Книга 1. Свобода воли - это иллюзия

      По мнению Итачи, ночь была слишком долгой. Костер почти прогорел, тени от деревьев вытянулись и застыли, и даже луна, кажется, застряла на одном месте, не желая двигаться к рассвету. Лагерь разбили наспех — несколько палаток, костер, вокруг которого сидели те, кому не спалось. Каори оказали первую помощь, Лия возилась с ней почти час, останавливая кровь, зашивая глубокие порезы на запястьях, вводя обезболивающее. Сейчас она спала — провалилась в тяжёлый, без сновидений сон, укрытая плащом Какаши.       Цунаде прислала сообщение: не двигать, ждать медиков, сама прибудет на рассвете с группой. Итачи прочитал сообщение, кивнул сам себе и спрятал телефон, рассвет будет через несколько часов, несколько часов этой тягучей, липкой ночи.       Какаши не давал ему покоя. Они сидели в его палатке, тусклый свет фонаря выхватывал из темноты усталые лица. Хатаке задавал одни и те же вопросы снова и снова, меняя формулировки, возвращаясь к деталям, которые уже озвучивались. Итачи отвечал спокойно, ровно, ни разу не сбившись. Он понимал: это проверка. Если человек врёт, на тридцатый раз ложь либо поплывёт, либо станет слишком идеальной.       — А теперь снова повтори, что ты сказал, — в который раз попросил Какаши.       — Так точно.       Итачи пересказал всё по порядку: как они разошлись в лесу, как увидел сигнал Лии, как определили местонахождение Орочимару, как дальше разворачивались события. Он ни разу не упомянул, что Лия знала о планах саннина, что она тянула время, что, возможно, сознательно привела их к западне. Это было не для Какаши, пока не для Какаши.       Хатаке слушал, не перебивая, смотрел в глаза, изучал микродвижения, дыхание. Итачи выдержал этот взгляд, он умел держать лицо.       Через несколько часов Какаши кивнул — довольно или устало, Итачи не понял — и отпустил его. Учиха вышел из палатки и направился к костру, который почти догорал. Красные угли ещё тлели, изредка вспыхивая искрами, рядом сидела Лия.       Она даже не обернулась на шаги, смотрела в огонь невидящим взглядом, пальцы теребили край рукава. Лазурные глаза в свете углей казались почти чёрными, Итачи сел рядом, на расстоянии вытянутой руки, и тоже уставился на угли.       — Мне идти следующей или ты уже всё донёс сам? — спросила она вдруг, не поворачивая головы.       Голос тихий, безжизненный, она не просила — констатировала, готовая к худшему.       — Он не будет тебя допрашивать, — ответил Итачи спокойно.       Лия дёрнулась, будто от удара, повернулась к нему, в глаза попыталась заглянуть, но он смотрел прямо перед собой.       — Я капитан. Значит, спросят с меня, — Учиха сделал паузу. — Да и ты дочь хокаге. Но если спросят, право выбора за тобой.       Она не верила, не могла поверить, губы дрогнули, на глаза навернулись слёзы, которые она тут же смахнула.       — Благодарю тебя...       — Знай, это не для тебя, Сарутоби. — Итачи перебил её, не повышая голоса, но так, что она замерла. — Она не ожидала от тебя предательства.       Лия вцепилась пальцами в ткань на коленях, побелели костяшки, и отвернулась, чтобы не видеть его лица.       — Но ведь я не хотела... — голос сорвался. — Я не хотела, чтобы так вышло. Я просто... я думала, что смогу его переубедить, поговорить... Он же мой сенсей, я верила ему...       Итачи слушал молча, смотрел на угли, которые медленно угасали.       — Если бы я знал, что ты хотела этого и, более того, была посвящена в его планы, — проговорил он ровно, буднично, — вряд ли бы ты сидела тут.       Он поднялся, отряхнул штаны и, не оборачиваясь, пошёл в сторону палаток. Лия осталась одна у догорающего костра, сжимая колени руками, глотая слёзы, которые всё-таки потекли по щекам.

