Разновидность боли

      — Имя, фамилия.       — Учиха Саске.       — Учиха, значит… Опиши ситуацию.       — Я подходил к дому, в паре метров от меня упал человек.       Полицейский прищурился — такой взгляд бывает у людей, которые уже всё решили для себя, но продолжают задавать вопросы просто потому, что так положено по инструкции.       — Кто-то был на балконе?       — Вон тот, — Саске пальцем указал на Шикамару, даже не оборачиваясь, будто указывал на мебель, а не на живого человека. — И ещё двое, но их тут нет. Хотя, может, цвет волос тоже важен? — съязвил брюнет, и в его голосе проскользнуло что-то похожее на удовольствие от того, как медленно закипает этот уставший мужчина в форме.       — Давай думай, с кем разговариваешь.       — А мне что-то смутно верится, что вы кого-то найдёте, господин полицейский.       Мужчина зло развернулся и направился к Шикамару, а Саске… Саске ждал реальных фактов для задержания, например, того, что несовершеннолетним нельзя находиться на улице после комендантского часа, но после того, как полицейский лишь скупо ругнулся и отошёл, он понял.       Это никому не надо.       — Фамилия, имя.       — Шикамару Нара.       — Что делал на балконе?       — Разговаривал с парнем, — Шикамару говорил медленно, подбирая слова. — Спиной ко входу. Убийства не видел, только труп.       — Парня этого знаешь? — полицейский кивнул на Саске, и Шикамару на секунду замер, потому что в этом вопросе ему почудился какой-то подвох, какая-то невидимая ловушка, расставленная специально для него.       — Да.       — Ясно.       Пока одних опрашивали, другие уже начинали сдавать своих — это всегда так работает, когда страх пересиливает дружбу, когда инстинкт самосохранения нажимает на все рычаги, заставляя язык развязываться даже у тех, кто минуту назад клялся молчать.       Мицуя, трясясь и заикаясь практически через каждое слово, выложил всё. Кто был на балконе, кто принимал наркотики и кто с кем дружит. Полицейский слушал, кивал и улыбался.       А потом один из полицейских, молодой, с глупым лицом и желанием выслужиться, резко схватил за шкирку парня по фамилии Акимичи. Тот даже пикнуть не успел, как его приложили лицом к капоту машины.        — Ты, жирный, на балконе был? — рявкнул коп, нависая над ним.       — Я только ел! — заверещал Чоджи. — Я ничего не видел!       — А ну рот закрой, пока я тебя за соучастие не повязал.       Шикамару сделал шаг вперёд, но Саске перехватил его за локоть.       — Не дёргайся. Он его отпустит. Сейчас это просто спектакль.       Чоджи отпустили через минуту. Трясущегося, бледного, но целого. Полицейский отошёл, довольно улыбаясь, — показал, кто здесь главный. И этого хватило, чтобы остальные притихли ещё сильнее.       Под конец он развернулся к оставшимся подросткам и, медленно окидывая взглядом каждого, словно запоминая лица на случай, если придётся искать их потом по всему городу, сказал.       — Сейчас вы все подписали документы. Настоятельно рекомендую не уезжать из города. В ближайшие дни вас вызовут на допрос. Можете предупредить тех, кто сбежал. Их тоже найдут.       Всегда найдётся тот, кто сдаст друга, боясь наказания. Предаст. Таких людей не заботят друзья, не заботит то, какое отношение к ним будет потом, — здравый смысл отключается, а в скудных мыслях возникает только одна идея. Отмазать себя любым способом. В общем-то, их нельзя винить — это стандартная человеческая реакция, записанная где-то глубоко в подкорке мозга.       Хотя… почему это нельзя винить?       После этих слов Шикамару резко развернулся, оставляя толпу ничего не понимающих подростков позади.       Он прокручивал в голове разговор с полицейским снова и снова, и каждый раз находил новую деталь, которую можно было сказать иначе и лучше. Только время не вернуть, слова не отмотать назад, и теперь оставалось только жить с тем, что уже сказано.       «Почему я вообще ввязался в это?» — думал он, перебирая в кармане помятую пачку сигарет, но не доставая её, потому что на улице слишком открыто и светло от фонарей и кто-то мог увидеть.       «Почему не послал всех подальше и не ушёл домой ещё до того, как этот идиот упал с балкона?»       Но он знал ответ. Потому что Наруто был там. Потому что, когда Узумаки рядом, всё идёт не по плану и ты не можешь просто взять и уйти, оставив его наедине с его же глупостью и бесконечным желанием разрушать себя.       Шикамару ненавидел это чувство. Привязанность, которая тянула его за собой, как якорь, не давая уплыть в спокойную, размеренную жизнь, где нет ночных вызовов в полицию, трупов, падающих с балконов, и друзей, которые медленно убивают себя таблетками и порошками, а ты смотришь на это и ничего не можешь сделать.       Он всё-таки достал сигарету, прикурил, пряча огонь зажигалки в ладонях, и сделал глубокую затяжку, чувствуя, как никотин растекается по лёгким, принося то самое временное облегчение, за которое потом будет стыдно.       «Наруто… что с ним будет, когда он узнает про допрос? Когда ему позвонят родители?»       И эта мысль, въедливая и тревожная, осталась с ним до самого дома, не отпуская, даже когда он зашёл в подъезд, даже когда поднялся на свой этаж и когда лёг в кровать, глядя в потолок, на который падал тусклый свет из окна. А где-то в другом конце города, в такой же тихой комнате общежития, Наруто лежал на холодном деревянном полу, и его мысли были такими же тяжёлыми, — только он не смотрел в потолок, а уставился в стену, и в его голове не было даже попытки найти выход.       Звонок телефона вырвал его из этого состояния.       — И что мы так долго трубку не брали? — язвительно спросила Куренай, и в её голосе слышалось что-то среднее между беспокойством и раздражением. Та самая интонация, которую Наруто научился распознавать за годы жизни в приёмной семье и которая всегда означала одно.       Сейчас начнётся.       — Я спал! — кинул блондин, прижимаясь спиной к стене       — Малыш, уже восемь вечера.       — Я прилёг час назад.       — Ладно, — Куренай выдохнула, и Наруто даже показалось, что она выпустила дым от сигареты, хотя не мог этого знать наверняка. — Имей в виду, если хоть раз не подойдёшь — поедешь домой. Учительница сказала, у тебя хорошие оценки. Неплохо.       — Я стараюсь.       — Вешаю трубку.       Каждый раз, видя на экране имена приёмных родителей, Наруто чувствовал, как сердце уходит в пятки, опускаясь куда-то вниз, будто все остальные органы переставали существовать, оставляя только этот глухой, давящий страх. Казалось, сейчас прозвучит то, что Наруто натворил, и последующая после этого фраза.        «Ты сейчас же возвращаешься домой» — без вопросов, без объяснений, просто факт, с которым не поспоришь. Куренай и Ирука не стали бы церемониться — они бы не спросили, как дела, а просто произнесли бы этот прекрасный, по их мнению, вердикт.       Опустив голову на колени, парень глубоко вздохнул. В комнате общаги было душно до безумия, пыль летала в воздухе, неприятно щекоча нос, хотя он не мог вспомнить, когда она успела появиться.       В окне мерцали огоньки другого корпуса, и от этого становилось только пустее. Будто весь мир вымер, оставляя Наруто одного в этой непроглядной и удушающей пустоте.       Он взял телефон. Пропущенных куча. Неизвестные номера и десятки уведомлений, на которые не хотелось отвечать. После вчерашнего убийства стоило бы проверять всё подряд, но сил не было даже на то, чтобы пролистать список.       Блондин нажал на номер Шикамару, потому что из всего этого хаоса только Нара казался тем, кто мог сказать что-то внятное, а не просто «ты где» или «как ты».       — Наруто, — резко сказал Шикамару, и в его голосе не было обычной ленивой расслабленности, только напряжение, которое передалось Узумаки через динамик телефона, заставляя его внутренности сжаться в тугой узел. — Мицуя спалил тебя. Спалил всех. Копы вызовут тебя на допрос.       — Ты же подтвердишь, что я не убивал? Ничего же страшного? — протараторил Наруто, чувствуя, как голос начинает срываться на высокие, почти панические ноты.       — Боже, ну что ж до тебя не доходит, — Шикамару тяжело вздохнул, постукивая пальцем по телефону. — Ты не посмеешь принимать с этого момента, иначе — тебе конец.       — Я не буду, — голос Наруто прозвучал тише, чем ему хотелось, почти шёпотом, будто он сам не верил в то, что говорил. — Не переживай.       — Думаю… полиция вызовет тебя в понедельник. Значит, перед школой мы всё обсудим, понял?       — Да.       — Узумаки, только не смей принимать.       Звонок оборвался — резко, не прощаясь, оставляя после себя только гудки и тяжёлую, давящую тишину, в которой Наруто остался наедине со своими мыслями. Он уставился в стену. Смотрел на выцветшие обои, на трещину в углу, на пыльное пятно над батареей, — но не видел ничего, кроме собственного страха, который расползался по нему, как чёрная жижа, заполняя каждую клеточку и каждый миллиметр сознания.       Мысли запутались в бесконечный круг, как старая пластинка, которая заела на одной и той же ноте и не могла сдвинуться дальше.       Допрос, родители, полиция, наркотики, тюрьма, возвращение домой — всё смешалось в одну липкую, тягучую массу, из которой не получалось выбраться.       Руки затряслись мелкой, противной дрожью, которую он не мог контролировать, и чашка с водой, стоявшая на тумбочке, упала на кровать, проливая содержимое на простыню.       Новый звонок. Узумаки не слышит. Ещё один. Всё тот же настойчивый рингтон, который раньше заставлял его подпрыгивать, а теперь просто тонул в этом внутреннем хаосе, не достигая цели.       Потом, медленно, будто выбираясь из болота, которое хватало его за ноги и не хотело отпускать, Наруто начал возвращаться в реальность.       Он взял телефон, посмотрел на пропущенные и понял, что ему плевать на всех. На весь этот мир, который продолжал вращаться, пока у него внутри всё рушилось.       Парень набрал до жути знакомый номер, потому что набирал его уже много раз в такие же тёмные, безысходные моменты, когда ничего другого не оставалось.       — Мне нужно снотворное, — сказал он в трубку. — Самое обычное.

***

      Перед глазами Саске была чернота. Не та, которая пугает и заставляет включать ночник, а та, которая манит, обещая покой и тишину, которых так не хватает днём, когда мир орёт со всех сторон своими голосами, новостями, обязательствами и чужими ожиданиями. Ни единого блика из окна, ни одного звука, только эта непроглядная чёрная дыра, которая окутала Учиху, как только он открыл глаза.       Эта дыра была до безумия привычной. Она не пугала, а лишь манила, обещая что-то такое, чего не мог дать ни один живой человек.       Хотелось остаться в этой пустоте навсегда, слиться с ней, стать её частью, только вот пришлось подняться с постели и подойти к столешнице, где лежала помятая, почти опустевшая пачка сигарет. Одну в зубы, вторую за ухо, потому что привык иметь запас, даже когда никуда не собирался идти.       В коридоре было тихо. Как будто вся квартира вымерла и Саске остался единственным живым существом в этом огромном, пустом пространстве, где каждая комната хранила чужие голоса, которых сейчас не было. Фугаку, как всегда, занят важными делами, из-за которых у него никогда не находилось времени на сына, только монологи о том, как Учиха младший должен жить, что делать, кем стать, и эти монологи оставляли после себя только тонны пустоты и ощущение собственной ущербности, которое не проходило даже после того, как дверь за отцом закрывалась. Итачи уже три года учился в университете далеко за границей. Он звонил раз в месяц, говорил дежурные фразы и исчезал до следующего раза, оставляя брата с чувством, что между ними выросла стена, которую не перепрыгнуть.       На кухне Саске нарезал овощи и поставил чайник, на плите уже тушилось мясо — всё как обычно, всё по расписанию, которое он выстроил для себя, чтобы не сойти с ума.       