Бродячий бордель

      Щетина заметно отросла и откровенно бесила. Колючие волоски топорщились, налезали друг на друга в складках у рта и, светло-русые, напоминали россыпь опилок, прилипших к лицу. Генри с силой провел ладонью по подбородку, будто так можно было стряхнуть мерзкую поросль с кожи.       Идиотизм. Конечно, нельзя.       Следует развести мыло, взять помазок и хорошенько пройтись им по физиономии. А потом вооружиться бритвой и привести себя в порядок. Привести в порядок хоть часть себя.       Увы, но даже это сейчас было недоступной роскошью, потому что в крохотной съемной квартирке не имелось ни мыла, ни бритвы. И это бесило больше всего. Невозможность разобраться даже с такой мелочью, как отросшая щетина, раздражала отчего-то сильнее, чем невозможность вернуться домой, связаться с дочерью или хотя бы просто выйти на улицу, не пряча лица под очками и тенью от шляпных полей. И раздражение это стекалось в район солнечного сплетения, накапливалось там и требовало выхода.       Всего одна капля в полную чашу, думал Генри, и содержимое хлынет через край. Этого нельзя допустить. Вспышка неприемлема, потому что в армии он видал такие вспышки и видал, чем они заканчиваются. Несанкционированным изъятием винтовки из арсенала, например. И, как следствие, трупами сослуживцев.       Подстреленные люди тоже изрядно раздражали. Переставали выполнять свои функции, вместо этого корчились на полу, сучили конечностями, как влипшие в дерьмо мухи, орали, словно бестолковые чайки над грудой рыбьих потрохов. Создавали вокруг себя хаос.       Генри прекрасно помнил, какое облегчение испытал, когда все они наконец затихли. Прекратили дергаться. И рядовой Додсон доставил ему не меньше удовольствия, когда, покончив с расстрелом, насадился ртом на дуло винтовки и вышиб себе мозги.       После этого в казарме начал восстанавливаться желанный порядок: трупы убрали, кровь смыли, винтовку вернули на положенное место в арсенал и скупым армейским языком написали стопку докладных для неравнодушных сверху. Неравнодушных в силу своих званий, само собой. Для небезразличных к сохранению удобных вмятин на начальственных креслах. Для нежелающих терять сабли и короны со своих погон.       Сейчас, именно в этот момент, стоя перед засиженным мухами зеркалом, Генри понимал их как никогда хорошо. Он тоже не желал терять все то, что потерял, и не планировал мириться с этими потерями.       Открыв кран, он умылся холодной водой, насухо вытер небритое лицо бумажным полотенцем и вышел из ванной комнаты в смежное помещение, которое представляло из себя гибрид гостиной и кухни: пожелтевшие от жира и времени некогда белые шкафчики вдоль одной стены, неподалеку обеденный стол, напротив диван в компании двух кресел, обитых потрескавшейся от старости искусственной кожей, и телевизор. В центре стул с привязанной к нему Гермионой Грейнджер.       Генри обошел ее полукругом и опустился на диван, их лица оказались примерно на одном уровне.       Не далее чем десять минут назад мисс Грейнджер очнулась от магического сна, в который ее погрузил Олгуд, но сидела тихо, как мышка. Это не могло не радовать: Куивер рассчитывал на конструктивный диалог, и пока она вела себя достаточно конструктивно. Сейчас ее выразительные, чуть влажные глаза, сверкнув бликами от люстры, сфокусировались на нем.       — Добрый вечер, мисс Грейнджер, — поздоровался Генри.       Она шумно выдохнула через нос и подвигала из стороны в сторону нижней челюстью, намекая, что плотная повязка поверх рта не дает ей говорить, однако Куивер планировал пока обойтись самой примитивной коммуникацией.       — Моя дочь в порядке? — спросил он.       Гермиона немного помедлила, будто сомневалась, стоит ли отвечать, но затем кивнула.       — Хорошо. — Генри откинулся на спинку дивана, скрипнув ветхим кожзамом. — Вас будут искать, мисс Грейнджер. Готов поспорить, не менее рьяно, чем меня, так что времени у нас немного, и я намерен потратить его с толком. Возражения?       