Бродячий бордель

      Наверное, у любого рано или поздно случаются враги. По крайней мере, на определенном этапе жизни почти каждый находит кого-то, кому по тем или иным причинам активно противостоит, пакостит, строит козни, иногда взаимные, иногда нет. Или как минимум кого-то, кого пассивно ненавидит и презирает. Школьный задира, сварливый сосед, бывшая возлюбленная, сын маминой подруги, ушлый конкурент…       Тео начал путь по тропе вражды с троюродного кузена Чарльза. Крупный не по годам, но шустрый и ловкий, угодливый и приторно-любезный со взрослыми, тот первым удостоился звания личного врага и отрабатывал его по полной программе. Он ябедничал по любому поводу, а если повода не находилось, клеветал или устраивал подставу, больно щипался исподтишка и имел совершенно отвратительную манеру засовывать Теодору в ухо обслюнявленный палец. Из всех нелепых детских драк Чарли ввиду физического превосходства выходил победителем, а еще его вечно ставили в пример: лучше летает на метле, тщательнее знает свою родословную, раньше проявил магические способности, сильнее вырос за лето. С пяти и до поступления в школу Нотт ненавидел этого уёбка всеми фибрами души. Ненависть, которую он взрастил в себе вместе с коренными зубами, была достойна иного взрослого и, как знать, могла бы жить до сих пор, но в девяносто первом семейство Чарльза перебралось в Румынию и отправило свое чадо на учебу в Дурмстранг.       Впрочем, впереди ждал Хогвартс, так что без врагов Теодор не остался. И пусть соизмеримого с ненавистью к кузену накала эмоций однокашники не вызывали, он зачастую испытывал от противостояния с ними искреннее и злое удовольствие. Затеять дуэль в коридоре; урыть вербально и невербально наслать проклятие позаковыристее, чтобы мадам Помфри сломала голову; очаровать и трахнуть девчонку, на которую какой-нибудь из обидчиков положил глаз… Это разбавляло школьные будни, вносило остроту, держало в тонусе.       И, в конце концов, всегда оставался отец. Теодор не сразу пришел к этой мысли. Откровенно говоря, он долго ей сопротивлялся, цеплялся за что-то обыденное, традиционное, привычное, что прививали с пеленок: папа плохого не посоветует, не пожелает, он старше и умнее, знает, как лучше, и делает все на благо единственного отпрыска. Но постепенно, день за днем, год за годом, в разуме все отчетливее формировалась другая мысль: если человека, который отравляет все твое существование, нельзя назвать врагом, то мерзкий кузен Чарли вкупе со всеми хогвартскими забияками и подавно не достойны называться таковыми.       Противостояние с отцом было неравным, заранее проигранным, или Тео просто не успел дорасти, вырасти в кого-то, кто смог бы вывезти эту ебучую вражду, так что в конечном счете победила жизнь. Она загнала ублюдка в Азкабан и сгноила на сыром каменном полу. Нотт не отказался бы посожалеть об упущенной возможности лично поставить точку в данном противоборстве, но правда заключалась в том, что исход его полностью устроил. В ином случае боггарт едва ли принимал бы тот облик, который принимал: Теодор все еще боялся отца. Но при этом находил смелость себе в этом сознаться.       Сейчас, стоя в закутке между кофейней и овощной лавкой, ожидая, когда кишки после аппарации вернутся на место, он думал, что Генри Куивер не стоит и отцовского ногтя, однако перед скорой встречей с ним пальцы слегка подрагивали, как рельсы перед прибытием поезда. Нотт сжимал их в кулаки и мысленно глядел в список былых врагов, как в темноту пролетов уходящей вниз лестницы. В памяти мелькали низвергающиеся на многие футы переживания, которые он уже прошел, преодолел, оставив на ступеньках по пути капли крови, выбитые зубы, злые слезы и пару комков нервов. Выше же брезжило осознание: он не боится Куивера, вовсе нет. Но ему до пизды страшно за Гермиону.       Даже тошнит.       Блядь…       А впрочем, тошноту вполне можно списать на окружающий смрад.       