И, вдруг, на секунду, на одно короткое мгновение, его накрыло чувство, которое он редко позволял себе замечать.       Одиночество.       Не то красивое, возвышенное одиночество, о котором пишут в книгах, а настоящее, въедливое, которое подбирается сзади и сжимает горло холодными пальцами.       Он подумал об Итачи. О том, как они когда-то сидели на этой кухне вдвоём, когда отца не было дома, и старший брат рассказывал ему о своих планах, смеялся, трепал по голове, и сейчас этого не было. И не будет. Итачи уехал.       И брюнет почему-то чувствовал, что уехал его брат навсегда.       «Плевать», — сказал он себе, отрезая кусок мяса и отправляя его в рот, но внутри что-то дрогнуло.       «Сам справлюсь».       И это было правдой. Он давно научился жить без надобности в других, уходя далеко в свои мысли, с каждым разом находя новые причины для каких-то действий или, наоборот, теряя смысл в надобности вещей. Он не уходил от социума вовсе, он нуждался в нём как и все, просто предпочитал всячески избегать людей. Так удобнее. Проводить жизнь в одиночестве с такой уже привычной пачкой сигарет.       Раз в неделю зайти в ларёк возле дома, взять два блока сигарет под презрительным взглядом продавщицы. Пышной женщины, которая будто недолюбливала парня, что-то цокала себе под нос и вздыхала, когда он протягивал деньги.       Саске внушал себе, что ему плевать, какая разница, как на тебя смотрят, тем более какой-то левый человек, который из слов за всю жизнь сказал только «Пакет нужен?»       Неприятное чувство. Как в детстве, когда покупал чипсы и сухую лапшу втайне от родителей, а продавщица в супермаркете, знакомая тебе, казалось бы, всю жизнь, смотрела с укором, и в мыслях у неё наверняка проскакивало «Какой дрянью питается ребёнок».       Вот и сейчас она наблюдала, какой дрянью Саске себя травит, и этот взгляд царапал где-то внутри, хотя он делал вид, что не замечает.       «Интересно, что Фугаку скажет?» — подумал Учиха, доедая брокколи и чувствуя, как внутри поднимается что-то похожее на злорадство.       «Разозлится? Будет орать? Или просто скажет, что я опять облажался, и уйдёт в свой кабинет, даже не дождавшись ответа?»       Последнюю сигарету он потушил о дно пепельницы задумчиво, с каким-то даже сожалением.

***

      Наруто натянул первые попавшиеся штаны, застегнул куртку потуже и вышел в коридор общежития.       После снотворного, которым парень пичкал себя почти сутки, сил не хватало даже на мелкие движения, каждое давалось с трудом, будто тело налилось свинцом и не слушалось команд из мозга. Но организм настойчиво требовал еды — живот урчал и болел, напоминая о том, что последний раз Наруто ел ещё до вечеринки, а это было целую вечность назад.       Денег оставалось мало, и единственным вариантом было среди ночи переться в круглосуточный супермаркет, до которого ещё пятнадцать минут надо было топать по скользкой, чавкающей дороге. То ли снег, то ли грязь, то ли смесь того и другого, которая противно хлюпала под ногами и заставляла ругаться сквозь зубы.       Но еда стоила того — потому что чем себя ещё занимать, когда снотворное больше не попьёшь из-за того же самого недостатка денег? Да и был ещё повод не пить — завтра в школу, а за школой следовал безумно важный допрос в полиции, который при неверном исходе мог перечеркнуть относительно устоявшуюся жизнь Наруто, и это понимание давило на него тяжелее, чем все таблетки, которые он проглотил за последние дни.       Он бродил взглядом по полкам с быстрозавариваемой лапшой — эти разноцветные пачки, яркие этикетки, обещающие «настоящий вкус курицы» или «острый суп по-корейски», — и со стороны казалось, будто парень так старательно выбирает вкус, который ему по душе, что застыл в одном положении на долгие пять минут.       На деле же — Узумаки опять провалился куда-то в густую лесную чащу своих мыслей, не в силах выбраться в реальность, и стоял так, механически водя пальцами по пачкам, не видя их, не чувствуя холода, не слыша приглушённого голоса продавца, который уже начал коситься в его сторону.       