Перерождение в волшебном мире

***

      Я развалился на ястребином троне и был благодарен Антону за то, что он наложил на него чары для дополнительного комфорта. Задумчиво постукивая пальцами по обложке своего дневника, я начал с вопроса, который считал самым важным:       — Можно изменить будущее?       Антон такого явно не ожидал. Он прищурился, изучил серьёзное выражение моего лица и осторожно ответил:       — Это зависит от того, как ты узнал о будущем: из пророчества или из видения.       — Разве это не одно и то же? — удивлённо спросил я.       — Между пророчествами и видениями есть огромные различия, — начал объяснять он, покачав головой. — Видение показывает возможное будущее. Если знаешь, что тебя ждёт, можешь начать что-то менять, но следует помнить, что чем больше изменений, тем больше меняется результат. Можно всё изменить до такой степени, что ты сам не будешь иметь представления о том, что произойдёт дальше. А вот пророчество — это другое дело; пророчество невозможно изменить.       — Разве его нельзя обойти, если знать будущее? — упрямо возразил я.       — Ничего не выйдет, — ответил он. — Видение можно изменить, потому что это всего лишь один из возможных вариантов будущего, основанный на вероятных действиях людей. Стоит кому-то поступить по-другому — и это приведёт к другому исходу. Пророчество появляется только тогда, когда будущее предопределено. Чтобы бы ты ни делал, итог будет один и тот же. Пророчества встречаются редко. Только представь, сколько раз в жизни людям приходится делать выбор, как поступить в том или ином случае. Но какой бы путь они не выбрали, всё равно придут в одно и то же место. Вот почему невозможно изменить пророчество.       — Значит, если я теоретически знаю о смерти людей и хочу их спасти, мне нужно тянуть до последней минуты? — уточнил я. — Если я начну действовать слишком рано, будущее может измениться таким образом, что я не буду иметь ни малейшего представления о том, что произойдёт?       — Пожалуй это было бы лучше всего, — ответил он, пожав плечами. — Но попытки изменить будущее могут разочаровать тебя. Многие волшебники сошли с ума, желая управлять будущим.       С первой страницы дневника на меня смотрели два имени: Седрик Диггори и Сириус Блэк. Уверен, что Волдеморт и его последователи убили многих, но их имён я не помню. Моя память хранит почти все события об этой жизни, но воспоминания прошлой жизни исчезают, ускользают как сон, детали которого тают после пробуждения.       Имя Седрика — самое важное для меня. Если я не смогу спасти своего лучшего друга, то какой смысл знать о будущем? Как бы мне ни хотелось помочь Сириусу выбраться из тюрьмы, я не могу рисковать, меняя что-то, что поставит под угрозу знание о будущем. Иначе Хвост убьёт Седрика на нашем шестом курсе во время Турнира Трёх Волшебников.       Заглушив свою вину перед Сириусом, я утешил себя тем, что очень постараюсь не дать ему умереть. Поняв, что уже несколько минут ничего не говорю, я перешёл к другим темам, которые очень меня интересовали.       — Вы знаете что-нибудь о надзоре за несовершеннолетними волшебниками?       — А, надзор… — глаза Антона заблестели, пальцы запутались в косматой бороде. — В моё время на эту тему много спорили. Надзор послужил одной из главных причин моего ухода из Совета. Именно тогда мне стало ясно видно, как он изменился. Мы прошли путь от почти полного невмешательства в жизнь волшебников до наложения чар для слежки за собственными детьми. Через несколько лет после моего ухода совет распустили, а его место заняло Министерство магии, и я готов поспорить, что стало только хуже. Хотя даже я вынужден признать, что они придумали хитрый способ наложения чар.       — А как его накладывают? — нетерпеливо спросил я, желая избежать надзора, если это вообще возможно.       — Я дам тебе подсказку: через это проходит каждый несовершеннолетний волшебник, — поддразнил меня Антон. — Посмотрим, догадаешься ли ты.       Припомнив всё, что я узнал за десять лет жизни в этом мире и всё, что помнил из книг, прочитанных в прошлой жизни, я высказал догадку:       — Это происходит при покупке первой волшебной палочки?       — Неплохая попытка, но нет, — усмехнулся он. — Надзор завязан на приглашение в Хогвартс. Оно является магическим контрактом. Направляя ответ, ты подписываешь его своим именем и предоставляешь тем самым слепок своей магии для наложения надзора. Волшебнику, вообще, нужно быть очень внимательным при подписании магических документов: наложенные таким образом приворот или проклятие весьма трудно снять. Из-за добровольного согласия, выраженного подписью волшебника, создаются гораздо более крепкие магические связи. Но хочу предупредить: если ты сможешь избавиться от надзора, Министерство узнает об этом почти сразу, так что лучше поискать другие способы обвести их вокруг пальца.       Я так недовольно посмотрел на него, что Антон посчитал нужным утешить меня:       — Не думаю, что тебе стоит беспокоиться о надзоре: он используется, в основном, для отслеживания магии в маггловском мире. Пока ты находишься на нашей территории, они не смогут определить, что это ты произнёс заклинание.       Мы обсуждали мои вопросы и идеи, пока я не понял, что отсутствую дома уже очень долго, и моя мама, вероятно, вот-вот снарядит поисковую группу. Заверив Антона, что скоро вернусь, я покинул башню и отправился домой.       В последующие месяцы я проводил в башне каждую свободную минуту. Одним из любимых мест стала библиотека на третьем этаже, в которой хранилась коллекция книг Антона. Я радовался возможности читать книги о магии, хотя большинство из них были бесполезны из-за отсутствия у меня палочки. Что хорошего в книге заклинаний, если нет возможности попрактиковаться?