***

      Дни летели быстро — слишком быстро, будто кто-то специально ускорил время, чтобы вытолкнуть её из больничной койки в реальность, к которой она была совсем не готова. Несколько недель в госпитале слились в одну сплошную череду белых стен, равнодушных лиц врачей и навязчивых попыток психолога залезть к ней в душу. Каори молчала, просто молчала, глядя в потолок, пока очередной специалист не убирался восвояси.       Цунаде приходила каждый день, контролировала лечение, ругалась с медперсоналом, собственноручно меняла повязки на запястьях, которые всё ещё саднили и ныли, шрамы обещали остаться навсегда.       — Ну вот, ты возвращаешься домой, — с утешающей улыбкой проговорила старшая Сенджу.       В палате пахло лекарствами и почему-то яблоками — Цунаде принесла их с утра и заставила съесть хотя бы одно. Каори сидела на койке, чувствуя, как под тонкой больничной пижамой проступают острые углы плеч, ключиц, рёбер. Тело за время болезни осунулось, потеряло форму, стало чужим.       Цунаде сидела позади и завязывала ей волосы, пальцы сестры осторожно собирали спутанные пряди в хвост. Каори подняла небольшое зеркальце, которое та протянула, и наконец взглянула на себя.       Из зеркала на неё смотрел кто-то другой: похудевшее, бледное лицо с заострившимися скулами, грубые синяки под глазами — не те, что проходят за неделю, а глубокие, въевшиеся, глаза — безжизненные, пустые, потухшие. Она не узнавала себя.       Одним словом — слабость, та самая которую она ненавидела.       — Да… — прохрипела девушка, откладывая зеркальце в сторону, смотреть больше не хотелось.       Сенджу упёрлась ладонями в бортики койки, пытаясь подняться, тело отозвалось противной дрожью в мышцах, ноги казались ватными, неслушающимися. Каори стиснула зубы и всё же встала — пусть и держась за кровать, пусть и чувствуя, как кружится голова.       Дверь скрипнула, в палату вошёл Джирайя. Саннин остановился на пороге, окинул её взглядом — заботливым, тёплым, чуть встревоженным, таким взглядом смотрят на маленьких детей.       — Я понесу тебя, львёнок.       Каори ничего не сказала, не было сил спорить, язвить, отнекиваться. Все расценили молчание как согласие.       Саннин подошёл, и аккуратно подхватил на руки. Каори прикрыла глаза и позволила себя нести.       Цунаде шла рядом, старательно пряча беспокойство за привычной маской невозмутимости, но Каори видела, как она то и дело бросает взгляды на Джирайю, проверяя, готовая подхватить обоих. Старшая Сенджу умела скрывать чувства ото всех, но не от неё.

***

      Дома всё было по-другому: тёплый свет, тишина. Каори опустили на диван, и она огляделась, чувствуя себя чужой, на столе был накрыт ужин — много всего, слишком много, будто готовились к приёму целой армии.       Она нахмурилась, не понимая, что происходит, и тут из кухни вышла Кирин.       — Приветствую тебя, дорогая.       Голос матери звучал непривычно тепло, не той показной любезностью, которую Каори знала с детства, а чем-то другим — настоящим. Кирин жестом пригласила всех к столу, и только сейчас Каори заметила, сколько всего приготовлено: закуски, горячее, десерты, напитки — стол ломился.       Каори села, посмотрела на еду, но есть не хотелось, совсем. Организм словно забыл, что такое голод.       — Каори, почему ты не ешь? — Кирин подалась вперёд, вглядываясь в её лицо. — Я могу приготовить то, что ты хочешь, только скажи.       — Не нужно, — ответила Каори, голос слабый, безжизненный. Ни сил на язвительность, ни желания играть в семейные игры. — Я очень устала, хочу поспать.       Она приподнялась, опираясь на стол, встала, ноги задрожали, но она заставила себя сделать шаг к лестнице, второй, третий.       — Давай помогу, — Джирайя тут же оказался рядом, протягивая руку.       — Я справлюсь, — Каори отодвинула его ладонь. — Не нужно.       Она вцепилась в перила и начала подниматься мучительно медленно. Каждая ступенька давалась с таким трудом, будто она тащила на себе мешок камней, ноги подкашивались, мышцы сводило судорогой, дыхание сбилось уже на третьем шаге. Сердце колотилось где-то в горле, готовое выскочить.       Она не оборачивалась, не хотела видеть их жалостливые взгляды.       Наконец дверь в её комнату, Каори толкнула её плечом, переступила порог — и тут тело сдало окончательно, судорога прошла по позвоночнику, выгибая спину, ноги подкосились, и она рухнула на пол.       Удар был глухим, мягким — ковёр смягчил падение. Каори скрутило болью, мышцы свело, и она замерла, боясь пошевелиться. Потом, переждав спазм, свернулась калачиком на холодном полу, прижала руку ко рту и зарыдала.       Слёзы текли беззвучно — она старалась не шуметь, чтобы никто внизу не услышал, но грудь разрывало от рыданий, они душили, не давали вздохнуть. Сенджу кусала пальцы, пытаясь заглушить этот вой, но он всё равно вырывался наружу — тихий, сдавленный, отчаянный.       — Я не хочу жить в мире шиноби, — прошептала она сквозь рыдания, глотая слёзы, но она продолжала шептать, будто заклинание. — Я больше никакая не куноичи. У меня даже пройтись сил нет. Всё кончено. Я сдаюсь.       Слова падали в пустоту комнаты, в темноту, которая сгущалась за окном, Каори лежала на полу, прижимая колени к груди, и чувствовала, как внутри неё что-то умирает. Не тело — душа. Та самая, которая когда-то горела, злилась, любила, боролась, сейчас от неё остался только пепел.       Она сдалась. Просто сдалась. Она вернулась в эту деревнию чтобы заново умереть.       Внизу, за закрытой дверью, её ждали люди, которым она была дорога. Цунаде, Джирайя, даже Кирин. Но Каори не могла сейчас смотреть им в глаза, не могла делать вид, что всё в порядке, не могла благодарить за заботу.