Тео приметил это местечко для аппарации с год назад, во время одной из своих вылазок в город. Рука в тот вечер, помимо палочки, сжимала ополовиненную бутыль огневиски, и его вывернуло на грязный асфальт. Сегодня он оказался близок к повторению тогдашнего подвига, потому что носоглотку заполняла отвратительная смесь запахов: жженые зерна и сладкая гниль. Виной тому был большой мусорный бак, общий для кофейни и овощной лавки, который притаился и благоухал в углу.       Пнув попавшийся под ноги дощатый ящик из-под бананов, Теодор наконец сдвинулся с мертвой точки и вышел из закутка на освещенную улицу, больше похожую на кипящий народом рынок, галдящий английским едва ли на треть, а на оставшиеся две трети — другими языками.       Что ж, добро пожаловать в Лондон. В одну из худших его частей.       При иных обстоятельствах Нотт не сунулся бы в Брикстон на трезвую голову, но сейчас выбора не оставалось, поэтому он просто шел, ссутулив плечи, держа в кармане кулак, а в кулаке палочку. Мимо быстро проплыл видеопрокат, затем магазинчик «Все по фунту» — настоящий клондайк барахла, откуда однажды он увел степлер. Впереди, на углу улицы, сжав в руке микрофон, темнокожий проповедник взывал к массам. Массы внимали, кучковались и мешали проходу, пришлось ненадолго свернуть на проезжую часть.       Вскоре под ноги вместо грязного асфальта лег грязный тротуар жилого квартала, над головой на секунду нависла арка, осталась позади, и многоквартирные дома из некогда рыжего, а ныне бурого от копоти и пыли кирпича обступили с трех сторон. Тео притормозил, осматривая их фасады, выискивая табличку с нужным номером. Нашел и двинулся в подъезд.       На удивление, здесь почти не воняло. Голая лампочка на витом шнуре то гасла, то разгоралась вновь, напоминая умирающее животное, надсадно выдающее свои последние выдохи и вдохи. Щербатая лестница уводила наверх, в темноту, стиснутая по бокам обшарпанными, исписанными стенами. Нотт скользнул по ним взглядом, неосознанно выцепив из этой убогой летописи пару фраз: «Фрэнсис шлюха» и «Обещай себе жить без драм». Почему-то одно казалось непременным следствием второго, ведь что есть драма, как не осознание шлюховатости ближнего своего?       Нервно дернув уголком рта, Теодор направился к лестнице. Как назло, в этот самый момент лампочка в очередной раз выдохнула из себя все свечение, и он, потеряв ориентиры, что-то задел ногой. Стук упавшего чего-то эхом устремился в высоту пролета, и Тео с досадой втянул застоявшийся подъездный воздух сквозь зубы: шуметь он не планировал.       Стеклянная груша над головой вновь наполнилась тусклым светом. Стало видно, как по нижней ступеньке, рассыпая окурки, медленно катится жестяная банка из-под кошачьего корма. Следом раздался вкрадчивый скрип, в лицо неожиданно ударил луч прожектора, и Нотт машинально вскинул руку, заслоняясь.       Прямо как в магловском полицейском боевике. Вас застали на месте преступления, не сопротивляться, не двигаться, ебало можете завалить сразу, это ваше законное право.       — Теодор? — продребезжал по ту сторону прожектора старческий голос, и слепящий луч стек с лица на пол. — Это ты тут шастаешь?       — Я, — вынужден был признать Тео.       Он опасливо опустил руку, проморгался и всмотрелся в стоящего напротив старика. Тот уставился в ответ выцветшим взглядом, смачно рыгнул, наполнив тесное пространство подъезда запахом кислой капусты и спирта, и поскреб пузо, едва прикрытое полами махрового халата.       Прихвостень Куивера? Наверняка, раз знает имя.       — Этот гандон что, завербовал себе в помощники целый дом престарелых? — в продолжение мысли осведомился Нотт и покрепче сжал кулак с палочкой в кармане.       — Какой долдон? — не расслышал полицейский дед и тут же выдвинул обвинение: — Ты не Теодор! — Прожектор, на поверку оказавшийся мощным ручным фонарем, возмущенно качнулся в его руке и вновь светанул в лицо.       — Блядь… — Тео все-таки вытащил древко. Бамц-бамц-бамц: все три лампочки в стеклянном глазу полопались одна за другой. — Я Теодор, ясно? Веди меня к Куиверу.       