***

      Не успел я оглянуться, как наступила осень 88-го. Мне исполнилось одиннадцать лет, и я понял, что до Хогвартса осталось меньше года. Я удвоил свои усилия, пытаясь выучить всё, что мог. Дело двигалось медленно, но я полагал, что буду, наверное, одним из самых подготовленных первокурсников Хогвартса за последнее время.       Однажды, через несколько недель после моего дня рождения, я наблюдал, как близнецы бегают по дому. Казалось, у них никогда не иссякает энергия. Почувствовав прикосновение к плечу, я повернулся и увидел отца, стоявшего позади меня. Он сделал движение головой, показывая, что я должен следовать за ним.              Мы пришли в кабинет, и отец устроился в своём любимом коричневом кресле. Он жестом пригласил меня занять место напротив него. Мы сидели в тишине, которую нарушало только потрескивание дров в камине. Зная, что отец заговорит, когда будет готов, я просто наслаждался тем, что сижу с ним.       — Знаешь, в следующем году ты уедешь от нас в Хогвартс, — негромко сказал он. — Мне хотелось бы проводить с тобой больше времени до твоего отъезда. Кажется, что за последний год мы почти не виделись. Надеюсь, ты захочешь ходить со мной в мастерскую.       Я почувствовал укол вины, вспомнив, как много времени в последнее время я проводил в башне.       — Я знаю, что обычно по утрам ты занимаешься с бабушкой или мамой, — продолжил он, — но я подумал, что пора и мне внести свою лепту в твоё образование. Ты мой единственный сын, кому как не тебе я смогу передать наше семейное дело. — Оглядевшись вокруг, чтобы убедиться, что никого нет рядом, он наклонился и прошептал: — Мы с твоей мамой поспорили, какой предмет будет твоим любимым: чары или зелья. Она постоянно хвастается, что у неё есть преимущество, потому что она уже несколько лет обучает тебя зельеварению. Но я уверен, что моя мастерская откроет для тебя удивительный мир чар, и погрузившись в него, ты поймёшь, что варить зелья довольно скучно.       В восторге от того, что меня наконец-то пустят в мастерскую, где отец творил все свои чары, я с нетерпением ответил:       — Я буду просто счастлив; всегда хотел посмотреть на твою работу в мастерской.       На следующий день за завтраком мама подозрительно смотрела на меня, а папа самодовольно потягивал кофе. Близнецы, не обращая внимания на молчаливое соревнование, происходящее между мамой и папой, начали жаловаться, что не хотят начинать учебу с бабушкой. Я поморщился, жалея сестёр: их руки не раз сведёт судорогой, прежде чем почерк станет соответствовать бабушкиным стандартам каллиграфии.       После завтрака мы каминной сетью отправились в магазин «Чудесные чары Фоули» на Косой аллее. В магазине было полно зачарованных предметов. На одной половине магазина расположились большие вещи, такие как магические палатки, исчезательные шкафы, школьные сундуки, с наложенными на них различными чарами. На второй половине находились более мелкие и изящные вещи, такие как зеркала, часы и другие мелкие предметы домашнего обихода.       Ранее я не раз с интересом разглядывал витрину магазина, но никогда не спускался в подвал, где располагалась мастерская отца. Спустившись по ступенькам, мы оказались у массивной стальной двери с гербом нашей семьи. Отец достал палочку и семь раз постучал по звездам в определённом порядке. После этого дверь распахнулась, открыв огромную прямоугольную мастерскую. Вдоль стен стояли столы, заваленные предметами и безделушками, над которыми работал отец.       