***

      — Итачи, я с кем говорю?       Голос отца прозвучал резче, чем обычно. Фугаку стоял на веранде, сложив руки на груди, и смотрел на сына в упор, он не понимал, что творится с его старшим. В последние недели Итачи стал сам не свой — пропадал где-то по ночам, молчал за ужином, смотрел сквозь людей. Сегодня он вообще уставился на закат и выпал из реальности.       Итачи моргнул, медленно, будто через силу, повернул голову. Взгляд — уставший, отрешённый, такой, от которого у Фугаку внутри всё закипало.       — Да, прости, я прослушал. Повтори, что ты говорил?       — Я говорю, что сегодня день рождения твоей невесты. Ты должен там присутствовать.       Фугаку говорил чётко, по слогам, будто ребёнку. Но Итачи даже бровью не повёл, стоял, смотрел куда-то сквозь отца, и в глазах его не было ни интереса, ни хотя бы вежливого внимания.       — Итачи, ты меня вообще слушаешь?       Учиха вздохнул, коротко, почти неслышно. Опять ушёл в себя.       — Да, у кого-то день рождения. Я слышал, — голос без интонаций, безжизненный. — Думаю, это прекрасно, поздравляю.       У Фугаку дёрнулся глаз. Он шагнул вперёд, положил ладони на плечи сына, развернул к себе, пальцы сжались — не больно, но весомо, по-отечески.       — Ты должен пойти на день рождения Изуми, как мой сын, и как её будущий супруг.       — Должен? — Итачи склонил голову чуть набок, в голосе появилась сухость, которой Фугаку раньше не слышал. — Я так не думаю.       Лицо главы клана исказилось гневом, он встряхнул сына за плечи — резко, грубо, надеясь привести в чувство.       — Что ты только что сказал? А ну повтори, мальчишка!       Голос сорвался на крик, Фугаку кипел, его выводило из себя это новое поведение Итачи — пропущенные собрания, ночные уходы, молчание, а теперь ещё и это.       — Ты должен этому клану, — он чеканил каждое слово. — Ты обязан по праву своего появления на этот свет. И не смей мне перечить, щенок.       Он смотрел на сына властным взглядом, привыкшим к подчинению, ждал, что тот опустит глаза, кивнёт, извинится.       Но вместо этого кулак впечатался ему в грудь.       Удар был коротким, резким, без замаха — просто толчок, вложивший всю накопившуюся злость. Фугаку отлетел на пару шагов, едва удержав равновесие, в глазах на миг потемнело — не от боли, от шока.       Итачи стоял, тяжело дыша, в его глазах полыхал шаринган, грудь вздымалась часто, пальцы дрожали, сжатые в кулаки.       — Ты подумал, что я слишком терпелив, — голос сел, сорвался на хрип. — И тем самым недооценил меня.       Фугаку поднимался медленно. Обида, гнев, неверие — всё смешалось в груди. Он отряхнул одежду, выпрямился, вновь надевая маску главы клана.       — Ты считаешь, что можешь контролировать меня, — продолжал Итачи, не давая отцу опомниться. — Но ты глуп, раз не усмотрел истины.       Каждое слово падало как камень.       — Ты так глубоко укоренился в своей вере в этот клан, брак, власть, что дальше этого ничего не видишь. Ты слеп.       Фугаку скрипнул зубами так, что желваки заходили под кожей.       — Что ты говоришь, щенок? — процедил он. — Совсем разум потерял? Успокойся, Итачи. Иначе это сделаю я.       Итачи не двинулся с места, ни шагу назад, ни шагу в сторону, только смотрел — прямо, не мигая, этим своим пылающим взглядом.       — Цепляясь за что-то незначительное, как клан, ты забываешь о том, что действительно важно, — его голос звучал ровно, но в нём чувствовалась такая усталость, что Фугаку на миг растерялся. — Но я не такой, как ты.       Он отшатнулся — не физически, а взглядом, будто между ними вдруг выросла стена.       — Я не забуду, что по-настоящему важно.       Повернулся и пошёл. Широким шагом, не оглядываясь, не прощаясь.       Фугаку остался стоять на веранде. Смотрел вслед сыну, чувствуя, как в груди разрастается холод, он не пытался его остановить, не потому что не хотел — потому что понял: ещё одно слово, и вторая сцена выяснения отношений могла закончиться совсем не мирно.       Ветер шевелил листву. Где-то вдалеке запела ночная птица. А Фугаку всё стоял, глядя в пустоту, и пытался понять, где именно он потерял контроль над собственным сыном.

