A Shape You Can't Decipher

      Много дней после этого разговора я не видел капитана. Обедал в одиночестве, читал в одиночестве в салоне и остро скучал по своим друзьям. Я дорожил подтверждением о том, что они выжили, и новость эта отзывалась теплом в моём сердце. Но длительное отсутствие Немо изводило меня, и было трудно это вынести.       Неопределенное состояние замешательства из-за его реакции на моё признание действовало на нервы, и ни одно из моих привычных занятий не было достаточным отвлечением. Сидеть в библиотеке вечер за вечером, не видя капитана, стало невозможно, и потому однажды вечером, не в силах дольше выносить неизвестность нашего тупика, я рискнул выйти на палубу, тепло укутавшись, чтобы защититься от холода полярной ночи.       В то время "Наутилус" огибал край Исландии, и я захватил альбом для рисования и акварели, которые предусмотрительно предоставил капитан в начале нашего путешествия, заметив мою склонность рисовать океанскую фауну посреди биологических размышлений. Моими любимыми оставались акварельные краски драгоценных цветов, полученные, конечно же, из минералов, добытых "Наутилусом", и растений, обитавших под водой: идеальный темно-синий лазурит из кобальта и лесной зеленый из дистиллированных морских водорослей. Я надеялся нарисовать любопытные очертания айсбергов в темноте, но, когда вышел наружу, этот план был немедленно забыт.       Надо мной, развеваясь, как тончайший шелковый шарф, раскинулось магнитное явление Aurora Borealis, обычно именуемое Северным сиянием. Сияющее небо освещало блеск корпуса "Наутилуса" и отражалось от тёмного моря, так что я чувствовал себя подвешенным в каком-то идеальном коконе из волнистой зелени и розового света, ни к чему не привязанным. Я был беспомощен что-либо сделать, но стоял - не знаю, как долго - наблюдая, почти загипнотизированный подобной красотой.       В этом состоянии капитан Немо и нашел меня.       Поглощенный и молчаливый, я не заметил его присутствия, пока он не оказался всего в двух футах от меня, вставая рядом и наблюдая за ночью. Не глядя на меня, и держась так, будто меж нами не было тех дней неловкого молчания, он негромко произнёс:       - Простите меня, профессор Аронакс, за моё недостойное джентльмена отсутствие в последние дни. Когда я увидел, что вашей меткой души был "Наутилус", и вы признались, что любите меня, я не смог ответить. Как и в нашу первую встречу, я почувствовал, что сперва должен обдумать ваши слова. Я не собираюсь оправдываться за свои действия после суматохи в Мальстриме. Тогда я получил сообщение о побеге от своей команды... бросился на палубу и увидел в удаляющейся шлюпке только ваших товарищей, но не вас. Тогда я боялся, что вы погибли при попытке бегства. Если бы это было правдой, вина целиком легла бы на меня. Когда я увидел вас раненым, то понял, что вы остались по собственному выбору - и почувствовал гораздо большее облегчение, чем имел на то право. Теперь я чувствую, что тоже должен объясниться.       Немо бросил на меня короткий взгляд и вновь поднял голову на пляшущие огни.       - В отличие от вас, я родился с легко узнаваемой меткой души. Цветы жасмина. Моя жена их обожала. Вы видели её портрет в моей комнате. Я полюбил её практически с того момента, как нас представили друг другу. Её метка души была не "Наутилусом", как у вас, а повторяла очертания Джахангир-Махала, родового дома моей семьи в Бандельканде.       Я издал звук удивления, и он признал это, сказав:       - Да, профессор, я рассказываю вам историю своей жизни, которую поклялся никогда больше не произносить вслух. Тогда я был известен как принц Даккар, сын индийского раджи и правителя Бандельканда. Я уже давно перестал быть тем человеком. Я потерял и свою семью, и свои владения во время индийского восстания 1857 года.       