Середина мастерской была пуста, за исключением стола, стоящего в самом центре выбитого на каменном полу большого круга.       — Для чего этот круг? — спросил я у отца.       — Он поддерживает защиту, которую я наложил, чтобы безопасно экспериментировать с чарами и заклинаниями. При работе с новыми чарами следует быть осторожным: в любой момент что-то может пойти не так, и результат окажется непредсказуемым и даже взрывоопасным.       — Ты сейчас работаешь над чем-нибудь новым? — спросил я, горя желанием увидеть, как зачаровываются предметы.       Открыв портфель, отец залез в него и достал старые пергаменты:       — Я хотел кое-что тебе показать. Недавно у твоей бабушки я наткнулся на старые чертежи твоего деда, над которыми он работал дома.       Просматривая документы, я увидел несколько набросков метлы. Смутившись, я спросил:       — Разве все дедушкины наработки не сгорели в пожаре или не украдены Уитхорном?       — Думаю, он просто не успел отнести их в мастерскую, — мрачно ответил папа. — Здесь только общие идеи. Возможно, это последнее, над чем работал мой отец. Мы с тобой могли бы вместе потрудиться над этим, как одна команда.       Я размечтался, как мы уничтожим Уитхорна и его компанию «Нимбус», наконец-то отомстив за деда, и с нетерпением спросил:       — Мы успеем закончить до того, как я поступлю в Хогвартс в следующем году?       В ответ на мой вопрос папа покачал головой.       — Мы никак не сможем закончить этот проект до твоего отъезда в Хогвартс. Создать качественную метлу — это не просто наложить на неё чары и улететь в закат. Многие стандартные чары не очень долговечны. Чтобы это исправить, мастерам часто приходится разрабатывать новые, более эффективные вариации чар. Вот почему существует такой разброс в качестве мётел. Мой отец потратил годы, разрабатывая индивидуальные чары для своей модели. Если бы не было вариаций заклинаний, все летающие мётлы были бы одинаковы. Если мы хотим создать метлу, способную превзойти «Нимбус», нам придётся начинать с нуля. На метлу накладывают десятки заклинаний, так что нам придётся потрудиться. Есть и другие вещи, которые нужно учитывать. Например, материалы: подобрать лучший сорт дерева для заклинаний может быть непросто, один вариант заклинания может отлично работать с одним сортом дерева, но по-другому — с другим. Потребуется не один год, чтобы создать метлу лучше, чем «Нимбус». В конце концов, у них двадцатилетняя фора перед нами. Если мы хотим сделать более быструю метлу, нам придётся проявить изобретательность.       Услышав о масштабах проекта, я ничуть не растерялся. Я готов на всё, чтобы отомстить за боль и страдания, через которые Уитхорн заставил пройти мою семью. Выросший сиротой в прошлой жизни, я понял, что самое ценное в моей жизни — это моя семья. Пусть Бог помилует любого, кто посмеет причинить вред моим родным, потому что от меня милосердия враги не дождутся.       Я отогнал от себя жестокие мысли и спросил:       — Как мы назовём метлу?       — Когда я был маленьким, — с задумчивой улыбкой ответил папа, — отец всегда говорил, что собирается создать метлу, которая сможет нестись по небу как молния. Может быть, так её и назовём — «Молния»?

***