Освещение под потолком опять дало сбой, и подъезд погрузился в черноту, особенно непроницаемую после фонарной яркости.       — Ой, звездишь, — просипел из темноты старик. Его голос прозвучал будто бы чуть ближе, снова пахнуло капустно-алкогольной смесью. — Чего трешься здесь, малец? Спереть чего удумал?       Угу, конечно. Всенепременно. Эта замшелая брикстонская дыра так и манит своими сокровищами, ни один любитель легкой наживы не пройдет мимо, обязательно заглянет и соблазнится возможностью украсть… Что именно, Нотт так и не придумал. Вынести отсюда можно было лишь банку с окурками. Представлять какую-либо ценность она могла разве что для нищего, приноровившегося ввиду полного безденежья досмаливать чужие бычки.       Теодор зажег Люмос и направил на опрокинутую жестянку, рассматривая сигаретно-пепельную мешанину. Взгляд выцепил из общей кучки несколько знакомых фильтров с нежно-бирюзовой полоской. Захотелось курить.       — Как звать-то тебя? — зевнул старик, а затем сунул руку за резинку штанов и принялся чесать яйца. Обстоятельно, не скрывая удовольствия от процесса. Воинственный настрой в нем потух, как разбитый заклинанием фонарь, и теперь дедок решил, видимо, немного поболтать.       — Теодор, — мрачно повторил Нотт.       — Поди ж ты! — изумленно хмыкнул дед. — Но ты ж не такой Теодор.       — А какой?       — Дык… Кто ж тебя знает? Но точно не тот, что сверху. — Он вынул руку из штанов, чтобы ткнуть пальцем в потолок, и Тео передернулся от омерзения, заметив прилипший к его ногтю седой волос. — Если ты за лицензией на охоту, то сейчас не сезон. Осенью приходи.       — Какая, на хуй, охота? — начал раздражаться Нотт. — Где ебучий Куивер?       — Какой такой клевер? — снова не расслышал старик и тут же хохотнул: — Семилистный? Если ты по травке, малец, то это не ко мне. Но я могу дать адресок, один мой кореш выращивает в холодильнике. Только т-с-с! Забористая хрень! Зуб даю, унесет! С пары тяг станешь веселым паровозиком…       Теодор не стал дослушивать. Отпнул с пути банку-пепельницу и пошагал вверх по истерзанным ступеням.       Просто недоразумение, никакой это не делегат от Куивера, а местный дурачок. Или здешний Наземникус Флетчер магловского пошиба. Квасит капусту на завтрак, спирт жарит на десерт, любит потрепаться и барыжит всякой хренью. Лицензии на охоту, блядь. На кого можно охотиться в одном из самых злачных районов Лондона? На помойных крыс?       — Эй, парень! — донеслось снизу. — Чуть не забыл, меня звать Бруно! Ты заходи, если что!       Ой, да просто иди на хуй.       Пойманный по прибытии в Брикстон мандраж сменился раздражением, и стало легче. К раздражению Нотт привык, и оно никак не мешало ему оставаться деятельным, рациональным и хладнокровным хотя бы внешне. Он ускорился и через несколько секунд, подсвечивая дорогу Люмосом, достиг третьего этажа.       Здесь лампочка была в норме, сверху отчетливо долетали звуки телевизора, а у одной из трех имеющихся дверей застыл привратник — высокий, широкоплечий, отдаленно напоминающий гориллу. Мрачный, видимо, оттого, что вместо родных джунглей его занесло в эту бетонную клоаку. Кисти мощных рук он прятал в карманах серо-зеленой пятнистой куртки.       — Теодор Нотт? — Неприязненный взгляд, не обезьяний, а самый что ни на есть бычий, сверкнул из-под выступающих надбровных дуг.       — Угу.       Горилла кивнул и потянул из кармана левую руку. Тео машинально вскинул палочку, взяв на прицел мощную грудь, хотя с такого расстояния играючи попал бы и в глаз. И даже в широкий от полутьмы зрачок.       — Полегче, пацан. — Горилла с шорохом вытянул бумажный пакет, принялся разворачивать. — Не нервничай.       И снова на ум не пришло ни единой ответной фразы, кроме «иди-ка ты на хуй», поэтому Теодор промолчал.       Не сейчас. Не раньше, чем Грейнджер окажется в безопасности.       — Клади.       Бумажный пакет уставился на него расправленной темной горловиной. Дополнительных пояснений не требовалось. Он опустил палочку и, шагнув ближе, сунул ее внутрь.       — Молодец. — Горилла смял бумажные края, полученный кулек убрал за пазуху. — Проходи.       