Книга 1. Свобода воли - это иллюзия

      Свет расползался по небу неохотно — серый, болезненный, будто ночь никак не хотела отпускать горы. Солнце всё же вскарабкалось над хребтом, но толку от него было мало: только разогнало туман перед глазами, открыв бесконечную белую крутизну, уходящую в облака. Каори поёжилась, переминаясь с ноги на ногу, и сдула выбившуюся прядь волос. Пар от дыхания тут же таял в морозном воздухе, она окинула взглядом тропу — узкую, скользкую, уходящую куда-то в никуда, и буркнула:       — Будто в академию на линейку.       — Хватит смотреть туда, — отозвался Итачи, и в голосе его послышалось что-то странное — едва заметный выдох, смесь нетерпения и... предвкушения? — Горная вершина сама себя не покорит.       Сенджу покосилась на него. Он стоял, запрокинув голову, глядя на пик, теряющийся в облаках, и на его губах играла та самая неуловимая полуулыбка, как-то слишком оживлённо для человека, которому предстоит лезть по заснеженной господней горе.       — А может, всё-таки ну его, этот кемпинг, а? — она сложила руки на груди, пытаясь согреться перепрыгивая с ноги на ногу. — Я вроде только вот с больницы, а там говорили, что мне покой нужен, полный, абсолютный, чтоб я даже не дёргалась.       Итачи даже не повернулся.       — Слышал.       — И? — Она всплеснула руками, отмахиваясь от холода и от его логики одновременно. — Хотя с тобой какой там покой! Ты сам — ходячее нарушение режима!       Каори увлеклась жестикуляцией — размахивала руками, притопывала замёрзшими ногами, доказывая очевидное, и не заметила, как нога соскользнула с камня, присыпанного ледяной крошкой.       Земля ушла из-под ног мгновенно, сердце оборвалось и провалилось куда-то в желудок — она уже летела спиной вниз, когда чьи-то пальцы впились в её запястье, дёрнули, останавливая падение, рывок был такой силы, что она врезалась во что-то твёрдое и тёплое.       — А ты, значит, слушаешь, что тебе говорят? — голос Итачи звучал прямо над ухом, спокойно, без намёка на испуг, хотя пальцы всё ещё сжимали её руку до побелевших костяшек.       Сенджу замерла, чувствуя его дыхание на своей макушке, он крепче ухватил её за талию и, не выпуская из рук, повёл вверх по склону.       Каори хотела выдать тираду, но слова застряли где-то в горле, она только сильнее вцепилась в его рукав, делая вид, что это для равновесия.       — Ещё раз напомни мне, почему мы идём туда? — наконец выдавила она, стараясь вложить в голос побольше недовольства, но его руку так и не убрала.       — Это гора Нентьяху, — терпеливо пояснил Итачи, слегка подталкивая её вверх. — Священная гора. Здесь люди находят душевный покой и равновесие.       — Ага, — фыркнула она, перешагивая через особенно коварный камень. — А ещё бонусом идёт отсутствие мобильной сети и любых способов связаться с внешним миром. Прямо рай для параноика.       — В этом и заключается вся прелесть данного места, — отозвался он с такой интонацией, будто она сказала что-то невероятно мудрое. Каори покосилась на него: с ним определённо было что-то не так, подозрительно довольный, слишком бодрый для такого подъёма.       — И ещё, Каори, — продолжил он, и в голосе проскользнула учительская нотка.. — Это место священно, и нужно запомнить одно крайне важное правило.       Он обернулся и посмотрел на неё с таким невинным видом, что она сразу напряглась.       — Никакой лжи.       Тропа наконец выползла на ровный участок, и Итачи отпустил её, позволяя идти самой. Каори поёжилась — без его тепла стало сразу холоднее.       — А как вообще тогда общаться? — она нарочито безучастно пожала плечами. — Я, конечно, не говорю, что я патологический лжец, но я же не за себя беспокоюсь.       Итачи чуть приподнял бровь.       — Если ты так печёшься обо мне, то не нужно. Я знаю это правило и буду его соблюдать.       Каори расхохоталась — звонко, на всю гору.       — Тогда мы будем всю дорогу молчать, да, Учиха?       Он позволил себе улыбнуться — той редкой, открытой улыбкой, которую она видела всего пару раз. И ничего не ответил.