Она снова выдвинула челюсть и дернула связанными за спиной руками. Конечно, у нее имелись возражения. Убери он повязку, и она высказала бы их все с присущей ей горячностью. Призвала бы покаяться и сдаться властям, не усугублять свое и без того бедственное положение, попыталась бы нащупать все болевые точки, от остатков совести до заботы о дочери. О, Куивер неплохо ее знал. Хотя лично они общались лишь раз, в Министерстве, правда заключалась в том, что мисс Грейнджер была безусловно выдающейся, но далеко не уникальной личностью. Он встречал таких немало, знал их паттерны и давно научился не увязать в бесполезных морально-обличительных дискуссиях.       — Пока просто послушайте. — Генри коротко улыбнулся и, покинув диван, прошел мимо нее к кухонным шкафчикам.       То, что он не планировал пока давать слово этой девочке, вовсе не означало, что не уважал ее. Напротив — уважал, даже очень. Хотя бы по той причине, что два года назад она внесла изрядный вклад в восстановление порядка. Эта их магическая война… Отвратительный хаос, резонанс которого прокатился даже по магловскому миру, будто там своих войн не хватало. За избавление от него Гермиона Грейнджер была достойна самых искренних благодарностей и самых лестных эпитетов. Решительная, отважная, изобретательная и, что куда более важно, умная — странно, как эта их Шляпа не порвалась на распределении? — в общем, именно такая, какая нужна Генри в данный момент. Остается только извлечь пользу. Он даст ей слово, непременно, но говорить она будет исключительно по делу. К черту все воззвания и увещевания, на это нет времени. И стадию «вы ничего от меня не добьетесь» он тоже решил пропустить.       С дверок шкафов осыпались мелкие хлопья краски и пыль. Генри открывал их одни за другим, пока в четвертом по счету не обнаружил скудные запасы посуды: кастрюля, несколько щербатых тарелок и стакан, из которого торчали вилка с погнутыми зубцами и сточенный до середины лезвия нож.       — Хотите знать мое мнение, мисс Грейнджер? — спросил он так, словно у нее был выбор.       За спиной раздалось грозное сопение, скрипнул стул — других способов выразить свое «не хочу» она, будучи связанной, пока не придумала.       — Вы, волшебники, — сущие дети, которым сама природа дала в руки инструмент. — Куивер вынул из шкафа стакан и вытряхнул вилку и нож из него прямо в раковину. — Имея его, такой чудесный, способный исцелять, превращать одно в другое, мгновенно перемещать, контролировать чужой разум, можно горы сворачивать, а вы ковыряетесь им в песочнице.       Он замолчал ненадолго, давая ей возможность возразить хотя бы мысленно, и открыл кран. Несколько секунд из него не вырывалось ничего, кроме хриплого шипения, потом потекла ржавая вода. Генри дождался, когда тонкая струйка посветлеет, и принялся мыть стакан. Пальцы скользили, стекло под ними постепенно приобретало былую прозрачность и начинало поскрипывать от чистоты.       — У вас в руках ключ от мироздания, — продолжил он, — и что вы с ним делаете? Сидите в своих уютных домишках, заколдованных от сквозняков реального мира, прячетесь за ширмой секретности. Что хорошего вы сделали, имея в распоряжении магию? Изобрели квиддич? Оживили лягушек из шоколада? Потрясающе инфантильный подход, мисс Грейнджер, вы не находите? — он обернулся через плечо, чтобы посмотреть на ее крайне не согласный со сказанным затылок.       Она молчала, больше не сопела и не дергалась, но несогласием была пропитана сама ее поза: прямая спина и подбородок, задранный так высоко, что виднелись корни волос на макушке.       — В семьдесят четвертом я в горах Омана вытаскивал раненых из-под огня, — Генри еще раз хорошенько ополоснул стакан и наполнил его проточной водой, — пока ваши хранители магических секретов попивали тыквенный сок, не желая нарушать свой драгоценный Статут. Даже не удосужились жалким взмахом волшебной палочки убрать парочку тиранов. Это было бы куда гуманнее, чем то, что пришлось делать нам. Один взмах, и миллионы спасенных жизней. Но вместо этого вы заколдовываете ложечки, чтобы сами мешали чай.       Договорив, он вернулся к дивану и снова сел напротив Гермионы. Она проследила за ним напряженным взглядом, замершем в итоге на стакане воды в его левой руке.       — Мое мнение, мисс Грейнджер, — правую Куивер сунул за пазуху пиджака, отыскивая внутренний карман, — таково: ваши власти открыли охоту на меня, не потому что я похищал маглов, а потому что ступил на их территорию. Воспользовался их чудесным инструментом. Нарушил законы, призванные хранить их комфортное существование. Они не пошевелили бы пальцем, будь мой бордель не магическим, а обычным. Разве я не прав?       За паузу, повисшую после этого вопроса, несогласия в позе Гермионы заметно поубавилось. Она медленно опустила плечи, насколько позволяли веревки. Смотреть продолжала на стакан, но при этом словно сквозь него, куда-то в глубину собственных мыслей. Это продолжалось пару секунд, а затем брови ее упрямо сдвинулись.       — А вы, мисс Грейнджер? — задал новый вопрос Генри. — Вы могли бы исцелять маглов, умирающих от болезней, но вместо этого сосредоточились на спасении домовых эльфов, которым даже не нужно, чтобы их спасали. — Он нащупал во внутреннем кармане небольшой пузырек и вытянул руку из-за пазухи. Короткое движение большого пальца, и пробка вылетела с негромким хлопком.       Глаза Гермионы округлились. Она задергалась на стуле так, что заскрипели веревки. Из ее рта сквозь плотную повязку вырвалось сдавленное протестующее мычание.       — Подводя итог, повторю, — Куивер наклонил пузырек и вытряхнул в стакан пару капель жидкости, такой же прозрачной и бесцветной, как вода, — что магия — всего лишь инструмент, не использовать который по своему усмотрению я не вижу причин. Я не оправдываюсь, мисс Грейнджер, но и вам нет оправдания. Вы наверняка горите желанием сообщить мне, что я плохой человек, и это безусловная правда. Но вы, волшебники, не лучше. Потому что вам, как и мне, на маглов совершенно плевать.       Когда он, болтнув воду в стакане, поднялся на ноги, Гермиона отшатнулась на стуле так, что едва не грохнулась на пол — Генри поймал ее за плечо в последний момент.       — В сопротивлении нет никакого смысла, — увещевающе произнес он, — я все равно заставлю вас выпить это, но совсем не хочу делать вам больно. Вы разрушили, уничтожили то, что создавалось с большим трудом, но я не держу зла. Вы всего лишь винтик своей системы, мисс Грейнджер, и не можете вращаться в другую сторону.       — Нет! — выпалила она, как только он стянул повязку с ее рта на подбородок. — Я не…       Дальнейшая реплика обернулась невнятным стоном, когда Куивер пальцами сдавил ее щеки, не позволяя сомкнуть челюсти. Край стакана стукнулся о нижние зубы, часть жидкости пролилась на грудь и быстро впиталась в одежду.       Куивер выпустил ее, когда емкость в его руке опустела, и некоторое время выслушивал тяжелое дыхание и рваный кашель. Потом Гермиона умолкла, сжала губы в тонкую полоску и пустила по щекам первые дорожки слез.       Умница. Долго продержалась. Определенно, достойна уважения.       — Спасибо, что выслушали, мисс Грейнджер, — улыбнулся Генри, вновь усевшись на диван. — Теперь я буду слушать вас.

***

      Ближе к вечеру явился капрал Кэлвин Хармер, он же Клаус. Клаусом капрал стал после того, как, будучи еще рядовым, выбирался из разрушенного в ходе военной операции дома и застрял в дымоходе. С тех пор кличка приклеилась намертво поверх данного родителями имени, и ни на что иное Хармер уже не отзывался.       — Подожди пока, — впустив его в прихожую, попросил Генри, — я почти закончил.       Клаус кивнул, сбросил с плеча рюкзак и, шаркая высокими ботинками, прошел в комнату, где сидела Грейнджер.       — Настоящая? — окинув ее оценивающим взглядом, поинтересовался он.       — Настоящая, — подтвердил Куивер и жестом указал на одно из кресел. — Присядь. Скоро понадобишься.       Гермиона, до сего момента выворачивавшая шею в попытках рассмотреть гостя, нервно сглотнула, когда тот опустился на кожаное сиденье справа от нее. Капрал Хармер, несомненно, производил именно такое впечатление — нервное. Невысокий, но длиннорукий; разноглазый, потому что так и таскал первый выданный ему в полевом госпитале протез, а выбор тогда был небогатый; улыбчивый по поводу и без, с ртом, полным нержавеющей стали — сперва армейской пенсии не хватало на поход к дантисту, а потом он просто привык, и даже щедрое довольствие, положенное ему Куивером за службу в борделе, не стало поводом к переменам.       — Вернемся к нашему разговору, мисс Грейнджер. — Генри снова занял диван. — Будьте столь любезны, напомните, на чем мы остановились?       Она медленно, будто нехотя, перевела взгляд с Клауса на него, и Веритасерум в ней послушно выдал ответ:       — Артефакт.       — Точно, — довольно улыбнулся Куивер.       Он потратил немало времени на расспросы, получил много ненужных сведений, но до последнего не оставлял надежды — нет, твердого намерения — нащупать что-то полезное. И вот, буквально за десять минут до прихода Клауса в куче информационного песка мелькнул долгожданный жемчуг.       Магический прибор, который хранится в Отделе тайн и за которым до недавнего времени охотился Теодор Нотт. Про этого мальчишку Генри давным-давно выяснил все возможные данные, и теперь отдельные детали — отец-Пожиратель и многочисленные попытки устроиться на работу в Министерство — сложились в единую картину, приправленную комментариями Грейнджер. Она, скуля от безысходности и обливаясь слезами, поведала, что замышлял ее бойфренд: стереть память всем волшебникам разом, обуть всю магическую Великобританию и тем самым добела отмыть свою скверную биографию.       Генри определенно понравился масштаб мышления этого паренька.       — Может, я чего-то не понимаю, мисс Грейнджер… — протянул он. — Простите мне мою магловскую неосведомленность. Разве упомянутый артефакт не стирает память начисто? Тот невыразимец… — он пощелкал пальцами, — Боуд, кажется? Лишился всех воспоминаний, если верить вашему рассказу, а мы оба знаем, что вы сейчас не способны врать. Проясните же для меня этот момент. Ваш возлюбленный намеревался превратить всех магов, включая вас, в слюнявых идиотов?       Клаус в своем кресле сочно хрюкнул от смеха: ему явно пришлась по душе озвученная мысль.       — Вовсе нет! — А вот Гермиону данное предположение рассердило. Она гневно сверкнула заплаканными глазами, но тут же поджала губы, словно все еще наивно рассчитывала что-то недосказать, утаить.       — Ну-ну, мисс Грейнджер, — укоряюще качнул головой Куивер. — Не стоит пытаться играть в молчанку. Не выйдет, вы же знаете.       Она знала. Сопротивлялась как могла, ревела, иной раз выдавала каждое слово трудно, словно рвоту. Но чаще, наоборот, ударялась в безудержную болтовню с отчетливым замыслом потянуть время.       — Не могу утверждать наверняка, — наконец выдавила она, пронзая собеседника ненавидящим взором, — но почти уверена, что артефакт подвержен настройке и позволяет удалить не всю память, а лишь конкретную ее часть.       — Это просто прекрасно, — почти с нежностью выдохнул Генри. — То, что доктор прописал.       Какое невероятно изящное, во всех смыслах волшебное решение, подумал он. Опять эти великовозрастные детки со своими нелепыми палочками столь бездарно распорядились столь невероятной вещью: пристроили охранять какие-то пыльные пророчества. Забили гвоздь микроскопом.       Кажется, теперь и отчаянному парню Теодору Нотту найдется достойное применение.       — Клаус? — тихо позвал Куивер, не отрывая взгляда от Гермионы.       Она в этом взгляде все прочла, отчего потускнел ее собственный: ушел яркий гнев, отчаянное сопротивление растворилось в сером, мрачном осознании. Даже тонкие плечи поникли так, что слегка провисла стягивающая их веревка.       — Что? — Хармер пока не уловил всей сути, но однозначно понял, что Генри только что достал из песка свою жемчужину.       — Иди разбуди Мёрфа, — распорядился Куивер, — он дрыхнет в соседней комнате. А потом вызовите мне Олгуда. Я хочу, чтобы он доставил послание.       Клаус, подмигнув Гермионе, покладисто встал и направился в прихожую, вновь безбожно шаркая по грязному полу.       — А теперь, мисс Грейнджер, скажите мне еще одну, последнюю, правду. — Генри сдвинулся на диване, подался ближе к ней и, уперевшись локтями в колени, сплел перед собой пальцы. — Скажите, — проникновенно повторил он, — на что готов Теодор Нотт, чтобы сохранить вам жизнь?