Потом — рывок, резкий и почти судорожный, — и две пачки лапши отправились в корзину.       Ещё рывок — и он уже стоял у стенда с энергетиками, разглядывая яркие жестяные банки с фруктовыми вкусами, и в этом взгляде было что-то болезненное, почти влюблённое, — потому что энергетики были одной из немногих вещей, которые Наруто по-настоящему любил. Тот самый сладковато-фруктовый вкус, перекатывающиеся на языке газы, красивые оригинальные банки — всё это манило, причём манило не из-за запрета несовершеннолетним, а просто потому, что было вкусным и ярким, в отличие от всей его серой, однообразной жизни.       Он тяжело вздохнул, выложил продукты на ленту и полез за деньгами, отсчитывая мелочь дрожащими пальцами.       На выходе из супермаркета его дёрнули за плечо, выкрикивая имя, и реакция была настолько притупленной после снотворного, что Наруто обернулся только тогда, когда незнакомец уже начал что-то заливать про жизнь, про встречу, про то, как давно они не виделись.       Наконец, до конца обернувшись — медленно, — Узумаки узнал в этом бледном, почти сливающемся с серым снегом на асфальте парне своего давнего друга. Сай стоял перед ним — с вейпом в руке, с той самой странной, немного пугающей улыбкой, которую Наруто помнил ещё с тех времён, когда они бегали по этим же улицам, только тогда вокруг был май, а не промозглая сырость, и мир казался намного проще.       Запах сигарет всегда триггерил Наруто — открывал самые больные воспоминания, заставлял сердце биться чаще, а ладони потеть, — но от вейпа пахло иначе, приторно-сладко, как от дешёвого фруктового сока, и это было терпимо.       — Наруто, ты чего? Ты где летаешь там? Мне тоже скажи, поучаствую, — парень пару раз махнул рукой перед лицом Узумаки, недовольно посматривая.       — Тут я. Ты чего со спины подходишь, Сай?       — Я хотел тебя напугать, — Сай склонил голову набок, и это зрелище было немного пугающим: безумно бледный парень искоса улыбался, но Наруто привык к его странностям за долгие годы дружбы. — Ну, не смешно вышло… Больно надо, чтобы ты смеялся. Я тут это… эм… чего нового, Узумаки?       — Мы сколько уже не виделись, года три, да? — Наруто прищурился, пытаясь вспомнить, когда они виделись в последний раз, и не мог — время растянулось в какую-то бесконечную резину, в которой важные события стирались, а пустые оставались. — Ты ничуть не изменился.       — Я вообще-то вырос, — Сай обиженно надул губы, но в глазах его плясали смешинки.       — Я тоже вырос! — буркнул Наруто, но без злости, скорее по привычке. — Нормально у меня дела. Не знаю, вроде ничего особо нового? Ты реально просто подошёл поздороваться или чё-то надо?       — Не, не надо, — Сай сделал затяжку, выпустил облако сладкого пара, и оно медленно растаяло в холодном воздухе, как привидение, которое пришло и ушло. — Я смотрю, у тебя тоже с деньгами напряг, что дошиками побираешься.       — Ну а когда я был богат?       — Ходят слухи, что ты видел убийство в том заброшенном доме, — Сай посмотрел на него внимательно, с каким-то новым, незнакомым интересом.       — К сожалению, не слухи.       — Ничего себе, Узумаки, — Сай присвистнул, и этот звук показался Наруто нелепым и уместным одновременно. — Надеюсь, мозгов хватило отмазаться?       — Конечно, — Наруто почувствовал, как внутри поднимается что-то тёплое, — благодарность за то, что Сай не задаёт лишних вопросов, не лезет в душу, не требует объяснений. — Эти лохи никого не подозревают.       — Наша любимая доблестная полиция, — Сай усмехнулся, слегка толкая друга в плечо.       — Ага.       — В общагу идёшь? — Сай кивнул в сторону метро, и Наруто кивнул в ответ, не уточняя, зачем ему туда в два часа ночи, и не спрашивая, почему Сай вообще оказался в этом районе в такое время. — Она же недалеко от метро? Мне в ту же сторону, погнали, провожу!       