Сладковато-горькая вишня

Запись в дневнике Клода Фролло за 02.08.14**г       

«Нет ничего, что могло бы заставить меня думать иначе о столь юном создании. Мне хочется лишь одного, чтобы она прекратила собирать вокруг себя столько людей. Ее манеры общения привлекают ненужные взгляды, что совсем не сходится с волей Господа, как и с моей. Почему эта девушка не может просто сразу стать... моей? Что я должен сделать ради ее расположения? Ох… Господи, о чем я вообще думаю? Я, Отец Клод Фролло, тот, чья жизнь навсегда положена в длани Господня… Чье воспитание не позволяет мне ни то что смотреть, так даже и думать о том, чтобы прикасаться к этой бархатистой коже. Чтобы прижимать к себе эти нежные ручки, целовать нежные плечи и наслаждаться ароматом ее волос…»

      Неожиданно стук в келью потревожил раскрасневшегося мужчину, от чего тот случайно разлил чернила на бумагу. Черная клякса закрыла собой почти всю часть написанного, оставив лишь «…прикасаться к этой бархатистой коже. Чтобы прижимать к себе эти нежные ручки, целовать нежные плечи и наслаждаться ароматом ее волос…». - Эй, братец! Это я, твой любимый и единственный братец, открывай! – Из-за двери разведался озорной голосок Жеана, архидьякон только зря испугался нежданного визита. Убрав дневник в полку стола, мужчина поправил седеющие волосы и направился к двери. - Ну и ну, ты снова пришел выпрашивать на грехи? – Отпирая тяжелую дверь, голос старшего был максимально сдержан и спокоен. Со скрипом дверь открылась, ослепляя священнослужителя светом лампы в руках школяра. Жеан держал лампу так близко к глазам брата, что тот ощутил покалывания в глазах. Отступив от порога, дабы огородиться от столь яркого пламени, Клод невольно дал немое приглашение зайти в келью. - Что тебе нужно в столь поздний час? - Ох, я хочу лишь немного твоих наставлений. Как бы ты меня не учил, как бы другие меня не учили, я не способен понять! Почему мне нельзя заниматься с этим веселым народом? - Ты это о цыганах? Начнем с того, что они… - Но не успел Клод начать, как его сразу же перебил школяр. Маленькие глазки нагло смотрели на старшего брата. - Если ты будешь говорить о их «родине» и образе жизни, то впустую! Мне служанка корчмы расскажет историй поинтереснее твоих заумных исторических справок. Я хотел узнать, почему мне нельзя, а тебе можно видеться с цыганами? В особенности с этой одной… Смеральдой вроде. - Я… я лишь делаю благое дело. Она просила помолиться за нее, а в конце и вовсе обучить нашей вере. Это тебе не посиделки в таверне, мои милый брат. Ее помыслы чисты, а она – исключение из всех цыган, что здесь есть. - Значит, что с этим исключением и мне можно сладиться? – Озорные глазки изобразили ехидный прищур, как бы пытаясь показать, что младший знает куда больше, чем говорит. - Нет, она еще не крещена, а только познает нашу веру и религию. Отчасти слова его были правдивы. Эсмеральда действительно приходила послушать проповеди, но не ради Клода. Просто каждый раз получалось, что именно в его «смену» она прибегала к Собору. Одними наблюдениями все не обходилось. Порой она намеренно высматривала архидьякона и болтала с ним. Ее большие глаза искали его каждый день, когда она исполняла танцы на соборной площади. Фролло и самому порой казалось, что она ищет повод встречи с ним. Но он старался убедить себя, что все это лишь игры его разума. Что он очерняет невинность юной девушки своими мыслями. Пока в один вечер она не сделала то, на что Клод никогда бы не решился.

