5 стадий принятия

      Человек, который лично знаком с любовью, узнаёт её безошибочно. Он встречает её как старого доброго друга и, как будто бы спрашивая, как дела, интересуется:       — А когда ты обжимаешься с Арсением Поповым — это правильно?       Антон хохочет только, светя белозубой улыбкой, а его любовь, та самая, которую Паша видит издалека, отвечает:       — Да, это правильно.       Паша говорит:       — Где-то плачет один Арсений Попов…       Имея в виду, конечно, передавай любви привет и сообщи, что мы с Лясей ждём её на чай. Или на завтрак. Или на ужин. Да куда угодно: просто ждём, чтобы и от нас она не уходила.       Человек, который также знает о настоящей любви не понаслышке, мечтательно произносит:       — А Арс там тебе уже пирожков напёк…       Потому что, когда они станут старыми и немощными, Дима знает: ничего между этими двумя не изменится. Потому что от их чувств в глазах режет.       Антон говорит, не стесняясь ни чувств, ни ситуации:       — Арс, хинкали привезли.       Потому что у них давно уже общие и хинкали, и одежда, и квартира. Всё уже стало общим. И когда Арсений в преддверии четырнадцатого февраля пишет: «Жизнь состоит из чёрных полосок, белых полосок и… смеющегося Шастуна», — Антон даже не удивляется.       А чего он, собственно, ожидал? Всё к этому и шло, медленно, планомерно, неотвратимо.        — Как думаешь, — Антон тянет его за собой сразу же после того, как Паша даёт отбивку очередной «Импровизации». Это значит, что впереди перерыв. Это значит, что гости и зрители подождут, а он, Антон, урвёт себе крохотный кусочек того, что принадлежит только ему: всецелого и безраздельного внимания Арсения. — Это судьба?       Арсений поддаётся его хватке. Если бы он хотел вырваться: он бы это сделал. Из них двоих Арс и более грациозен, и более хитёр, и, возможно, более силён: Антон не хотел проверять. Но Арс и не думает вырываться. Он послушным котом позволяет утащить себя в темноту пустынного коридора. И там, в этой безудержной темноте, от близости Антона его начинает вести, и васильковые глаза пьяно сверкают.       — Чё?       — Ну Арсе-е-ений, — Антон уклоняется от поцелуя, после которого он не то что говорить: он соображать не сможет, — чё ты как здрасьте. Я, может, поговорить хочу. Пофилософствовать.       Антон изучает свои ботинки, лишь бы не смотреть на излучающее интерес лицо, замершее напротив его собственного.       — Так говори.        — Как думаешь, — Антон откашливается, — это судьба?       — Что именно? — Арсений щурится и ластится ближе. Антон отрезает ему пути к отступлению, прижимая к стене.       — Ну всё это, — обводит рукой он. — Мы, — поясняет так, как будто непонятно. Хотя Арс понял даже раньше него и смирился гораздо быстрее, чем смирился он сам, и мысли эти псевдофилософски обмозговал, и теперь всё, что он хотел: целоваться и не выпускать Антона из рук, но…       — Может, судьба, а может везенье, — пожимает плечами Арсений.       Из студии снова звучит отбивка. Значит, перерыв подходит к концу.       — Да-а-а-а, — от родного и привычного звука Антон умиляется и почти с нежностью говорит: — С «Импровизацией» нам повезло. Если бы не она…       Если бы не она, — Антон даже не хочет и думать. В воздухе висит «то мы бы не встретились». Антону грустно это даже предположить, а Арсений начинает хихикать, сначала смешно затыкая рот. Потом он бросает эту затею и уже смеётся вовсю. Сначала: над ошибочным суждением Антона, а потом над тем, как в удивлении вытягивается его лицо.       — Да что? — спрашивает он. — Я не прав?       — Неужели ты думаешь, — поборов очередной приступ хохота, Арсений виснет на его руке, обнимая её, как спасительную соломинку посреди бушующего моря, — что виной всему Импровизация?       Теперь наступает очередь Антона пожать плечами: так глубоко он не копал, но подозревает, что да. Ведь без неё они бы не встретились. Или?..       — Невидимой красной нитью связаны те, кому предстоит встретиться, — серьёзным голосом начинает вещать Арс, — нить растягивается, сжимается, но никогда не рвётся…       — Ой, да хорош заливать, — теперь хохочет Антон. — Скажи нормально, чё ты об этом думаешь.       Снова звучит вступление. Это как в театре: второй звонок. Значит, Крап настроил звук, и скоро, совсем скоро им на выход.       — А я думаю то, что если даже «Импровизация» исчезнет, останемся мы, — глаза Арсения хитрюще сверкают, и он, изловчившись, выскальзывает от Антона и с хохотом бежит в студию. Антон пытается его поймать, но в ладони остаётся лишь воздух. ***       Арсений выхаживает по сцене с высоко поднятой головой. Как настоящий Граф. Или гусь. Это уж как посмотреть. Он называет себя актёром, и Антон не спорит. Быть может, такая походка у него — просто побочный эффект актёрства. Как бы то ни было, смотреть всё равно приятно.       — А сейчас — «Вечеринка», — объявляет Паша, вставая со своего кресла — места ведущего. — Арсений надевает наушники, а мы с ребятами придумываем то, чем сломать ему мозг.       Студия хлопает, и Арсений, получая истинное удовольствие от всего происходящего, надевает наушники и, пританцовывая, начинает туда-сюда ходить по сцене. Антон пытается решить: гусь, Граф или актёр. И ему быстро находят работу:       — Антон, а ты будешь дедом из Сказки, которого золотая рыбка превратила в бабку.       У Антона дёргается бровь. Как это показать? А потом он вспоминает, что отгадывать будет Арсений. Тот Арсений, у которого в голове целый мир, а уж с превращением деда в бабку он как-нибудь справится. Это же Арсений, его Арсений…       И пока Паша, сгрудившись с ребятами в одну кучку, сообщает роли и им, Антон успокаивается и тоже делает шаг по сцене. Арсению можно, а ему что, нельзя? Хождение полезно.       Арсений призывно подпрыгивает в такт музыки и, видимо, заражает этой энергией Антона, а быть может, Антон сам, подсознательно, под влиянием всех тех чувств, что ушатом выливаются на его голову, стоит только взглянуть на голубоглазое чудо (или чудика — это уж как посмотреть), начинает дёргаться в такт.        Человек, который видел любовь, узнаёт её безошибочно.       — Наташ, — поражённо выдаёт Паша, оторвавшись от карточек, — они же одинаковые…