С неизвестно откуда взявшимся энтузиазмом Сай взял на мгновение руку Узумаки в свою — холодную, как лёд, — и быстрым шагом потопал в сторону общежития, увлекая друга за собой.       Всю дорогу они не замолкали ни на минуту — перебрасывались короткими фразами, иногда заливаясь смехом, иногда замолкая, чтобы перевести дыхание. Сай рассказывал, как работал курьером прошлым летом и случайно забрёл не в ту дверь, а потом пришлось объяснять полиции, что он не грабитель, а просто дурак.       Наруто слушал и впервые за долгое время не прокручивал в голове тревожные сценарии — просто шёл и смеялся. Наруто поймал себя на мысли, что не хочет, чтобы эта дорога заканчивалась.       Сейчас он не так сильно боялся этого мира, как несколькими минутами раньше, — компания старого друга согревала, и мороз показался уже не таким злым, а улицы — не такими пустыми.       Как оказалось, у блондина были счастливые воспоминания — хоть и немного, но они были, и они согревали лучше любого костра. На время перестал существовать завтрашний допрос, приёмные родители, убийство — осталось только это мгновение, холодный воздух, старый друг и чувство, что он не один.       «Это всё из-за Сая?» — подумал Наруто, и ответа на этот вопрос у него не было.       Вернувшись в общагу, Наруто долго стоял в комнате, не снимая куртки, — просто смотрел в стену, переваривая встречу, думая о том, как странно устроена жизнь.       Потом он медленно, будто каждое движение давалось через силу, снял куртку и прошлёпал до туалетной комнаты. Зашёл, закрыл за собой дверь, прислонился спиной к холодной стене и замер, глядя на собственное отражение в мутном зеркале над раковиной.       Из зеркала на него смотрел уставший парень с синяками под глазами, спутанными волосами и пустым взглядом. Наруто не узнавал себя, хотя это был он. Просто таким его никто не видел, потому что никогда никому не позволял заглядывать так глубоко.       Он достал из кармана пакетик с таблетками, которые стоили немалых денег и которые должны были принести ему то самое временное облегчение, ради которого он готов был платить снова и снова, даже когда кошелёк пустел до дна. Посмотрел на них — маленькие, безобидные на вид, способные либо спасти от мыслей, либо разрушить окончательно, — и вспомнил голос Шикамару в трубке: «Только не смей принимать».       Если в крови найдут наркотики — всё, конец. Приёмные родители узнают — не от полиции, так от школы; не от школы, так от кого-то ещё, потому что такие вещи не остаются тайнами долго, они всегда всплывают в самый неподходящий момент, и тогда прощай иллюзия того, что он сам решает свою жизнь.       Он открыл крышку унитаза и замер, глядя на воду, которая сейчас должна была стать могилой для его единственного спасения.       «Проще принять», — подумал Наруто, чувствуя, как привычная мысль растекается по сознанию, словно тёплый мёд.       «Проще забыться. Мысли уходят — ненадолго, но уходят. Ты не вспоминаешь каждую секунду о том, насколько ты жалок. Не хочешь пулю в лоб или нож в живот. Просто — проще».       Но Шикамару прав. Сейчас — нельзя.       Он перевернул пакетик.       Белые кружки посыпались в воду — медленно, как снежинки в безветренную погоду, — крутанулись на поверхности, блеснули в тусклом свете и начали тонуть, растворяясь, исчезая, будто их никогда и не было. Наруто смотрел на них, не отрываясь, пока последняя таблетка не скрылась под водой, и только потом нажал на слив, закрывая крышку унитаза — аккуратно, почти благоговейно, будто закрывая гроб.       — Это правильно, — сказал он вслух. Сам себе. Голос прозвучал глухо и незнакомо, но твёрже, чем он ожидал. — Это правильно, блять.       Он прошёл в комнату, рухнул на кровать прямо в одежде, не раздеваясь, и тут же провалился в сон.       