***

      Несколько километров спустя ноги гудели, лёгкие раздирал морозный воздух, а оптимизм закончился где-то на середине подъёма. Они остановились на очередной привал.       — Фух, — выдохнула Каори и без сил рухнула на первый попавшийся валун. Холод камня мгновенно пробрал через штаны, но сил вставать не было. — Я уже устала. Видишь, правду говорю, соблюдаю твои выдуманные правила.       Она подняла на него глаза, ожидая привычной колкости, но Итачи смотрел куда-то в сторону, и лицо его было необычно задумчивым.       — Причём ты мне не ответил, — добавила она, улавливая смену его настроения.       — Да. — Он склонил голову в знак согласия, а потом вдруг сказал: — Помнится, ты меня спрашивала о том, как я провёл те два года, когда ты покинула деревню.       У Каори внутри всё оборвалось, она замерла, не зная, что сказать. Вопрос, который она задала тогда почти случайно, под влиянием момента... И вот теперь он решил ответить?       «Чего это он решил разоткровенничаться?» — мысль заметалась в голове, и она неосознанно обхватила себя за плечи, потирая замёрзшую кожу.       — Замёрзла? — вдруг перевёл тему Итачи.       Сенджу коротко кивнула, не доверяя голосу, и через секунду на её плечи лёг тёплый плащ— шерстяной, пахнущий им, она вцепилась в края, зарываясь носом в мягкую ткань.