Оказавшись по ту сторону облезлой двери, Тео почти нос к носу столкнулся с еще одним мужиком. Этот был колоритнее предыдущего: с глазами разного цвета, отстраненной улыбкой, обнажавшей железные зубы, невысокий, но длиннорукий, словно гиббон.       Надо же. Охраннички приматы. Шляпник наконец забился в дыру себе по статусу, но пока не оставил прежних замашек — просто король обезьян в изгнании.       — Тот самый Нотт? — прищурив карий глаз, уточнил Гиббон.       Раздражение внутри вскипело сильнее, требуя позубоскалить, сказать, что нет, не Нотт, а сантехник. Как в магловских порнофильмах, пришел выебать ваш стояк. Однако палочка осталась у Гориллы, а его улыбчивый дружок и без оружия выглядел опасно и опасно смотрел, так что это был не лучший момент, чтобы демонстрировать норов. Кроме всего прочего, страх за Гермиону велел не открывать рот без лишней необходимости, так что Теодор-умный-мальчик-Нотт лишь скупо кивнул в ответ, спрятав кулаки в карманах.       После этого ему позволили пройти дальше, в небольшую и убогую, как и все здесь, комнатушку — смесь кухни с гостиной. На миг стало даже любопытно, почему Генри Куивера привлекают подобные места. Он ведь наверняка заработал на своем борделе прорву денег и при этом не настолько туп, чтобы хранить их все в Гринготтсе. У Шляпника в шляпе, безусловно, имеются ресурсы, достаточные для того, чтобы забиться в нору поприличнее, но он выбрал эту: на окраине Лондона, в доме, который состоит из грязи и плесени больше, чем из кирпича.       Что это? Неосознанное проявление крысиных инстинктов? Хвостатая тварь, конечно, может пробраться в королевскую кухню и попировать вволю, воображая себя хозяйкой жизни. Но стоит ей услышать приближение человека, она спрячется в самый дальний и темный угол, потому что прекрасно знает — там ей самое место…       Размышление о превратностях крысиного существования прервалось, стоило взгляду упасть на Грейнджер. Куивер усадил ее точно в центр помещения, словно выставил на витрину свой самый ценный товар. Упаковал как положено: руки заведены за спинку деревянного стула, плечи туго оплетает веревка, рот скрыт под плотной повязкой. И глаза… Огромные, в пол-лица, лихорадочно сверкают сквозь влажную пелену.       Тео замер ненадолго, цепко осматривая ее, выхватывая детали, выискивая синяки или ссадины. Гермиона, уставившись на него в ответ, глухо замычала сквозь повязку и подалась вперед так, что веревка врезалась в тонкие плечи. Только тогда Нотт позволил себе короткий выдох и не менее короткую внутреннюю дрожь.       Жива.       Невредима.       Сердце в груди застучало быстрее, будто до сего момента было не уверено, стоит ли ему вообще биться, а на языке отчего-то стало солоно. Такой мерзкий привкус…       — Герм… — В два резких и длинных шага Нотт преодолел разделявшие их футы и упал на колени перед стулом. — Ты… как?       Одной рукой он успел ощупать веревку на ее груди в неосознанной попытке ослабить путы, второй — ее бедро, от колена до кромки футболки, чуть выше, быстро, очень быстро…       — Клаус, — за спиной прозвучала команда, отданная тем самым голосом из телефона.       В следующий миг в плечо Теодора впились жесткие пальцы, и разноглазый гиббон оттащил его прямо по затертому полу. Легко, будто санки по льду. Ощутимо приложил спиной о стену, и Грейнджер испуганно пискнула.       — Достаточно, Клаус, — осадил своего подручного Генри. Он стоял поодаль, опирался, скрестив ноги, на одну из кухонных тумб и непринужденно помешивал вилкой чай в стеклянном бокале. — Уверен, мистер Нотт все понял.       — Да я легонько. — Гиббон навис сверху. Насмешливо сверкнул стальной улыбкой и снова прищурил глаз, на сей раз голубой. — Солдат ребенка не обидит.       — Ступай. Свяжись с Олгудом, — отпив чая, распорядился Куивер. — Скажи, что у него полчаса.       Клаус издевательски откозырял и вышел, а Шляпник вынул вилку из бокала, обстоятельно обстучал об край и отложил на тумбу.       — Вы можете встать, мистер Нотт, — глотнув еще чая, разрешил он.       — Мне и так удобно. — Тео демонстративно вытянул ноги и откинулся затылком на стену, будто вознамерился провести здесь, на замызганном паркете, весь остаток дня. Взглянул сквозь опущенные ресницы на Гермиону.       Она сидела неподвижно, застыла, как прижизненный памятник самой себе, только слезы продолжали течь, капали на футболку и темными пятнами впитывались в светлую ткань.       Не почувствовала. Или почувствовала, но не поняла.       Так даже лучше.       — Я вынужден настаивать. — В правой руке Генри появился пистолет. Он поводил им из стороны в сторону, как дирижер, и повторил: — Вставайте. — Сказано это было все тем же спокойным тоном, но благодаря оружию прозвучало куда убедительнее.       Теодор подтянул колени к груди, оттолкнулся от стенки спиной и поднялся на ноги. Кипящее раздражение никуда не делось, но вместе с ним по телу разлилось спокойствие умного мальчика, уверенного в своих действиях. Захотелось как-то успокоить и Грейнджер, которая, увидев пистолет, от пассивного обливания слезами перешла к активным всхлипываниям. Улыбнуться ей украдкой или хоть подмигнуть. Однако Куивер держал их обоих в поле зрения, как фонарь-прожектор безумного деда с первого этажа.       — Раздевайтесь, — снова распорядился он.       — Что? — Тео приподнял бровь, изображая недоумение. — Зачем?       — Насколько мне известно, мистер Нотт, вы трудитесь продавцом фокусов, а я не намерен становиться вашим клиентом. Снова. — Генри явно не чужда была самоирония, потому что он неожиданно задорно усмехнулся. — Нам предстоит серьезный, — подчеркнул он, — разговор, и мне будет гораздо проще на нем сосредоточиться, если я сперва удостоверюсь, что вы не припрятали никаких сюрпризов в рукаве. Или в других местах. Прошу, не спорьте. Раздевайтесь.       Поскольку какой-либо смысл упираться и возражать отпал минуту назад, Теодор подцепил край своей футболки, стащил ее через голову, и здешний воздух, не менее липкий, чем пол, мерзко прильнул к обнаженной коже.       — Продолжайте. — Генри поощряюще качнул пистолетом.       Воздержавшись от закатывания глаз, Нотт послушно дернул ремень из пряжки. Перевел взгляд с вновь бесстрастного, будто остекленевшего лица Шляпника на Гермиону. Та жалась на своем стуле так, что веревки на плечах ослабли, трясла нижней губой и копила новую влагу промеж широко распахнутых век. Такая испуганная… За один только этот страх, обволакивающий ее дрожащую фигурку, хотелось затолкать в глотку Куивера его нелепую стальную дудку и бить, бить, бить по рукоятке, пока не заболит ладонь, пока ненавистная пасть не треснет в уголках, даря ублюдку вечную улыбку. Однако умный мальчик Теодор, разогнав всех истериков и паникеров по углам, держал контроль над эмоциями мертвой хваткой и выдавал злобу, как топливо, четко отмеренными порциями.       — Живее. — Рука с пистолетом описала в воздухе нетерпеливую дугу.       Тео одним резким движением вытянул ремень из шлевок, уронил на пол, и пряжка звонко клацнула о паркет. Грейнджер явственно вздрогнула от этого звука и выстрелила таким исполненным ужаса взглядом, словно ждала, что его сейчас изнасилуют прямо на ее коленях и заставят на это смотреть. Или словно его одежда была каким-то щитом, способным уберечь от пули, а он так легкомысленно обнажался, добровольно лишал себя последнего, что могло спасти.       Ничего, Герм. Потерпи немного, скоро все закончится. Я вытащу тебя отсюда, обещаю. Клянусь своей головой, Рыжий мне все равно ее потом открутит за то, что пошел сюда, ничего ему не сказав. Рыжим клянусь тоже и вообще всем, что есть у меня дорогого и важного.       Скоро все закончится. Все будет хорошо.       Пуговица легко выдавилась из петли. Теодор спустил джинсы до середины бедер и на мгновение замешкался. Несмотря на звенящее яростью спокойствие, ему претило нагибаться и подставлять Шляпнику затылок, ведь положение и так было весьма уязвимым. Не из-за одежды, разумеется, а из-за отсутствия палочки. Но этого нельзя демонстрировать. Он должен быть невозмутимым и уравновешенным ради Гермионы. Лишние эмоции на его лице или в его жестах не прибавят ей душевной стойкости.       