***

      Теодор Нотт был готов на многое, чтобы его оставили в покое, но сегодняшний день покоем не баловал, а напротив — то и дело отвешивал бодрящего пенделя посредством окружающих.       Череда фигурального насилия началась, само собой, с Малфоя, но на нем, к сожалению, не закончилась: стоило вновь открыть магазин после его ухода, и повалили клиенты. Большая часть из них, как вскоре выяснилось, вовсе не хотела ничего покупать. Они бродили между стеллажами и стендами, крутили головами, словно выискивая какой-то особый товар, но по факту нужно им было иное. Тео довольно быстро догадался, что именно, потому что почти каждый такой псевдопокупатель имел при себе «Пророк» — дополнительный дневной выпуск. Носил в руке или сжимал под мышкой, обмахивался, как веером, стреляя по сторонам любопытными глазками. Вывод напрашивался сам собой: изголодавшаяся по сенсациям магическая публика слеталась в магазин, как мухи на мед, в поисках Джорджа. Когда он, живой очевидец и непосредственный участник ночных событий в Министерстве и до кучи герой заглавной статьи, позевывая, вышел из кухни в торговый зал, его буквально облепили со всех сторон, гомоня вопросами и потрясая газетами.       Справедливости ради, эту проблему удалось решить довольно легко: Нотт просто спровадил Рыжего отсыпаться, а потом, воспользовавшись обеденным перерывом, немного посидел над рунами. С тех пор каждый «Пророк», стоило внести его в магазин, вспыхивал веселеньким фиолетовым пламенем и сгорал без остатка. Благодаря этому количество любопытствующих резко сократилось.       Ближе к вечеру Тео, утомленный бессонной ночью, почти закемарил, пристроившись за прилавком, пока по залу бродила лишь парочка подростков, но подкравшуюся было дрему нагло спугнула какая-то журналисточка, явившаяся «взять интервью у мистера Уизли».       Салазар, как же она визжала, когда ее колдоаппарат превратился в крысу… Даже Джорджа разбудила, и он скатился со второго этажа с круглыми глазами и палочкой наготове.       Худо-бедно разобравшись в ситуации и укоризненно поцокав языком, Уизли изловил и расколдовал крысу. Журналисточка, получив назад свой колдоаппарат и чашку чая в придачу, успокоилась, даже повеселела. Интервью, правда, не задалось, потому что интервьюируемый включил скромника. Тогда интервьюер включила кокетку и попыталась его охмурить. От этого зрелища почему-то сделалось тошно, и Тео снова заполз под прилавок: посидеть в мнимом одиночестве, поразмыслить, поскучать по Грейнджер.       Он был резок с ней там, в Министерстве. Наверняка она приняла это на свой счет, и, честно говоря, не зря: Нотт и впрямь злился, просто не сразу разобрался, на кого в действительности стоило направить эту злость. А потом она попритухла. То ли от усталости, то ли от утренних слов Рыжего.       «Все закончилось».       «Не будь таким строгим к себе».       — Заканчивай ныть и думай, как будешь извиняться перед Гермионой.       Нет, последнее не Джордж сказал, а Кантанкерус. И не утром, а прямо сейчас.       — Что? — Теодор оторвал голову от подушки и не без труда разлепил глаза.       Надо же. Все-таки задремал, хотя поднялся в комнату, только чтобы переодеться. Перед этим прилег всего на секунду…       — Одними цветами ты не отделаешься. — Прадед маячил на своем холсте, оперевшись спиной на раму.       — Какие еще… — Тео сел и поморщился от боли, коротко ужалившей в затылок, — …цветы.       — Не знаю, — пожал плечами Кантанкерус. — А какие она любит? Ты что, до сих пор не удосужился выяснить?       — Я не… Причем тут цветы вообще?       — Ты же сам лежал тут и бормотал «Гермиона, Гермиона…» и «был не прав, был не прав…». Я думал, мы разговариваем.       — Нет. — Нотт, скрипнув пружинами койки, поднялся на ноги и потянулся, разминая затекшие мышцы. — Ты почти последний, с кем я стал бы разговаривать о ней.       — Ну и пожалуйста, — оскорбился прадед и тут же скрылся за границей холста.       Надо же. По имени ее назвал. Удивительно. Видимо, Грейнджер давно стоило наговорить ему гадостей. Он, узнав об их с Тео ссоре, должен был бы сейчас от радости прыгать, а по факту не прыгал, да еще и взывал к примирению.       Чудеса, да и только.       