***

      Костёр развели быстро — Итачи делал всё с той спокойной уверенностью, которая действовала на неё успокаивающе. Пламя весело затрещало, выхватывая из темноты их лица, тени заплясали на снегу. Каори протянула руки к огню, чувствуя, как тепло растекается по замёрзшим пальцам.       Ужинали молча, всё шло тихо, пока издалека не донеслись голоса. Сначала Каори подумала, что ей показалось — ветер, горное эхо, но звуки становились отчётливее: пьяный смех, обрывки песен, чьи-то выкрики. Компания явно была навеселе и, что хуже, двигалась прямо к ним.       «Видимо, они тоже обходят эту священную гору», — подумала куноичи, вглядываясь в темноту. Из-за поворота показались шесть фигур — ярких, почти театральных. Разноцветные балахоны, развевающиеся на ветру, бренчащие украшения, бутылки в руках. Люди шли легко, почти расхлябанно, будто ночная прогулка по заснеженным горам была для них обычным развлечением.       Мужчина в длинном малиново-жёлтом одеянии, расшитом причудливыми узорами, отделился от группы и направился прямо к ним. В свете костра его лицо казалось то ли блаженным, то ли безумным — глаза горели каким-то внутренним огнём.       — Добрый, чудный вечер! — произнёс он с пафосом, который мог бы показаться насмешкой, если бы не был таким искренним. — Мы увидели благодатный огонь и пришли погреться. Одарите нас своим благом, брат и сестра?       Каори едва не поперхнулась воздухом. «Брат и сестра»? Она перевела взгляд на Итачи, потом на себя, потом снова на него — и внутри всё затряслось от сдерживаемого смеха. Пришлось зажать губы зубами, чтобы не прыснуть.       — Да, конечно, — Итачи, в отличие от неё, сохранял полнейшую невозмутимость, он даже привстал, приглашая путников жестом.       Шестеро чудаков устроились полукругом вокруг костра, протягивая руки к огню. От них пахло дымом, травами и чем-то сладковатым, дурманящим.       — Вы поделились с нами дарами, — заговорил всё тот же мужчина, широко улыбаясь. — А мы поделимся с вами.       Он вытащил откуда-то из складок одежды длинную трубку — искусно вырезанную, с металлическими вставками, запалил её от уголька, раскурил, и в воздухе поплыл густой, терпкий аромат и протянул трубку Итачи.       Каори замерла, следя за каждым движением.       «Накуренный Итачи? Это будет весело», — мысль заинтриговала её до неприличия сильно, она даже подалась вперёд в предвкушении.       — Я в поиске, — ответил Учиха с непроницаемым лицом.       Мужчина пожал плечами и, не настаивая, передал трубку Каори.       — Э-э-э-э, — замялась она, чувствуя на себе взгляд напарника. В его глазах читалось напоминание: «никакой лжи». — Я-я-я, ну того...       Она лихорадочно соображала, как выкрутиться, но поняла — бесполезно. Вздохнула.       — Короче, у меня аллергия. Я не переношу любые запахи запалённых благовоний.       Итачи чуть приподнял бровь, но промолчал.       — Расскажи свою историю, сестра, — монотонно протянул странник, глядя на неё с каким-то детским любопытством.       «Дурацкие правила», — мысленно выругалась Каори, но заговорила:       — У меня перекрываются дыхательные пути, если я вдохну большую дозу всего, что имеет сильный запах. От благовоний до никотина.       Мужчина выслушал с серьёзным видом, а потом лицо его озарилось улыбкой.       — Тогда тебе нужно выпить наш «дар»! — Он достал с пояса флягу, потемневшую от времени, и протянул ей.       Каори закатила глаза, но флягу взяла, сделала осторожный глоток — и замерла, по языку растеклось что-то тёплое, пряное, с винной кислинкой и неожиданно сладким послевкусием.       — Это как вино, — удивлённо произнесла она, причмокнув. — Класс!       Сенджу хотела сделать ещё глоток, но Итачи поднялся.       — Я пойду проверю территорию, — сказал он, окинув взглядом компанию, убедившись, что здесь всё спокойно, скользнул в темноту.       Время потеряло счёт. Каори не заметила, как её втянули в какой-то странный, завораживающий танец. Кто-то накинул ей на шею венок из сухих цветов — они шелестели при каждом движении, пахли мёдом и пылью. Чудаки взялись за руки, образовав круг, и заплясали вокруг костра, выкрикивая непонятные слова.       И вдруг Каори накрыло.       Тело стало лёгким — невесомым, будто кости заменили воздухом, голова прояснилась, но как-то странно: привычный внутренний диалог, вечное самокопание, тревога — всё исчезло, остался только огонь, только ритм, только движение.       Она смеялась, кружась, запрокинув голову к звёздному небу, и звёзды тоже кружились вместе с ней.       — Я рад, что тебе нравится.       Голос прозвучал откуда-то сбоку, Каори обернулась — Итачи стоял в полутьме, под раскидистым деревом, прислонившись плечом к стволу. В свете костра его лицо казалось вырезанным из срамора — спокойное, но с едва заметной улыбкой.       Она рванула к нему, не разбирая дороги, споткнулась, чуть не упала, ухватилась за его руку — и замерла, тяжело дыша.       — Пойдём вместе потанцуем! — выпалила куноичи, глядя на него снизу вверх. — Это непередаваемо, правда! Ты даже не представляешь!             Итачи смотрел на неё — раскрасневшуюся, с горящими глазами, с венком на растрёпанных волосах — и позволил себе улыбнуться. Настоящей, открытой улыбкой, которая бывала у него так редко.       