***

      Каори лежала на кровати, вяло перелистывая страницы новой книги, которую Джирайя принёс ещё вчера. «Жить с мечтой в сердце» — название звучало как насмешка. Она смотрела на буквы, но не читала, просто водила пальцем по строчкам, чувствуя под подушечками гладкую бумагу. В комнате пахло пылью и лекарствами, за окном светило солнце, но ей было всё равно.       — Спасибо, сенсей, — прошептала она голосом, в котором не осталось жизни.       Губы едва шевелились. Она даже не была уверена, что сказала это вслух.       Шорох за дверью заставил её на секунду задержать дыхание, потом лёгкий стук.       — Цуна, я хочу отдохнуть. Прошу, давай в другой раз, — выдохнула она, даже не поворачивая головы.       Но дверь со скрипом отворилась. На пороге стоял Итачи.       — Я войду, — сообщил он буднично, будто заходил к себе домой.       Каори моргнула, не было сил удивляться, возмущаться, прогонять, она просто смотрела, как он закрывает дверь, как проходит в комнату, как останавливается, встретившись с ней взглядом.       Итачи не сразу узнал ту девушку, которую видел пару недель назад. Истощённая, с жёлто-бледным цветом лица, кожа обтянула скулы, под глазами залегли глубокие тени, волосы тусклые, безжизненные, от прежней Каори, вечно язвительной, живой, искрящейся, осталась только измождённая тень.       Учиха вздрогнул, его холоднокровная маска дала глубокую трещину. Он не ожидал увидеть это.       Затем опустился на край кровати, пружины скрипнули под его весом.       — Зачем пришёл? — спросила она сухо, в голосе — ни капли той бойкости, которая всегда была её визитной карточкой.       — Пришёл навестить тебя, — Учиха сказал это и сам понял, как банально звучит. — А ты против?       Каори несколько секунд молчала, смотрела на него, но будто сквозь, в глазах не было ни злости, ни интереса — только пустота.       — Мне всё равно. Если тебе так хочется, то пожалуйста. Но прошу, ненадолго — мне нужно отдыхать.       Слова задели глубже, чем он ожидал. Внутри шевельнулось упрямство.       — Но я хочу задержаться подольше.       Пальцы Каори дрогнули, она глубоко вдохнула, собирая остатки сил.       — Чего ты от меня хочешь? Прошу, уйди. У меня нет сил на этот разговор.       — Я не уйду.       Итачи откинул одеяло, Каори дёрнулась, но не успела ничего сказать — он подхватил её на руки. Она была лёгкой, слишком лёгкой, почти невесомой, сквозь тонкую домашнюю одежду чувствовались острые кости, впалый живот, хрупкие плечи.       — Отпусти меня, Учиха, — в её голосе мелькнуло что-то похожее на прежнюю злость, но тут же угасло. — Мне не до твоих игр.       Она смотрела на него с неверием. Что он вообще творит?       — Нет никаких игр, Каори. — Итачи прижал её крепче, чувствуя, как она напряглась. — У нас с тобой будет весьма увлекательное путешествие. Прости, отправимся налегке.       От его напористости по спине пробежали мурашки, Каори хотела возразить, но дверь распахнулась.       Цунаде влетела в комнату, готовая кого-то убить. Увиденное заставило её замереть на пороге: Итачи держит на руках её сестру, а Каори даже не пытается вырваться.       — Итачи? — голос саннин звенел от напряжения. — Что ты тут такое делаешь?       — Краду вашу сестру, Цунаде-сама. — Итачи говорил спокойно, будто сообщал погоду. — Обещаю вернуть её через пару недель. И да, прошу не беспокоиться понапрасну и не искать нас — вы нас не найдёте.       