***

      Пару дней после записи в дневнике, архидьякон как обычно уже остался у алтаря, ожидая свою юную «ученицу». Ее густые черные волосы впитывали в себя все лучи света, а чувственные глаза выражали скорбь. Медленно, словно призрак, она подошла к служителю, приобняв его со спины за талию. От столь неожиданных прикосновений мужчина вздрогнул и отшатнулся. Обернувшись он осуждающе посмотрел цыганке в глаза. Та, в свою очередь была взволнована и опечалена. Руки ее были скрещены на груди, выглядело, словно она вся промерзла. Но на улице стоял теплый август, ветра еще не похолодели. - Ты припозднилась, дитя. Не забывай, что и я имею свои обязанности, и не могу прождать всю жизнь, ожидая тебя здесь. – Голос архидьякона был холоден, ее неприличный поступок, непрошенные прикосновения, оскорбили его сакральную веру в ее невинность. Хотя может быть, что она хотела показать свою детскую наивность. Как Квазимодо раньше постоянно тянулся к подолу его сутаны. Хотя в любом случае такое поведение нельзя просто пустить на самотек. Чуть позже, невольно вспоминая эти объятия, эти нежные теплые ручки, обхватившие его строгую фигуру, он чувствовал приятное тепло. Слишком приятное и это настораживало. Подобная слабина должна быть пресечена, но иногда это было сложнее, чем ему хотелось бы. - Что ты творишь, скажи мне? С каких пор ты позволяешь себе опаздывать и, мало того, прикасаться ко мне ?! Ты должна быть благодарна, что я взялся тебя обучать! – Взгляд его освирепел, пальцы рук скручивало как в сильных конвульсиях. Все нутро его, казалось, хотело очиститься от этих грязных прикосновений. - Но Отец Клод, я ведь не сделала ничего дурного! Опоздала я потому, что мне не так просто прийти сюда, Вы ведь знаете, как обращаются с моим народом. – Черные глаза намокли, девушка была готова заплакать, ее густые брови сложились аккуратным «домиком», выражая тоску. Помолчав пару секунд, Эсмеральда вдруг изменилась в лице, брови восхищенно поднялись, а глазки вспыхнули. - Ох, я поняла. Я все поняла! Вас смущает и злит не мое опоздание, а мое тело… - Что ты такое говоришь? – Фролло вмиг покраснел. Смелые слова поразили его словно гром в ясную погоду. Даже подумать о ее теле было бы грешно для него, не то что прикасаться к нему. Такое искреннее смущение не удалось скрыть от юных глаз, а потому цыганка считала, что просто обязана еще раз удостовериться в своей правоте. - Только посмотрите! Я ведь совсем молода, а мое тело необузданно и, соответственно, не знает, как им правильнее распоряжаться. – Ее голос стих на последнем слове, акцентируя и, как бы, спрашивая согласия. - Я прошу прекратить тебя вести себя подобным образом! И уж тем более поднимать такие темы в Храме Господнем. Если ты говоришь о чем-то неугодном Господу, то сейчас же покинь это место! Нет тебе прощенья за подобное! Я думал, ты будешь кристаллом среди своего народа! Что ты станешь ближе к Богу, а ты способна лишь на мое смущение. И зачем я только согласился на твое просвещение, цыганка? Весь Париж считает меня поклонником дьявола, но я верен только Отцу своему Господу. А ты… Лишь искала как напакостить! Вон отсюда, грешница! В слезах девушка выбежала из Собора, мгновенно пропав в темноте. В воздухе все еще витал аромат ее кожи. Действительно, архидьякон был вне себя. Бессовестное поведение Эсмеральды разрушили в нем все его надежды на ее чистоту.       После этого случая, Клод больше не задерживался ради нее, а сразу же уходил в келью, или навещал своего сына на колокольне. Но порой ему очень хотелось остаться, быть может, убедиться, что ее заинтересованность верой была лишь уловкой. Или же, наоборот, признать самому себе, что он был неправ в ее «суде», что она все еще ходит и ждет его у дверей Собора. Что-то приглушенное в его сознании пыталось уговорить его узнать, где она сейчас и что с ней? Ведь на Соборную площадь она больше не приходила, да и горожане почти про нее не говорят. Неужели эта пташка улетела с наступлением осени в более теплые края? Дни сменялись неделями, а сердце с каждым вечером только сильнее сжималось.

«Вот паук и поймал свою мошку… поймал меня.»