Он протянул два пальца к её лбу и щёлкнул.       — В другой раз, Каори.       Такой ответ её, разумеется, не устроил, она надулась, но в её глазах плясали черти. Она вцепилась второй рукой в его ладонь, притягивая к себе, и начала двигаться — покачивая бёдрами, поводя плечами, заставляя его руки подчиняться ритму.       — Потанцуй со мной, — голос звучал капризно, по-детски обиженно, она даже нижнюю губу выпятила, хотя прекрасно знала — на него такие штуки никогда не действуют.       Но в её жесте было столько невинного упрямства, что Итачи впервые почувствовал, как где-то внутри поддается.       — У тебя отлично получается самой, — сказал он. — Не хочу портить тебе вечер.       Сенджу вдруг замерла, подняла свободную руку, медленно, очень медленно, и коснулась указательным пальцем его губ. Легонько постучала по ним — раз, другой, третий, и улыбнулась краешком губ.       — Знаю, — прошептала она, засмотревшись на его губы. — Тогда я станцую для тебя.       Она пожала плечами, сделала шаг назад и подняла руки над головой.       Движения полились сами собой — мягкие, текучие, как вода, кисти вычерчивали в воздухе замысловатые узоры, плечи плавно покачивались. Она прогнулась, почти касаясь затылком земли, и золотые волосы упали вниз тяжёлой волной, замерла на секунду — и снова выпрямилась, перепрыгивая с носка на носок, закружилась на месте, и венок на её голове шелестел сухими лепестками.       Развернувшись к Итачи, она двинулась ближе, медленно обошла его по кругу, глядя прямо в чёрные глаза, и запела — тихо, странно, завораживающе:       — Когда-то, очень давно, все люди жили в мире, любили, кружились в танце, а после разбились... разбились о собственные мечты, поддавшись желаниям. Я буду, буду, буду делать то, что ты просишь, только скажи...       Сенджу остановилась прямо перед ним, поймала его взгляд и удержала, в её янтарных глазах отражался огонь костра.       — Ты очень красиво улыбаешься, — вымолвил Итачи, голос прозвучал тихо, почти хрипло.       — Я хочу увидеть твою улыбку, — попросила она в ответ.       Сердце дрогнуло — раздражающе, не вовремя, сильно, джонин шагнул к ней, убрал с её лица прилипшие пряди. Сенджу не качнулась назад, не перехватила его запястье. Отсутствие сопротивления подкинуло огня так, что захотелось двинуться дальше.       «Итачи, сдерживай свои желания», — напомнил он себе мысленно, но в её глазах уже вспыхнули игривые искорки.       — Поэтому ты так тяжело дышишь? — спросила она, чувствуя его на каком-то новом, пугающе близком уровне. — Не врать, Итачи. Это твои же правила.       Он улыбнулся — мягко, пленительно, чуть растерянно.       — Да, — признал он. — Но ты будешь молчать.       Его указательный палец коснулся её губ, застыл, будто удерживая то, что ещё могло сорваться с них.       — Иначе я начну задавать вопросы.       Сама не понимая, что творит, Каори приоткрыла губы, и медленно, дразняще провела тёплым языком по кончику его пальца — сначала лизнула, а затем мягко обхватила губами.       Его взгляд потемнел: зрачки расширились, впитывая это движение, то, как двигались её губы, он поймал её подбородок кончиками пальцев, приподнял ближе к себе, через силу выдохнув:       — Ты не трезвая, Каори.       Лицо девушки изменилось мгновенно, по чертам прокатилась тень раздражения, будто кто-то щёлкнул выключателем, отключив всю мягкость.       — Да, — голос стал резким. — Тебе никогда не угодишь. Я слишком недостойная для того, чтобы насладиться твоим вниманием, в отличие от остальных.       Он нахмурился, всматриваясь в её золотые глаза.       — Что ты мелешь?       — То, что вижу. — Сенджу вырвала подбородок из его рук, губы искривились в презрительной усмешке, наполненной отвращением — но не к нему, к себе. — Ну да, я же не Изуми, не такая благородная, истинная Учиха, прекрасная и заботливая. Не влипавшая в нескончаемые проблемы.       Итачи смотрел, как ломается её настроение, в голове неприятно кольнуло: «Это из-за того, что ей дали». Он мысленно проклял себя за то, что позволил ей пить из той фляги.       — Каори, тебе лучше отдохнуть, — произнёс он холодно, беря её за плечи, пытаясь привести в чувство.       — Да пошёл ты.       Каори вырвалась, отступила на шаг и решительно направилась к спальникам, упала на свой, отвернулась к лесу и затихла.       Итачи не спускал с неё глаз, она действительно легла спать — и это было лучшим сценарием из возможных.       Через некоторое время к нему подошёл тот самый странник в малиново-жёлтом. Остановился рядом, глядя на спящую девушку, и заговорил — не спрашивая, просто высказывая то, что видел:       — У неё нет душевного равновесия. Она не знает, на кого злиться, а кого любить. Помоги ей восстановить это равновесие — и ты не пожалеешь ни дня о принятом решении, ибо оно будет полностью верным.       Он улыбнулся Итачи, взмахнул рукой, и вся его шумная компания поднялась, откликаясь тем же жестом.       — Спокойной вам ночи, брат и сестра.       Они ушли так же внезапно, как появились, только редкие звуки их голосов ещё долго плыли над горами, пока не стихли совсем.       Итачи остался один у догорающего костра. Смотрел на спящую Каори, на её расслабленное лицо, на венок, который она так и не сняла. И думал о том, что сказал странник.