Не дожидаясь ответа, он растворился в воздухе, обернувшись роем чёрных воронов, птицы с карканьем вылетели в открытое окно и исчезли за горизонтом.       Цунаде оцепенела. Секунду, другую — а потом развернулась и врезала кулаком в стену, штукатурка треснула.       — Твою мать!       Из коридора донёсся смех, Джирайя стоял, прислонившись к косяку, и откровенно веселился.       — Не злись, Цунаде, — он пытался говорить серьёзно, но губы предательски расползались в улыбке. — Просто, видимо, нашлась и на нашу Каори управа.       Цунаде в два шага пересекла комнату и прижала его к стене одной ладонью.       — Ты хоть понимаешь, что Каори не полностью здорова? — процедила она сквозь зубы. — А этот ненормальный похитил её. А если ей станет хуже? Думаешь, он о ней позаботится?       Джирайя даже не пытался сопротивляться, просто смотрел прямо во взбешённые янтарные глаза любимой им женщины.       — Я думаю, им нужно дать свободу, — его голос звучал спокойно, уверенно. — Учиха славный человек, преданный Скрытому Листу. Как шиноби он может даже лучше, чем я.       Цунаде ослабила хватку, всмотрелась в его глаза — в них не было ни тени сомнения.       — Но если что-то с ней произойдёт, — сказала она тихо, но весомо, — то первый, с кого я спрошу, будешь ты, Джирайя.       Она убрала руку и вышла из комнаты, шаги застучали по лестнице.       Джирайя остался стоять, прижавшись спиной к стене, затем вздохнул и улыбнулся.       «Какая женщина», — подумал он, прикрывая глаза.       — Ты скоро? — рявкнули снизу. — У нас дел по горло!       Джирайя вздохнул ещё раз, отлепился от стены и пошёл на голос. В конце концов, у них действительно было много дел. А Итачи... Итачи разберётся. Он верил в это.

***

      — Пусти меня! — Каори брыкалась в его руках, но сил почти не осталось, тело слушалось плохо, каждое движение отдавалось болью в затёкших мышцах. — Итачи, ты спятил! Вконец рехнулся! Верни меня домой, я больна!       Она толкала его в грудь, но кулаки натыкались на каменные мышцы, даже не заставляя его пошатнуться. Вокруг мелькали деревья, кусты, редкие просветы — он нёс её куда-то в глушь, подальше от Конохи.       — Знаю, — ответил он с завидным спокойствием, голос низкий, ровный, без тени раздражения. — Но я собираюсь тебе помогать, а не вредить.       — Тогда какого ты меня украл?! — она замахнулась снова, но он даже не обратил внимания.       Каори огляделась — лес, лес, лес. Ни дороги, ни домов, ни людей, только деревья, птицы и этот ненормальный Учиха.       — Ты бы со мной по-другому не пошла. — Итачи говорил буднично. — И хватит пытаться убежать. Мы далеко от деревни, глубоко в лесу, и из нас двоих мобильная связь, деньги и одежда есть только у меня.       Она дёрнулась ещё раз, пытаясь вырваться, но он лишь крепче прижал её к груди, и вдруг его взгляд задержался на её лице — дольше, чем нужно. Каори почувствовала, как щёки начинают гореть. От злости, конечно. Или от того, что она так отчаянно молотит его кулаками, а он даже не морщится. Или от того, что в его глазах мелькнуло что-то... довольное.       — Потерпи, — сказал он, отводя взгляд. — Нам осталось недолго.       — Ну за что мне это?! — простонала она в пустоту, откидывая голову назад и зажмуриваясь. Руки безвольно повисли, сил на сопротивление больше не было.