Широко зевнув, Нотт подхватил стоявший у двери бордельный рюкзак, уселся обратно на койку и принялся копаться в нем, выискивая свою сменную одежду. Небо за овальным окошком в потолке еще не потемнело, но уже приобрело более глубокий оттенок голубого. В магазине было тихо, только с первого этажа доносилось пение Джорджа, который приводил в порядок торговый зал: сегодня они закрылись на час раньше положенного срока, потому что… Заебались, чего уж там. И собирались в Нору. Уизли заверил, что Гермиона из Министерства отправится сразу туда.       Сдвинув в сторону всякое магическое барахло, заготовленное для похода в бордель, и излюбленно-фиолетовое поло Рыжего, Теодор выудил наконец свою футболку и джинсы, разложил на койке рядом. Ткань была отглаженной, без единой складки, и теплой, потому что все вещи складывала Грейнджер. Аккуратно. Заботливо. От этого простого факта он ощутил вдруг какую-то щемящую тоску. Покосился на новую палочку, лежащую на прикроватном ящике.       Цветы.       Чушь какая. Нотт сроду их никому не дарил, ибо всегда легко и быстро проскакивал конфетно-букетный период. Иногда даже знакомство откладывал до утра. Ему не нужно было имен, хватало всяких «детка» и «милая».       Но это ведь… Гермиона. Ее имя он знал со школы и вряд ли имел шансы когда-нибудь забыть, разве что она сама шарахнет его Обливиэйтом. А лучше чем-нибудь потяжелее. Имеет право.       К черту ебучего Куивера. Пусть себе дальше бегает от авроров, посмотрим, как долго ему это удастся. Поймают, скрутят, а может, даже уже, но Тео просто узнает об этом из завтрашнего «Пророка». К черту ебучие амбиции, и внутреннего тщеславного мальчика туда же, сколько их он уже отправил на свалку? И едва ли много при этом потерял. Ничего, что стоило бы сожалений.       Ничего, что стоило бы Грейнджер.       — Ты там уснул? — раздался с лестницы голос Джорджа, а вскоре и он сам нарисовался в дверном проеме. — Ушел переодеваться и как сквозь землю.       — Сейчас. — Нотт, расстегнув пуговицы на манжетах рубашки, подцепил ее на спине и стянул через голову.       — Шевелись, Рапунцель. — Рыжий облокотился на косяк и поторопил его жестом. — В Министерстве рабочий день уже закончился, не хочу оставлять Гермиону на растерзание своей семейке. Там одна матушка накудахчет за десятерых и утопит ее в заботе и луковом супе.       — Ты знаешь, какие цветы она любит? — Тео уже скакал на одной ноге, стаскивая с другой брюки.       — Матушка? — выкатил глаза Уизли.       — Дурак, что ли? Гермиона, конечно.       — Сам дурак, раз не в курсе, — отбрил он. — Это ведь не я с ней встречаюсь. И вообще-то, она любит книги. И тебя, чучело, вероятно, тоже, так что ты хоть причешись…       Бум-бум-бум! — донеслось внезапно с первого этажа.       — Да что за нахер? — простонал Джордж, обернувшись на лестницу. — Мы с тобой слово «Закрыто» на табличке на каком языке написали?       — На английском. — Нотт, просунув голову в ворот футболки, кое-как пригладил свои кудри.       — Вот-вот, на английском. А такое чувство, что на Парселтанге. Ну или, я не знаю, в дверь долбит какой-то болван, не умеющий читать. Если это опять Малфой, я даже не удивлюсь, наверное, но в этот раз точно начищу ему рожу, и хрен ты меня остановишь.       Друг за другом они спустились в торговый зал и обнаружили по ту сторону витрины Гарри Поттера. Он прижимался очками к стеклу, силясь разглядеть недра полутемного магазина.       — Странно, я был уверен, что Поттер умеет читать, — отметил Теодор. — В том числе и на Парселтанге.       Уизли эту реплику никак не прокомментировал. Вынул палочку из кармана жилетки и отпер дверь.       Избранный ворвался внутрь подобно урагану. Взволнованный, всклокоченный, в аврорской форме и с таким выражением лица, после которого обычно рушились потолки в Хогвартсе и воскресали темные лорды. В одной руке он держал древко, другой прижимал к груди нечто рыжее и мохнатое…       — Живоглот? — пригляделся Тео.       Гарри не ответил. Он пронесся через зал к лестнице, едва не сшибив по пути стенд с открытками, вручил свою рыжую и мохнатую ношу Джорджу, а затем, как клещами, вцепился в плечо Нотта.       — Эй, полегче…       — Иди сюда, живо! — Поттер грубо подтащил его ближе и полез за пазуху своей формы.       — Это и впрямь Живоглот, — констатировал Уизли, вытянув руки с болтающейся в них тушкой. — Что с ним?       — Оглушен.       — Где Грейнджер? — почти беззвучно спросил Нотт, потому что голос вдруг подвел, а по затылку разлилась мерзкая, как лопнувшее яйцо, тревога и начала стремительно перетекать в панику.       Гарри поджал губы и вытащил из внутреннего кармана запечатанный конверт:       — Читай!       В голове тут же мелькнула идиотская мысль: Рыжий со своей шуточкой про безграмотного болвана попал точно в цель. Однако Избранный внезапно расщедрился на пояснения:       — Она должна была дождаться меня дома, чтобы вместе аппарировать в Нору, но в квартире ее не оказалось, только оглушенный кот, следы борьбы и это письмо. Не знаю, что в нем, но полагаю, что требования похитителей. Я обязан доставить это в аврорат и начать поиски, но конверт заколдован. Вскрыть можешь только ты. — И он настойчиво пихнул послание в грудь Теодору. — Открывай!       Тео кое-как перехватил плотный бумажный прямоугольник: пальцы дрожали и плохо слушались, сердце стучало в ушах так громко, что он не расслышал реплику Джорджа, зато отчетливо разглядел, насколько сильно побледнело его лицо.       — У меня нет времени утирать вам сопли! — взорвался Поттер. — Просто вскрой уже чертов конверт!       «Теодору Нотту лично в руки», — гласила подпись на лицевой стороне. Несколько секунд он неловко пытался подцепить ногтями клапан, потом просто оторвал край. Две головы, черная и рыжая, склонились по обе стороны от него и выжидающе замерли. На сложенном вдвое листе, когда Теодор наконец достал и развернул его, аккуратным округлым почерком были написаны всего две строчки: название улицы, номер дома и одиннадцать цифр.       — Что за белиберда? — нахмурился Уизли. — Это же ее адрес, верно?       — Дерьмо! — выругался Гарри и со злостью шлепнул по листу, отчего тот, вырвавшись из пальцев Нотта, спланировал на пол. — Джордж, мне нужен ваш очаг. Свяжемся с твоим отцом, и пусть он свяжется с дежурным отрядом, камин в Норе подключен к министерской сети…       Договаривал он уже на ходу, устремляясь в кухню. Откровенно растерянный и перепуганный Уизли, помедлив, посеменил следом, все еще прижимая к себе бессознательного Живоглота. А Тео опустил взгляд на послание под своими ногами.       Поттер ошибочно счел, что в нем нет никаких требований, но суток не прошло, с тех пор как Нотт впервые в жизни воспользовался магловским телефоном. И магловским телефонным справочником. Теперь он ясно видел указания: явиться по адресу, набрать номер. И указания эти были составлены персонально для него. Генри Куивером. Почему-то в этом Теодор ни секунды не сомневался.       Он не стал тратить время на подъем по лестнице, а аппарировал сразу в свою каморку и подхватил оставшийся там рюкзак. Новая аппарация унесла его прямиком в Камден.

***

      Уишоу открыла дверь после первого же стука, будто поджидала гостей. То, что гостем оказался Нотт, ее ни капли не удивило.       — Мне нужен ваш телефон, — вместо приветствия сказал он.       Домовладелица кивнула, молча развернулась и, приглашающе махнув рукой, пошаркала тапками в глубь квартиры.       Аппарат стоял на столике у дивана, в гостиной, очень похожей на грейнджеровскую. Старуха ткнула в него узловатым пальцем и, кутаясь в шерстяную шаль, опустилась в цветастое кресло слева. Теодор грохнул рюкзак рядом и снял гладкую трубку.       — Сколько вам заплатили? — спросил он, прежде чем коснуться наборного диска.       Уишоу взглянула на него возмущенно, как на нахала, поинтересовавшегося, когда же она наконец сдохнет и пригласит ли на похороны.       — Неважно. — Тео отвернулся от нее и поднес к уху пищащую трубку.       Письмо Куивера лежало в кармане джинсов, но он не стал его доставать, потому что запомнил номер наизусть. Одиннадцать цифр, мерный шорох вращающегося диска, два длинных гудка и:       — Здравствуйте, мистер Нотт.       Голос в трубке был ровный, округлый, как и почерк. Теодор никогда не слышал его прежде, но определил хозяина безошибочно. Наверное, потому что иных вариантов и быть не могло. Он упустил Генри Куивера в борделе и вот теперь хлебал последствия полной ложкой.       — Где Гермиона?       — Рядом, — охотно ответил Генри. — Уверен, вы волнуетесь, так что спешу заверить: с ней все в порядке. По крайней мере, пока. Дальнейшая же судьба мисс Грейнджер всецело зависит от вас.       — Тогда перейдем сразу к делу. Что тебе нужно? — кусок говна, но продолжение фразы Нотт произнес лишь мысленно, как подсказал сидящий в нем умный мальчик, который никоим образом не велел бесить этого человека.       Не сейчас. Не сразу. Всему свое время.       — Это не телефонный разговор. Как насчет личной встречи? — предложил Куивер таким тоном, будто речь зашла о том, чтобы завалиться в бар, посмотреть матч и выпить на двоих пинту пива.       — Место?       — Блэкторн Роуд, 3Б. Надеюсь, знаете, где это?       — Брикстон.       — Чудесно! — судя по голосу, сукин сын испытал искреннюю радость. — В таком случае с нетерпением ждем вас. Мы оба, я и мисс Грейнджер. Знаете, у нее при себе часы, и мы прямо сейчас вместе засечем время… — Пару секунд из трубки раздавался какой-то невнятный шорох, а затем Генри объявил: — У вас пятнадцать минут.       — Я не успею, — возразил Тео.       — Не надо юлить, мистер Нотт, — теперь Куивер звучал разочарованно. — Я ведь неспроста направил вас к той пожилой леди, миссис Уишоу.       Старуха в своем кресле вдруг шевельнулась, будто реагируя на свое имя. Теодор плотнее прижал трубку. Удерживающая ее ладонь вспотела, и гладкий пластик скользил под пальцами.       — Сейчас мне известно ваше точное местоположение, — продолжил Генри, — и точно известно, сколько времени вам потребуется на дорогу. Искренне не советую опаздывать. Мы с вами почти не знакомы, так что поверьте на слово: я не самый терпеливый человек. — Щелчок, и в ухо Теодора полетели короткие гудки.       Он опустил трубку на рычажки и закрутил головой, отыскивая часы в квартире старухи. Запоздало подумал, что даже не потребовал дать ему поговорить с Гермионой, чтобы убедиться, что она жива, как это принято делать в кино. Он вовсе не забыл. Просто не хотел знать, если нет. В конце концов, надежда ему сейчас была нужнее, чем отчаяние.       Да и Куивер… Расчетливая, беспринципная, хитрожопая сволочь. Он, пока не получит желаемого, не станет избавляться от единственного козыря. И чего бы этот урод ни желал — не важно. Главное — вытащить Грейнджер.       Опустившись на колени возле дивана, Тео вытряхнул из рюкзака все его содержимое и принялся разгребать ладонями, более равномерно распределяя по полу, выхватывая взглядом один предмет за другим: пузырьки с зельями, поло Рыжего, всякая дребедень из «Вредилок», волшебные палочки вышибал из борделя, которые сам утром сунул туда, не зная, что еще с ними делать.       Можно даже не мечтать, что Куивер оставит ему древко. Как пить дать, обезоружит сразу же, а Нотт не в том положении, чтобы ставить условия и качать права. Значит, сделать все нужно здесь и сейчас. Вот только что именно? И времени пугающе мало…       — Думай-думай-думай! — сквозь зубы подстегнул он самого себя.       — Прошу прощения? — Кажется, Уишоу восприняла эту реплику на свой счет. Ее выцветшие глазки тоже изучали свалку вещей из рюкзака, лоб непонимающе морщился: едва ли она могла идентифицировать хотя бы половину имеющихся здесь предметов.       — Я не вам. — Теодор с досадой обрушил кулак прямо на гору бесполезного в его ситуации хлама, и что-то из этой горы издало громкий, пронзительный гудок.       — Молодой человек! — возмутилась старуха. — Извольте соблюдать тишину в моем доме!       Нотт даже не стал отвлекаться, чтобы послать ее на хуй. Вместо этого быстро раскидал несколько бутыльков, отшвырнул в сторону извивающийся Удлинитель ушей и сжал пальцы на гладкой резиновой груше. Она немедля издала повторный гудок.       — Да что же это такое… — начала было домовладелица, угрожающе привстав из кресла.       — Отключись.       Старушенция плавно осела обратно. Захрапела, пожалуй, ничуть не тише сигнала Отвлекающей обманки, которую Тео только что раскопал в ворохе вещей.       И чего сразу не вырубил старую гаргулью? Идиот.       Снова бросив быстрый взгляд на часы, Теодор отпустил обманку на пол. Она тут же отбежала от него на своих маленьких, но резвых ножках и спряталась за креслом. Там и осталась в числе прочих ненужных вещей, когда он пять минут спустя вышел из квартиры старухи, вооруженный одной лишь палочкой. Если не считать наскоро составленного плана действий, конечно. И Патронуса, который, впрочем, быстро обернулся серебристой искрой и умчался в сторону Чаринг-Кросс-Роуд, унося послание.