовки, и сдувает с носа осевшую на него искру, запуская ту вверх, ко миллиону прочих. Вообще, он никогда на методы обучения шамана не жаловался. Даже тогда, когда тот срывался на ранящую как морально, так и физически, яркую звериную агрессию. Сейчас бы такого не позволил - это правда, но, даже с высоты собственного опыта, мог оправдать Николая в ту же самую секунду. В конце-концов, его вообще, хоть кто-нибудь спросил о том, хочет ли он, в самом деле, быть памом, или, нет?! Всю свою осознанную жизнь Егор чувствовал на себе лишь последствия взваленных на него надежд и обязательств. Окружающие видели в нем пама, древнего и мощного чудского вождя, пытаясь заставить и самого Егора замечать в себе особенности, взращивать в себе силу и... наконец, начать оправдывать чужие ожидания. Дядя Коля, Пермяк, Мурзин, Шура, даже покойная тетя Вера из соседнего подъезда, ведущая свой род от древних марийских колдунов. Единственным человеком, кто, в самом деле, никогда и ничего от него не требовал, была Таня. Воронина с самого детства принимала его именно таким, каким он был. Таким, каков он есть. Обычным, посредственным, местами неуклюжим, твердолобым, упрямым, бестолковым, дурным, но, совершенно честным, искренним и открытым человеком. Простым детдомовским парнем, которому не чуждо ничто мирское и обыкновенное. Вот только сетовать на собственную судьбу уже слишком поздно. Егор сам разжег в себе древнюю и могучую силу, и теперь, в первую очередь, был обязан именно ей. Вот только это вовсе не значит, что он перестал глубоко и холодно раздражаться, стоило лишь ему услышать очередную меткую, но, безжалостно-правдивую нотацию. - Что молчишь? Сам не хочешь? - Шура чуть сбавляет темп, равняясь с глядящим себе под ноги Егором, и внимательно заглядывает ему в лицо, протягивая руку и мягко оглаживая по загривку, минуя все ещё нарывающую рану на голове. - Боишься. Все боятся. И шаман боится. И я боялась. Страх уйдет. Когда сам ему прикажешь. Когда того пожелаешь. - Мурзина, внезапно, говорит так спокойно, тепло и ласково, что у пама пропадает любое желание злиться и предаваться глубокому слабовольному самобичеванию. В самом-то деле, в его руках сосредоточена такая мощь, что, рано или поздно, ему придется с этим посчитаться. Придется впустить ту в себя всю и без остатка, открываясь насовсем и полностью, переставая выбрасывать ту ситуативными и случайными рецидивами. Но, как бы то ни было, думать об этом сейчас ему невыносимо-тяжело. Если быть совсем честным - хочется попросту упасть и забыться во сне. В настоящем, крепком и спокойном, восстанавливая силы, и, наконец, расставляя все в голове по правильным местам. Он искренне кивает Шуре, доверительно подставляясь под ласковое материнское прикосновение, но, все одно, не говорит ни слова на всем пути до землянки, погрузившись в самого себя и в постепенно тускнеющий, но все ещё заметный свет чудской магии. Тот окончательно исчезает на самом подходе к марийским владениям. Меркнет с последней искрящейся частичкой, в замену впуская в сырую осеннюю ночь уютное тепло колдовского костра, серебристый свет ярких даже в октябре звёзд, и... недовольный, звонкий и взволнованный голос Ворониной, ожидаемо не сомкнувшей глаз после того, как Мурзина подняла ее случившейся по вине Егора суетой. Девушка корит его, на чем стоит весь белый свет. Трясет было за плечи, как нерадивого младшего брата, но, замечая очевидное плачевное состояние горе-пама, лишь болезненно морщится и уходит в землянку за рюкзаком с аптечкой. Внимательно и аккуратно обрабатывает ссадины на лице, коротко дуя и искренне призывая шипящего от боли Чудинова не ныть, будучи самим виноватым в собственных проблемах, и... успокаивает. Одним своим присутствием и привычной нарочито-жесткой непосредственностью. Наверняка, Таня догадывается о том, насколько сильно Егор благодарен ей за все, что она для него сделала, вот только никогда не говорит об этом вслух. Они оба никогда об этом не говорят. Но, несмотря на это, понимают друг друга с полувзгляда, не размениваясь на лишние фразы и не тратя необходимый кислород. И как же хорошо, что в оставшуюся часть ночи Воронина ни в какую не соглашается оставить его одного. Под одобрительный и теплый взгляд Шуры стелет спальник прямо голова к голове, очевидно, для того, чтобы иметь возможность вовремя перехватить неудачливого сомнамбула за шиворот, и тихо укладывается напротив, не мучая уставшего Егора наводящими и любопытными вопросами. Разве что, строго и сурово запугивает, обещая, что если тот еще раз уйдет куда-то без ее ведома, непременно вернется домой на костылях. А Чудинов и не противится. Разве что смеется тихо, мягко и успокаивающе оглаживая светлые волосы такой родной и искренней Танюхи. Как бы то ни было, до окончательного наступления рассвета он совершенно точно больше никуда не собирается.