***

      На землю опускалась темнота, воздух наполнился чистой летней прохладой. Где-то стрекотали цикады, пахло травой и нагретой за день корой. Этот короткий миг между днём и ночью казался почти волшебным, но Каори было не до волшебства.       Она приоткрыла глаза и увидела вывеску мотеля. Старенькая, с неоновой лампой, которая противно жужжала, золотые буквы складывались в название, которое она даже не запомнила.       Внутри было шумно — пахло пивом, жареной курицей и дешёвыми духами, как только они вошли, разговоры стихли, все головы повернулись к двери: высокий брюнет в идеальной одежде держит на руках растрёпанную девицу в пижаме с зайчиками, Каори захотелось провалиться сквозь землю.       Кто-то присвистнул. Женщина за соседним столиком закрыла рот ладонью, чтобы скрыть улыбку. Бармен замер с тряпкой в руках.       — Нам комнату, пожалуйста, — произнёс Итачи так, будто каждый день заходит в мотели с полуголыми девицами на руках.       Администраторша — полная женщина с начёсом и ярко-красной помадой — уставилась на них с открытым ртом, её взгляд метался от Итачи к Каори и обратно, Каори видела, как она пытается переварить увиденное.       — Ключи, — напомнил Итачи.       Женщина вздрогнула, засуетилась и протянула ему ключ от двенадцатого номера, Итачи двинулся к лестнице, игнорируя шёпот за спиной.       Каори решила, что раз уж её похитили и опозорили на всю округу, можно хотя бы высказаться.       — Ты решил меня не только украсть, но и изнасиловать, а потом прикончить? — прошипела она достаточно громко, чтобы услышали за соседними столиками.       Итачи, поднимаясь по лестнице, даже не сбавил шаг, только уголки губ дрогнули.       — Если к тебе вернулось чувство юмора, значит, мы здесь не зря.       Он открыл дверь номера и шагнул внутрь, бережно, почти нежно, опуская её на кровать. Каори замерла, не зная, чего ожидать дальше. А он просто выпрямился, оглядел комнату и, кажется, остался доволен.       Помещение оказалось просторным и светлым — широкие деревянные окна выходили куда-то в зелень, и сквозь них мягко струился дневной свет, разгоняя тени по углам. В центре комнаты стоял низкий столик из тёмного дерева, вокруг него аккуратно расположились татами и несколько кресел с высокими спинками. Вдоль стен притулились шкафчики, забитые книгами и свитками до самого верха.       Итачи плюхнулся в кресло, откинул голову на спинку и блаженно прикрыл глаза, будто весь день только и делал, что отдыхал.       Каори нависла над ним, заслоняя свет, руки сами упёрлись в бока, хотя энергии на этот жест уходило непозволительно много.       — Ну, рассказывай свой мега-план, — процедила она сквозь зубы.       Её всю коробило от его самодурства. Эта самоуверенность, это спокойствие, эта манера делать что хочет, никого не спрашивая — просто добивали.       Итачи открыл глаза, посмотрел на неё снизу вверх, и в этом взгляде читалось такое довольство, что Каори захотелось его стукнуть.       — План в том, что никакого плана нет, Каори.       Он рассматривал её лицо — сосредоточенно, не торопясь, каждую чёрточку, каждую тень, ей стало не по себе.       — Мы отдохнём, и тебе понравится, вот и всё.       Уголки его губ дрогнули, он определённо наслаждался моментом.       — С какой стати ты решил, что мне понравится отдыхать с тобой? — ядовито выплюнула она. — Да к тому же, что скажет твоя невеста, а, Итачи? Больше выслушивать, какая я шлю...       Она не договорила, Итачи подался вперёд так резко, что она не успела отшатнуться, его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от её, дыхание смешалось, и у Каори остановилось сердце.       — Прости.       Шёпот, тихий, почти неслышный. Он не отстранялся, и это расстояние, разделявшее их, сводило с ума только её одну.       — Я не должен был позволить тому случиться.       Итачи смотрел на неё — на исхудавшее лицо, на впалые щёки, на бледные губы, следил за каждой линией, за лёгким дрожанием светлых ресниц, за тем, как она пытается сдержать дыхание.       Каори не выдержала первой: опустила глаза, отступила на шаг, поправила волосы — якобы невзначай. Но дело было вовсе не в волосах. Дело было в его близости, от которой по коже бежали мурашки.       — Ты поступил правильно, — буркнула она, глядя в сторону. — Не дал мне сорваться на той женщине.       — Я не про это.       Он сказал это так тихо, что она не сразу поняла смысл, а когда поняла — замерла.       Но Итачи уже откинулся в кресло, возвращая комфортную дистанцию.       — Думаю, ты хочешь сходить в душ. Я закажу еды, есть предпочтения?       Каори моргнула, эта резкая смена — от почти интимной близости к бытовухе — выбила из колеи. На пару мгновений всё смешалось: прошлое, настоящее, его слова, его взгляд, в голове стало пусто и звонко.       — Чёртов фокусник, — пробормотала она себе под нос.       — Ты что-то сказала? — вскинул брови Итачи.       — Нет, нет.       Кривая улыбка сама выползла на губы — она не могла её контролировать. Ноги понесли её в ванную, потому что там можно было хотя бы на минуту спрятаться и перевести дух.       Каори закрыла дверь, прислонилась к ней спиной, зажмурилась, сердце вибрировало где-то в горле.       «Соберись. Он просто псих, просто похитил тебя, просто привёз чёрт знает куда, ничего особенного».       Душ помог — вода была горячей, обжигающей, она лилась на голову, стекала по лицу, по телу, смывала больничную вонь, усталость, липкое чувство беспомощности, Каори стояла под струями, пока не начала замерзать.       Выключила воду, перешагнула бортик, придерживаясь за влажную стену, ноги дрожали — от слабости, от перепада температур. Сенджу обернулась полотенцем, подняла глаза к зеркалу и замерла.       Она не смотрела на себя несколько месяцев, только один единственный раз, когда Цунаде завязывала ей волосы, а сейчас пришлось столкнуться лицом к лицу.       Из зеркала на неё смотрела чужая женщина: истощённая, с жёлто-бледной кожей, обтянувшей острые скулы, глаза — провалившиеся, с едва тлеющими угольками вместо привычного золотого огня, ключицы выпирали так, что хотелось прикрыть их рукой.       Каори закусила губу до посинения, в груди поднялась знакомая, привычная печаль — та, с которой она жила все эти недели, но вдруг печаль сменилась чем-то другим.       Гнев.       Яркий, обжигающий, всепоглощающий.       Она сжала кулак и ударила по зеркалу.       Хруст, стекло расползлось паутиной трещин, крупные осколки посыпались в раковину, заливаясь кровью. Каори смотрела на них, и в каждом осколке ей мерещился оскаленный змей. Орочимару. Ухмыляющийся, довольный, и сука, живой.       Гнев поднялся на новый уровень, она била снова и снова — по осколкам, оставшимся в раме, по стене, по всему, что попадалось под руку. Кровь брызгала, смешивалась с водой на полу, но она не чувствовала боли.       Руку перехватили.       Итачи стоял сзади, прижимая её к себе, одной рукой сжимая её запястье, другой — её лицо, заставляя повернуться.       — Пусти меня! — закричала она, упираясь окровавленной ладонью в его плечо.       Она вырывалась, отчаянно, исступлённо, но он держал крепко, подтащил к деревянной ванне, поставил перед собой, открутил кран с холодной водой. И не отпускал, пока ледяные струи не обдали их обоих.       Каори задохнулась, крики перешли в жалобный скулёж, тело обмякло, и тогда он прижал её к себе — крепко, надёжно, молча гладя по мокрым спутанным волосам.       — Я ненавижу его, — всхлипывала она, уткнувшись ему в плечо. — Ненавижу... Пусть сдохнет... пусть...       Она кусала ткань его рубашки, чтобы заглушить рыдания, но они всё равно вырывались.       Итачи дождался, когда истерика пойдёт на спад, а потом резко повернул её лицо к себе, сжал ладонями щёки, их дыхание смешалось, и в его голосе зазвучала абсолютная, не знающая сомнений решимость:       — Хочешь, я убью его?       Каори всхлипнула, грудь содрогнулась.       — Ты... ты... что ты мелешь? — выкрикнула она сломано, заикаясь.       Он не отвёл взгляда.       — Лучше пусть меня поглотит ненависть, я смогу это пережить, — его палец очертил овал её лица, бережно, почти невесомо. — Но не ты, Каори.       Голос стал тихим, обволакивающим.       — Месть, ярость, гнев — это истинное саморазрушение. Сможешь ли ты смотреть в глаза остальным: сестре, наставнику, подруге? Сможешь вынести всю тяжесть последствий? Тебя не будут мучить сомнения всю жизнь? Сможешь стать изгоем?       Каждое слово врезалось в сознание, оставляя глубокие следы.       — Ответь мне на эти вопросы, Каори.       Сердце сжалось, в груди расползалось тянущее, болезненное чувство, она застыла на грани паники, не зная, куда бежать от этих слов.       — Я слишком слаба, — прошептала она, захлёбываясь слезами. — Я... слаба... слишком слаба...       Слова повторялись снова и снова, как заклинание, как приговор, ведь слабым тут нет места, их убивают, калечат, используют.       