В итоге он быстро скинул кроссовки, спустил штаны до щиколоток и окончательно снял их ногами, безжалостно истоптав джинсу. Вопросительно посмотрел на Куивера.       Тот окинул его ответным внимательным взглядом. Пистолет опускать не стал, лишь погладил большим пальцем ребристую рукоять. С искренним интересом спросил:       — Как себя чувствуете, мистер Нотт?       Вопреки липкой духоте помещения, тело основательно покрылось гусиной кожей. Волоски на предплечьях и икрах встали дыбом. В ступни сквозь носки неприятно врезался мелкий мусор.       — Эротично, — немного поразмыслив, ответил Тео.       — Жаль. — Генри на секунду поджал рот, выражая скупую досаду. — Я рассчитывал на несколько иной эффект.       — Реальность полна разочарований, — ровным голосом произнес Теодор, словно сообщал, что погода сегодня наперекор прогнозу испортится, солнышко спрячется за тучами, хлынет ливень, вечерний променад придется отменить.       Вообще-то, он с удовольствием объяснил бы Куиверу, чего тому следует ожидать на самом деле. А потом переломал бы ему кости, одну за другой, и магией, будь она благословенна, срастил, чтобы переломать снова. Но палочка осталась у Гориллы, дуло пистолета таращилось в голый живот своим черным глазом, а Грейнджер тихо ревела, бессильно запрокинув голову и напитывая солью повязку на рту. Испуганная. Дрожащая. Нельзя, чтобы она видела, что Тео тоже страшно. Охуенно страшно, что ствол смертоносной дудки повернется в ее сторону.       Это я угроза. Целься в меня. Смотри на меня, я самое опасное, с чем ты сталкивался в жизни. Самое, блядь, неотвратимое, еще убедишься.       — Сядьте, мистер Нотт. — Свободной рукой Генри указал на одно из двух имеющихся здесь кресел. Раньше они явно стояли ближе к дивану: на прежних местах остались квадраты более темного пола.       Послушный мальчик Теодор перешагнул кучку своей одежды и опустился на сиденье. Плавно, без резких движений. Потрескавшаяся, клейкая обивка обожгла кожу неприятным холодком, но он даже не поморщился. Сложил руки на коленях, как прилежный школьник, и изобразил на лице вежливый интерес. Гермиона на своем стуле громко всхлипнула, скосила на него огромные глаза, и он вдруг понял, что видит в них не только страх, но и что-то еще, обращенное персонально к нему. Пронзительное, сосущее… Хватающее за душу и выворачивающее нутро. Что-то, от чего колеблется вся его тщательно выстроенная непоколебимость.       Причина, по которой тут затеяли перестановку мебели, стала до безобразия очевидной.       — Обсудим нашу ситуацию. — Куивер не спеша приблизился и сел в кресло напротив, удерживая пистолет в прежней позиции твердой рукой — ни тени дрожи. Он Нотта не боялся. Просто оценивал по достоинству. Обезоружил, раздел почти догола, но все равно ждал подвоха, умный сукин сын.       — Я слушаю, — сухо оповестил Тео.       — Вы, безусловно, заинтересованы в том, чтобы мисс Грейнджер вернулась к вам живой и невредимой, — начал Генри, — а я заинтересован в том, чтобы на меня прекратили охотиться авроры. Мы можем помочь друг другу.       Тебе бы Авада в лоб помогла, подумал Теодор, но внешне снова не проявил никаких эмоций. Пусть птичка поет дальше, выкладывает все свои птичьи чаяния. И вовсе незачем этому ебанутому лысеющему орлу знать, что Нотт и так догадывается, чего именно от него потребуют в обмен на Гермиону.       — Я выяснил у вашей подруги много интересного, — спокойно продолжил Шляпник, — в том числе про Отдел тайн.       На этих словах Тео не удержался и взглянул на Гермиону. Та прикрыла глаза, и накопленный запас слез вновь перехлестнул нижние веки, ручейками стек по бледным щекам, а он наконец понял, что это было за просящее и сосущее выражение на ее лице.       — Она не виновата. — Куивер тоже все отлично понимал. — Уверен, что мисс Грейнджер со всем достоинством хранила бы молчание. Бесспорно, у меня имеются свои методы, чтобы разговорить человека, — его губы дрогнули в короткой усмешке, — но благодаря магии мы обошлись без них. — И он, вынув что-то из кармана брюк, кинул это Теодору.       Теодор на автомате поймал в кулак. Тут же разжал пальцы и посмотрел на вещицу в своей ладони: маленький прозрачный пузырек с капелькой такой же прозрачной жидкости на узком донышке.       Веритасерум.       Кто бы сомневался.       Гермиона громко всхлипнула и заерзала так, что стул под ней жалобно заскрипел.       — Ну-ну, мисс Грейнджер, — равнодушно осадил ее Генри, — не волнуйтесь так. Уверен, мистер Нотт понимает, что под действием сыворотки правды у вас не оставалось выбора. Зато у меня — да, и, как видите, я выбрал наиболее гуманный способ разговорить вас. Надеюсь, ваш молодой человек оценит мой жест. — Он улыбнулся и выжидающе посмотрел на Тео.       Тео оценил. Нет, правда. Ублюдок был умен и умел думать наперед. Не действовал наобум, а спрогнозировал, в каком ключе проходил бы диалог, окажись на теле Гермионы хоть крохотный синячок.       Но хуй там плавал.       Не вестись. Не давать спуску. Не показывать эмоций и не вываливать мысли на обозрение этого урода. Быть разумным, казаться договороспособным, отложить на потом воображаемые пытки в своей голове.       Нет, козел, я не наматываю мысленно твои кишки на твою же коленку. Не рву тебе ногти, не снимаю кожу медленно, полоску за полоской. Теодор-опасный-псих-Нотт отправлен в самый дальний угол сознания и тихо посмеивается там сам с собой. Ждет своего часа.       — В Отдел тайн попасть непросто, — безмятежно произнес Тео и запретил себе впредь смотреть на Грейнджер, потому что ее огромные карие, такие испуганные и виноватые, взывали к непрошенным, не нужным сейчас чувствам.       — Но мы это сделаем, — заявил Куивер. — Вместе, вы и я. Проберемся туда. Я успел оценить ваш талант пролезать в труднодоступные места. Вы проникли в мой бордель. Дважды. Значит, и в Отдел тайн сумеете. Иначе не обессудьте, но это последняя ваша встреча с мисс Грейнджер. Откажете мне сейчас — я пристрелю вас обоих, ведь терять мне по сути нечего. Вздумаете меня обмануть… — он склонил голову к плечу. — Она умрет. И кто-нибудь еще умрет непременно. Например, ваш друг, мистер Уизли.       А вот и угрожающие угрозы, как же, как же.       Перед внутренним взором возникло лицо Джорджа. Ироничное, рассеченное едкой ухмылкой. Интересно, услышь он сейчас Шляпника, что сказал бы в ответ? Наверняка списочком тех, кто пытался убить его в годы войны, можно украсить почетную доску в Азкабане. Стенд «Заслуженные головорезы». С такими зверскими рожами на колдо, от каких у простого обывателя яйца поседели бы.       Однозначно, Куивер не казался простым обывателем. Присутствовало в его облике и манере поведения нечто такое… Пустые глаза, напоминающие сперва выжженную, а после вымороженную пустыню, и каменная невозмутимость, с которой он выдавал угрозы. Вообще-то, они больше походили на обещания человека, привыкшего держать свое слово.       — Условия? — спросил Тео.       Шляпник улыбнулся. Или оскалился, хуй его знает. Тонкие губы вроде растянулись, обнажив ряд мелких фарфоровых зубов, но в глазах осталась все та же ледяная пустошь, припорошенная, как инеем, голубизной радужек.       — Я знал, что мы найдем общий язык, — довольно заключил он, — что оба понимаем — лишние сложности нам ни к чему. Давайте обсудим условия, мистер Нотт, они весьма просты. Вы ведете меня в Отдел тайн к тому самому артефакту, про который поведала мисс Грейнджер. Используете его так, чтобы весь мир забыл о моей причастности к «Допельхангеру». Чтобы я был чист и непорочен перед этим миром, как младенец. А после забираете вашу зазнобу живой и невредимой и живете с ней долго и счастливо.       — А гарантии? — выгнул бровь Теодор. Они двигались ровно туда, куда он и предполагал, оставалось лишь ударить по рукам, но слишком легкое согласие могло вызвать подозрения. — Откуда мне знать, Генри, что нас обоих не убьют, когда ты получишь желаемое?       