Утро встретило его серым светом из окна, тяжёлой головой и пустотой во всём теле, будто его выжали, как тряпку, и забыли высушить. Он долго лежал, глядя в потолок, перебирая в памяти события прошлой ночи: снотворное, магазин, Сай, унитаз, — и не мог поверить, что действительно это сделал. Слил таблетки. Сам. Без чьего-то приказа, без угроз, просто потому, что понял: нельзя.       Потом — медленно, через силу — поднялся, умылся ледяной водой, которая обожгла лицо и заставила глаза открыться по-настоящему, оделся, натянул рюкзак и вышел из комнаты.       Зайдя в школу, в уши парня сразу же врезались чужие крики, смех и топот ног по коридорам. Всё как обычно, будто ничего не случилось, будто в мире не было никакого убийства.       Он шёл по коридору, лавируя между учениками, не глядя по сторонам, и вдруг увидел Шикамару — тот стоял у окна, ссутулившись, с палкой в зубах, и смотрел куда-то вдаль, но Наруто знал, что он просто думает о своём.       — Шика!       Шикамару обернулся — медленно, как будто не хотел этого делать, но знал, что придётся, — и посмотрел прямо в глаза, проговаривая зловещее:       — Здравствуй. Принимал?       — Нет! — Наруто ответил слишком быстро, слишком громко и сам понял это, но не мог ничего с собой поделать. — Нет! Я чист, как рыба без чешуи.       — Хоть что-то облегчает, — буркнул он, отворачиваясь и делая шаг в сторону старого туалета — их излюбленного места для разговоров, о котором никто не знал, кроме них. — Погнали, надо парней прихватить.       Нара вытащил телефон, что-то быстро набрал, нажал на отправку и убрал обратно в карман, даже не дожидаясь ответа. Все выходные его преследовали мысли о сегодняшнем дне — наверное, эти дни даже нельзя было назвать выходными, потому что за последнее время Шикамару никогда так не переживал, даже перед экзаменами, даже перед серьёзными разговорами с родителями. Три скуренные пачки сигарет стояли на столе в его комнате — немое свидетельство слабости, которую он так старался скрыть от всех, и особенно от Наруто.       Они зашли в туалет, в котором на полу, возле облезлой батареи, их ждала компания ребят. Каждому из них в голову лезли совсем не радостные мысли — не пони и не радужные единороги, а холодный, липкий страх, который они пытались спрятать за масками безразличия, но у кого-то получалось лучше, а у кого-то — хуже.       — Так, парни, внимательно меня слушаем, — начал Нара. — Я подготовил что-то вроде плана ответов на возможные вопросы. Мицуя спалил копам, что вы наркоту принимали, — себя, естественно, тоже. Я наврал полицейскому, что не знаком с Наруто, — сказал, что сидел на балконе с левым человеком, чтобы не подставляться. Мицуя же… — он сделал паузу, бросив короткий взгляд в сторону трясущегося парня, — …всё ему рассказал. Поняли, в какой мы заднице?       Киба хотел было что-то сказать — может, пошутить, может, спросить про Мицую, — но Шикамару жестом заставил его замолчать и продолжил, не повышая голоса, но и не снижая темпа:       — Я не закончил ещё. Смотрите: мы подготовим выдуманную ситуацию, которая объяснила бы, почему вы убежали, почему я соврал про Наруто и почему Мицуя — идиот и под стрессом сказал не то. Говорим, что не принимали наркотики. Пусть если надо делают анализы — они покажут, что мы чисты. Я объясню всё Мицуе, он скажет, что испугался и запутался. Ясно?       Он не ждал словесного ответа — это были фразы, сказанные для факта, будто он не указывал, а просил прислушаться к его теории, и в этом была какая-то горькая ирония, потому что он никогда не хотел быть лидером, но сейчас, в этой ситуации, кто-то должен был взять на себя ответственность, и этот кто-то — волей-неволей — оказался им.       — А если Мицуя не захочет говорить то, что хотим мы? — подал голос Наруто тихо, почти шёпотом, потому что весь этот разговор давался ему до жути сложно и не утопать в своих мыслях, слушая занудную речь Шикамару, было невыполнимой миссией.       — Я договорюсь.       — Что мы будем говорить, чтобы в целом отмазаться? — Киба, который до этого молчал и только переводил взгляд с одного на другого, наконец подал голос, и его тон стал на удивление серьёзным — таким, каким друзья его никогда не видели, и Наруто на секунду подумал: «Неужели этот человек умеет так?»       — Тут сложнее, — Шикамару почесал затылок, и этот жест — такой человеческий, такой уставший — почему-то отрезвил всех больше, чем любые слова. — Ведь свидетелей того, что мы никого не толкали, нет. Я, честно признаться, не знаю всех формальностей. Но в этом случае мы не врём копам. Мы с Наруто говорим, что были вместе на балконе и ничего не видели. Вы же говорите то, что вы тогда делали.       — Ну да, всё ясно, Шика. А они будут звонить родакам?       — Не могут по-другому, Наруто. Это правовой кодекс.       — Бля, — Наруто попытался улыбнуться — той самой защитной улыбкой, которая всегда спасала его в сложных ситуациях, — и сказал: — Меня же убьют, закопают и сверху фотографию с цветочками положат. Мол, был такой парень блондин — и нет его.       На деле же ему было совсем не смешно. Он уже представлял, что сделают Ирука и Куренай за такие выкрутасы, — их крики, их разочарованные взгляды, их слова, которые будут резать без ножа, — и внутри всё переворачивалось от страха. Там же пойдёт речь и о наркотиках, и о полиции, и о том, что Узумаки больше не жить в общежитии, — факт, с которым он не мог смириться, потому что общага была его единственной свободой, единственным местом, где он мог дышать полной грудью, не оглядываясь на чужие правила и запреты.       Хотелось наркоты — до дрожи в руках, до ломоты в костях, до того самого состояния, когда мысли уходят, а остаётся только пустота, в которой не больно.       Но он только что слил таблетки в унитаз. Своими руками. Сам.       — Давай, не трясись, солнце, ты чего, — вяло сказал Киба, хлопнув Наруто по плечу. — Может, ещё сухими вылезем.       — Я не должен был быть на той вечеринке, — выдавил Наруто.       — Ой, да брось, не переживай раньше времени.       — Всё, парни, пошли в класс, — Шикамару первым направился к выходу, и остальные потянулись за ним, как цыплята за наседкой, — уставшие, напуганные, но всё ещё держащиеся.       Шикамару не сказал Наруто ни слова — он не представлял, что можно сказать, прекрасно оценивая ситуацию и шансы на хороший исход. И если с полицией они разберутся, то с родителями Узумаки… тут его полномочия иссякали, и оставалось только надеяться, что Наруто справится сам, потому что никто другой не мог пройти этот путь вместо него.       Они вышли в коридор, и тут же их перехватила классная руководительница — злая, с папкой в руках, с таким выражением лица, которое не предвещало ничего хорошего.       — Эй, мальчишки, идите-ка сюда, — голос её заставил всех встать по струнке, испуганно поглядывая друг на друга, потому что в этом тоне слышалось что-то такое, от чего хотелось провалиться сквозь землю. — Полиция прислала бумаги. Что вы натворили?       — Да ничего такого, просто ошибка… — начал было Наруто, но Киба перебил его:       — Мы чисто показания даём!       Учительница протянула документы — по одному каждому, — и парни взяли их дрожащими руками, разворачивая и вчитываясь в строчки, которые должны были определить их ближайшее будущее.       На бумаге было ясно указано: по какому адресу, во сколько и куда прибывать, а также — сильно бросающийся в глаза синеватый, с разводами и местами не пропечатавшимися буквами штамп, от которого у Наруто засосало под ложечкой.       Киба первым поднял голову:       — У меня сегодня в шесть.       — А у меня завтра в десять утра, — Шикамару переглянулся с остальными. — Чёрт, нас разделили. Наруто с Кибой идут сегодня, все остальные — завтра.       — Без разницы, — буркнул Киба, пряча повестку в карман, — зато ты с Мицуей и сможешь его опекать.       — Мне и Наруто нужно было опекать…       Учительница, подойдя ближе, понизила голос — не из сочувствия, скорее из такта, которого Наруто от неё не ожидал, — и сказала тихо, но весомо:       — Я уже позвонила вашим родителям.