Итачи не мог просто смотреть на это, ради неё хотелось совершить невозможное, сделать так, чтобы она улыбнулась, вернуть ей веру в себя — ту, которую она потеряла где-то в тёмном подвале, на грязном столе.       — Ты не представляешь, какая ты сильная, — прошептал он, прижимая её к себе, слова были слышны только ей — тихие, тёплые, проникающие в самое сердце. Он смотрел прямо ей в глаза. — И ты обязательно это поймёшь, глупышка.       Итачи обхватил её плечи, притянул ещё ближе — так, будто хотел защитить от всего мира, и если понадобится — даже от самой себя.       Спустя полчаса они сидели рядом на кровати. Итачи осторожно извлекал осколки из её руки, пальцы скользили по коже, слегка дрожа, словно опасаясь причинить ей ещё больше боли. Учиха медленно перевязал раны до локтя.       — Спасибо, — проронила куноичи, не встречаясь с ним взглядами, было удивительно, с ним стало тише. Каори замялась, но всё так досказала, то что хотела: — Изуми очень повезло. Ты делаешь всё очень аккуратно.       Итачи закончил перевязку, закрепил кончик бинта и только потом поднял на неё глаза.       — Давай перекусим. Тебе нужно отдохнуть.       На секунду его ладонь накрыла её руку — просто так, без видимой причины, а потом он уже поднялся и направился к столику, где оставил пакеты с едой.       Каори смотрела на свою перевязанную руку и пыталась понять, почему это простое прикосновение до сих пор ощущается на коже.       Еда оказалась простой, но вкусной — рис, рыба, какие-то овощи. Каори ела медленно, чувствуя, как желудок, отвыкший от нормальной пищи, понемногу принимает еду. Впервые за долгое время ей не хотелось выплюнуть то, что попало в рот.       Насытившись, она откинулась на стул, стало легче, не намного, но определённо легче. Взгляд блуждал по комнате, цеплялся за предметы, пока не остановился на кровати.       Одна кровать.       Одноместная.       А их двое.       — А как мы, ну, будем спать? — осторожно поинтересовалась Каори, косясь на Итачи, тот сидел в кресле, уткнувшись в книгу в тёмном жёстком переплёте, и даже не поднял головы.       — Молча.       Каори скривилась, ну вот, снова этот ледяной тон, она уже успела позабыть, каков на самом деле Итачи Учиха.       — Помнишь, я тебе говорила, что у меня аллергия на перемены в твоём настроении?       В её голосе проскользнула знакомая ему издёвка — та самая, которой не хватало все эти недели, Итачи ухмыльнулся, по-прежнему не отрываясь от книги.       — Если я начну перечислять, на какие твои черты характера у меня «аллергия», — он особенно выделил последнее слово, — то нам не хватит и всей ночи.       Он вытянул ноги, устраиваясь поудобнее, и тихо вздохнул. Каори показалось, что в этом вздохе было облегчение.       Вечер прошёл спокойно, Каори ещё немного посидела, глядя в окно, потом забралась под одеяло и провалилась в тяжёлый, беспокойный сон.       Посреди ночи Итачи проснулся от странных звуков: хриплое, прерывистое дыхание, всхлипы, сдавленные стоны, он открыл глаза, привыкая к темноте, и повернул голову. Каори металась на кровати, голова моталась из стороны в сторону, пальцы вцепились в простыню, она что-то бормотала — неразборчиво, отрывисто, будто спорила с кем-то во сне.       Итачи осторожно придвинулся, опираясь на одну руку, слегка потряс её за плечо.       — Каори.       Она дёрнулась, всхлипнула громче.       — Каори, проснись.       Он потряс сильнее, Сенджу резко распахнула глаза, подорвалась, судорожно хватая ртом воздух, грудь ходила ходуном, волосы прилипли ко лбу, по вискам стекал пот.       — Эй, тихо-тихо, — мягко прошептал он, придерживая её за спину свободной рукой.       Второй рукой потянулся к тумбочке, нащупал стакан с водой.       — Выпей. Маленькими глотками, хорошо?       Каори взяла стакан — пальцы дрожали, вода плескалась, едва не выплёскиваясь через край. Итачи вовремя перехватил его снизу, придерживая, не давая расплескать по кровати.       Она пила жадно, захлёбываясь, но потом вспомнила его слова и замедлилась, опустила стакан, и вытерла рот тыльной стороной ладони.       — Кошмар приснился, — пробормотала она невнятно, прикладывая ладонь к мокрому лбу.       Итачи молчал, только смотрел на неё в темноте, ожидая, пока дыхание выровняется. Каори рухнула на подушку, закрыла глаза — и через минуту уже спала. И наконец она дышала ровно, глубоко, без всхлипов.       Итачи посидел ещё немного, вслушиваясь в тишину. Потом осторожно, стараясь не шуметь, лёг на свою половину постели, прикрыл глаза, позволяя телу расслабиться.