Сладковато-горькая вишня

      Тихий стук в дверь потревожил одинокую келью. Не дождавшись ответа, дверь открылась. В проходе стояла высокая и устрашающая фигура. Даже при тусклом свете было видно огненно-рыжую копну волос. Горб, словно бронированный панцирь пугал своими размерами, но гость лишь безмолвно стоял в пустой комнатке, надеясь хотя бы одним глазом увидеть своего отца. Но свет в келье был, значит, что архидьякон мог не так давно выйти, быть может, освежить голову на славном парижском воздухе? В любом случае, звонарь не мог надолго оставить свой пост и, аккуратно прикрыв дверь, Квазимодо медленно поплелся к своему вечному пристанищу. Поднявшись на колокольню, юноша заметил знакомые очертания плаща, обрамленное серебристым светом луны. Очевидно, это был Клод Фролло. В последнее время отец редко посещал своего приемного сына, поэтому эта встреча стала для глухого самой приятной. -Отец Клод! Я ходил проведать Вас, надеялся, что найду в келье, как и всегда. Хорошо, что Вы пришли! – Громкий, разрывающий чистую тишину голос звонаря пронзил само небо. Но он всегда так говорил, ведь не был способен ощутить прелесть тишины. Нет, он знал лишь ее ужасное движение, когда все вокруг – кануло в воду, а ты не слышишь собственных молитв. Не дожидаясь услышать ответ, юноша подошел к священнику, дабы увидеть его лицо и понять, если с ним начнут говорить. Но мужчина молчал. Он лишь печально смотрел в даль редких огней, глаза его были наполнены тревогой. В руках он крутил длинную цепочку из бусин, нанизанных на шелковую нить. Это были его розарии, подаренные ему его покойными родителями.       Только увидев бусины в руках, Квазимодо понял, что прямо сейчас он мешает молитве своего отца. Клод хорошо относился к нему, но он очень редко приходил на колокольню, чтобы помолиться. Такое было лишь тогда, когда священник не мог найти спокойствия в своей мирной жизни. Лишь в случае тревоги сердца, словно ближе к Господу, он поднимался к колоколам, чтобы молча молиться о самом важном. Квазимодо не знал, о чем были те слова помощи, поэтому ему оставалось только сидеть и смиренно ждать, когда отец закончит. Архидьякон медленно подошел к звонарю и пригладил рыжие волосы на затылке. - Ты даже не представляешь, как сильно ты любим Богом… Ведь только его любовь могла так огородить тебя от тлетворного влияния женщины! Они не имею власти над тобой, ведь не хотят даже взглянуть в твои чистые глаза! О, сын мой! Как сильно ты любим Господом нашим! – Фролло припал к горбу и обнял его, словно своего давнего приятеля. Звонарь не мог разглядеть, говорил ли отец с ним, но кожей он чувствовал горячие слезы, что капали на его ужасный горб. Быть может, его самый дорогой человек прямо сейчас молится о нем? Он не мог знать…