Куивер болезненно поморщился. Хер знает, отчего. Может, от подчеркнутой фамильярности, но было фантастически поебать на его чувства.       — Как только я получу желаемое, — сухим эхом откликнулся он, — пропадет всякий смысл вас убивать. Мисс Грейнджер забудет обо всем наравне с остальными, а вы, — он выделил это «вы» интонацией, словно желал обозначить, что не намерен уподобляться собеседнику и фамильярничать в ответ. — Вы, мистер Нотт, шкурно заинтересованы в том, чтобы добровольно хранить молчание, не так ли? Иначе все ваши утверждения будут голословны. Вы едва ли захотите прослыть сумасшедшим.       — Едва ли, — согласился Тео и задал следующий, непременный для поддержания образа человека, загнанного в угол, вопрос: — Что насчет магии? Пройти в Отдел тайн без нее невозможно…       …но только дай мне палочку, и до конца жизни будешь пускать слюни и ссаться под себя где-нибудь в дурдоме для маглов. В компании со своими приматами.       Нет-нет, это уже перебор. Определенно не стоит произносить подобное вслух даже ради достоверности отыгрываемой роли, ведь терпение Генри не бесконечно. Можно слегка пощекотать его, но переламывать надвое — опасно.       Куивер скроил ты-же-это-не-серьезно физиономию и взглядом указал на Гермиону. Та виновато потупилась и обмякла на стуле, словно хотела стечь с него жижицей и просочиться сквозь пол.       Ясно. Судя по всему, ответ на вопрос — очень даже возможно. И куда смотрят невыразимцы? Неужели не предприняли никаких дополнительных мер, после того как к ним в святая святых вломилась группка подростков? Или Шляпник просто надеется обойтись своими методами? Расстреливать магические запоры, например. Угрожать артефакту пистолетом, авось начнет работать. Тео на такое посмотрел бы.       — Вы получите палочку, мистер Нотт, — наконец заговорил Генри, — ровно в нужный момент. До тех пор же она побудет у моего помощника. Зато сейчас я позволю вам одеться.       — О, весьма признателен, — почти не съязвил Нотт и, уперевшись ладонями в подлокотники, буквально отодрал себя от чертова кресла. Кожу на спине и задней поверхности бедер неприятно ожгло, Грейнджер отчетливо всхлипнула и обреченно прикрыла веки.       Ничего, Герм, потерпи, скоро все закончится.       По крайней мере, для тебя.       Едва Теодор подобрал свои джинсы, как в комнату вернулся Гиббон и прошелся по все еще лежащей на полу футболке, оставив на ткани четкий отпечаток тяжелого ботинка. Железно улыбнулся, подмигнул сперва карим глазом, затем голубым и обратился к Шляпнику:       — Все по плану. Можем выдвигаться.       — Чудно, — кивнул тот. — Жди снаружи.       Гиббон удалился, напоследок не преминув еще разок наступить на одежду. Нотт и бровью не повел. Ничего этот примат не смыслит в мелких пакостях, кузен Чарли со своим слюнявым пальцем дал бы ему за щеку.       — Могу я спросить? — он подобрал наконец свою футболку, встряхнул резким движением и просунул голову в ворот. — Зачем ты подослал ко мне Малфоя?       — Хотел взять на работу. — Генри пожал плечами так, будто это было чем-то само собой разумеющимся. — С момента вашего первого визита в бордель, мистер Нотт, я все ждал, когда же вы попытаетесь поднять шум, но так и не дождался. Тогда я подумал: этот юноша явно умнее, чем кажется, и, вероятно, рассчитывает на что-то в обмен на молчание. Я никогда не обижаю тех, кто честно служит мне, с оплатой. Однако, как я теперь понимаю, предложение мистера Малфоя вы отвергли, а буквально несколько часов спустят посетили «Доппельхангер» повторно и… — он развел руками и улыбнулся, словно жертва невинного розыгрыша, которой подложили на стул подушку-пердушку или кинули фальшивого таракана в чай.       — Ты снова разочарован, Генри? — не удержался от подколки Теодор, расправляя на груди проштампованную подошвой ткань.       — Пожалуй, да. Но не вашим поступком, мистер Нотт, а тем, что мне не довелось в должной мере воспользоваться вашими талантами. А впрочем, — Куивер отвел полу пиджака и сунул свое оружие в кобуру, — у нас все еще впереди.