Он надолго замолчал, и когда я случайно взглянул на него, серебристая слеза катилась по его проницательному лицу. Я снова перевел взгляд на небо, чтобы позволить ему скорбеть незаметно. Когда он взял себя в руки, то продолжил:       - Она была такой потрясающей, моя жена... У нее был острый ум в сочетании с нежной добротой; она умела заставить людей чувствовать себя в безопасности, успокоить любого одним словом или жестом. Она никогда никого не заставляла чувствовать себя бесполезным или неважным. Когда она говорила с кем-то, то вспоминала крошечные детали разговоров, даже очень давних. Она говорила с нашими детьми, как со взрослыми, чтобы они знали, что к ним относятся серьёзно. Но она также умела смеяться, профессор! И вызывала у людей улыбку, прежде чем они даже осознавали это... Когда её убили, когда убили моих детей, я почувствовал, что больше никогда не смогу улыбаться. Дети мои... Двое моих прекрасных детей - обе дочери, и обе в том возрасте, когда у них были собственные метки души. Где-то на земле, возможно, живут те, чьим меткам подходили мангровое дерево и пламя свечи - и оба никогда не встретят свою родственную душу и не узнают, что произошло. Они отняли эту возможность у них и у меня профессор - британцы! Они забрали их жизни и будущее, а вместе с ними и моё собственное.       С минуту мы молчали. Я рискнул положить ладонь на плечо капитану. Он вздрогнул, но не отстранился.       - После того, как я потерял семью и жизнь, которую мог бы прожить с ними, я посвятил себя научным исследованиям: созданию оружия, с помощью которого можно было бы отомстить тиранам и угнетателям, а также способ прекратить жить на этой проклятой земле, где каждый шаг напоминал мне о тех, кого я любил и потерял. Я решил, что в тридцати футах ниже уровня моря власть этих земных деспотов прекратится, их влияние и господство исчезнут! И, когда мы строили "Наутилус", знал, что обрел независимость. Отныне я не признавал никакой нации. Я был свободен!       Во время этой речи тон капитана Немо изменился на страстный, поскольку он вернулся к своей любимой теме. Однако он опомнился и продолжил более сдержанным голосом:       - В день спуска "Наутилуса" на воду, в наш самый первый день под водой, когда наступил вечер, и я разделся - вот тогда я увидел её. Новую метку души, рядом с меткой моей жены. Писчее перо. Словами не передать тот гнев, который овладел мной, господин Аронакс, когда я всё осознал! Я поклялся себе жить в страшной мести, неистовствовать против угнетателей, которые убили мою жену и детей - пока это не приведет к моей собственной кончине. А теперь казалось, сама моя душа подло восстает против меня, навязывает мне новую родственную половину и таким образом игнорирует моё горе, мою боль, гнев - и клятву! Я решил, что буду игнорировать присутствие этого элегантного пера, пока оно не исчезнет из моего сердца. Много раз я едва не порывался вырезать новую метку из собственной кожи.       Я не мог сдержать вздоха, но мы всё ещё не поворачивались, чтобы посмотреть друг на друга. Я чувствовал, что смотреть на капитана Немо сейчас было бы всё равно, что смотреть на солнце, и предупредительно не сводил глаз с ночного неба.       - И всё-таки, я не ожидал материализации этой новой второй половины. Как только я убедился, что метка не принадлежит никому из моей команды, я почувствовал себя в безопасности - решил, что океан и "Наутилус" защитят меня от любых притязаний на мою душу. Я приложил все усилия, чтобы забыть о самом её существовании, и когда вас и ваших спутников впервые доставили на борт "Наутилуса", мысль о том, что кто-то из вас может быть моей родственной душой, даже не приходила мне в голову. Я так долго игнорировал её существование, что всё понял, только увидев вас после нападения гигантских кальмаров. Вы были в библиотеке, записывали свои наблюдения за битвой в дневник тем самым писчим пером. Хоть я и раньше наблюдал вас за работой, но никогда не замечал этого непосредственного инструмента вашего ремесла, потому как обычно в это время вёл с вами дискуссию. После осознания того, что вы можете быть моей второй половиной, меня охватило чувство вины за то, что - как мне казалось - я предал месть, которой посвятил себя. Я пытался отстраниться от вас, избегать вас, когда только мог, и держаться холодно, когда не мог. К тому моменту, конечно, было слишком поздно.       Капитан Немо сделал паузу, чтобы перевести дыхание, затем как-то по-особенному вздохнул.       - Видите ли... Не имело значения, носил ли я вашу метку души или нет, носили ли вы мою. Я уже выбрал вас задолго до того, как понял это разумом. Я выбрал взять вас с собой в Атлантиду, я выбрал пригласить вас на поиски жемчуга, я выбрал позвать вас на охоту в лесах острова Креспо. Каждый наш ужин, каждое обсуждение и дебаты, в которых мы так страстно увлекались и открывались друг другу; каждую секунду, проведенную вместе, я выбирал вас. Мог этого не делать - но выбирал, выбирал и выбирал. Я чувствовал, что с каждым шагом отворачиваюсь от гнева, который был моим единственным топливом после смерти жены, но всë же продолжал выбирать вас. И я выбираю вас сейчас.       Немо усмехнулся, лукаво заявив:       - Вы способны быть таким же притягательным, как небо над нами, профессор.       Я тихо рассмеялся над сравнением, отворачиваясь от качающихся занавесей света, заполнивших небо, чтобы посмотреть на капитана - и внезапно обнаружить, что он уже давно пристально смотрит на меня. Его красивое лицо освещалось то зеленью весенней травы, то темно-розовым цветом летней розы, то ярким электрическим пурпуром осени - ярким штормом огней, парящих над нами. Его угольно-чëрные глаза смотрели глубоко в мои.       - И вы так же очаровательны, - пробормотал он почти неслышно.       Я замолчал, пораженный этими словами, не в силах оторвать от него глаз. Немо приблизился ко мне грациозными шагами: медленно, как к испуганному животному, и когда он был так близко, что наше дыхание почти смешивалось во мраке полярной ночи, медленно и уверенно сказал:       - Я люблю вас, Пьер Аронакс. Несмотря на всю ярость в моём сердце, несмотря на обещания отомстить, которые я дал, вы пробили все мои стены, мои обиды; и у меня больше нет артиллерии, чтобы сдерживать вас, и нет воли, чтобы удержать вас далеко от меня. Вы навсегда уничтожили дух мести, который был моим постоянным компасом, и заменили его эмоциями, которые, как я думал, мне никогда больше не дано было испытать. Дорогой Пьер, я не могу предложить вам ничего, кроме того, на чëм мы оба стоим, и моих сердца и души, которые и без того уже вам принадлежат. Может ли этого быть достаточно?       Мое сердце резко забилось, когда капитан назвал меня по имени, и не смогло восстановить нормальный ритм, даже когда он закончил. Я чувствовал, как стук отдаëтся почти через всю грудь - туда, где на моей коже была отпечатана метка его души. Я обнаружил, что тянусь к нему, хватая его за плечи, чтобы посмотреть в его лицо, которое было более открытым, чем я когда-либо видел. Выражение лица капитана, когда он смотрел на меня, было благоговейным.       "Боже мой, - подумал я, - Он любит меня. Он любит меня..."       Едва оправляясь от этого драгоценного знания, я прошептал:       - Никогда ещë предложение не было более щедрым. Вы предлагаете мне всë, что я люблю. И как я могу не согласиться?       При моих словах улыбка, более широкая, чем я когда-либо видел, осветила лицо капитана ярче, чем полярное сияние, по-прежнему вьющееся над нами, и он обнял меня за плечи с нежностью, которая не скрывала стальной силы внутри него. Приблизив своë лицо к моему настолько, что я мог сосчитать весь тëмный частокол его ресниц, он проговорил:       - Тогда... Могу я поцеловать вас, месье Аронакс?       В ответ я сократил расстояние окончательно, подавшись ему навстречу - и почувствовал, как его непривычная улыбка стала ещë шире. А затем меня поцеловали. Капитан Немо - мой Немо - целовался так, словно он снова жил, снова проектировал, заново исследовал... Со всем, что было в нëм, и особой сосредоточенностью, он целовал меня глубоко и неустанно, пока нам не пришлось расстаться из-за прерывистого, неровного дыхания.       Мы стояли, глядя друг другу в глаза. Мы всë ещë обнимали друг друга в ту бархатистую тëмную ночь, сияя под Северным сиянием и нашей собственной любовью. Душа в душу и рука об руку на этом мощном корабле, который покорил море в его самом ужасном заливе. В окружении той Родины, что мы избрали - океана - секреты которого знали из всех людей мы одни. В ту ночь судья исчез, а философ был освобождëн, чтобы продолжить свое мирное исследование глубин.       Если судьба наших душ странна, она также возвышенна. И на вопрос, заданный Экклезиастом 3000 лет назад: "Кто мог когда-либо измерить глубины океана?" лишь два человека из всех ныне живущих имеют право дать ответ: это капитан Немо и я.