***

      Костёр давно прогорел, только редкие угли ещё тлели в темноте, отбрасывая слабый красноватый свет. Итачи сидел, прислонившись спиной к дереву, и смотрел на звёзды. Мысли ворочались тяжело — слова странника, её танец, её губы на его пальце, а потом этот резкий слом, эти глаза, полные боли и злости на себя.       Он уже в который раз за ночь перевёл взгляд на спальник, где лежала Каори, и вдруг напрягся.       Она металась, голова ходила из стороны в сторону, по лицу скользили тени от тлеющих углей, и даже отсюда он слышал — тихие, сдавленные звуки, похожие на скулёж раненого зверька, тело дёргалось под одеялом судорожными толчками.       Итачи поднялся мгновенно, бесшумно опустился рядом с ней на колени. Вблизи её дыхание было рваным, с хрипами и всхлипами, пальцы вцепились в край спальника так, что побелели костяшки, он осторожно коснулся её лба — кожа была горячей и влажной, волосы прилипли к вискам.       — Потерпи, Каори, — прошептал он, сам не зная, слышит ли она. — Сейчас всё пройдёт.       Он прикрыл глаза,мангёкё активировался почти без усилий — красный узор вспыхнул в темноте, и мир вокруг исчез.       Внутри было темно и душно, он стоял в вязкой мгле, пропитанной её страхом, а потом изображение проявилось — канализация та самая, запах формалина и чего-то гнилостного, тусклый свет ламп, она лежала на холодном столе, привязанная, и змеиные глаза склонялись над ней.       — Ты ничтожество, Каори, — шипел голос, врезаясь в сознание. — Никому не нужна, даже твоя мать и та от тебя отказалась. Ты обуза всегда была и будешь.       Итачи чувствовал это кожей — её боль, её отчаяние, эту липкую, ядовитую волну, которая захлёстывала её тогда и не отпускала до сих пор. Слова Орочимару всего лишь отражение собственных мыслей.       Её моции обрушились на него разом — такие тяжёлые, что у любого другого помутился бы рассудок. Но Итачи держался, впитывая, запоминая, понимая.       Так вот оно что. Вот почему она так реагирует. Вот почему её так легко ранить, почему она защищается нападением, почему готова уничтожить себя раньше, чем кто-то другой успеет это сделать.       Он видел, как эти слова въелись в неё, как сломали что-то важное. И теперь каждое её «я сама», каждый приступ ярости, каждый побег в алкоголь или в драку — это была не бравада. Это была защита, крик о помощи, который она сама в себе заглушала.       Итачи шагнул в центр этого кошмара, и развеял тьму: образ Орочимару растаял, то место исчезло, и вместо них пришёл тихий, ровный свет — тот самый, в котором она могла бы отдохнуть.       Он задержался на секунду, глядя на её лицо — теперь спокойное, без судорог, с ровным дыханием и вышел.

***

      В реальности он открыл глаза и едва не покачнулся — мангёкё всегда забирал много сил, а после такого погружения особенно. Каори дышала ровно и глубоко, лицо разгладилось, пальцы разжались, она спала — наконец-то по-настоящему.       Итачи сидел рядом, не в силах отвести взгляд, в груди билось что-то тяжёлое, горячее, незнакомое. Он узнал её тайну, её самую страшную боль. И теперь не мог притворяться, что ничего не знает, не мог оставить её одну с этим.       Он протянул руку и осторожно убрал прядь волос с её щеки, она даже не шелохнулась.       Итачи посмотрел на небо. Звёзды всё так же холодно мерцали, где-то в горах завыл ветер. Костер почти погас, но он не стал подбрасывать дров, просто остался сидеть рядом, прислонившись спиной к её спальнику, и смотрел в темноту.       Этой ночью он так и не сомкнул глаз. Но почему-то не жалел.

***

      Прохладный ветер хлестал в лицо, и Каори невольно морщилась, закрываясь рукавом. Щипало кожу, волосы выбивались из хвоста и хлестали по щекам. Весь путь в гору между ней и Итачи стояла могильная тишина.       — Мы уже скоро прибудем, — впервые за пару часов мужчина подал голос, спокойно, будто ничего и не было.       Сенджу прищурилась, вглядываясь в заснеженную вершину. Там, на самом верху, смутно вырисовывалась какая-то тяжёлая, широкая конструкция — то ли храм, то ли крепость, непонятно. О вчерашнем говорить с напарником она не решалась. Между ними висела тонкая, но ощутимая граница — прозрачная, как ледяная корка, и девушка не собиралась её нарушать. Слишком легко провалиться.       Тропа виляла между скал, резкие повороты сменялись карнизами, где внизу зияла пустота. Каори то и дело косилась на край обрыва и каждый раз внутренне сжималась: одно неверное движение — и поминай как звали, мысль эта сидела в голове навязчиво, гипнотически.       И на очередном шаге ступня соскользнула.       Камни брызнули из-под ноги, посыпались в пропасть — и звук их падения показался оглушительно долгим. Каори вскрикнула, взмахнула руками, ловя равновесие, но земля уже уходила из-под ног.       А в следующую секунду её дёрнули назад, впиваясь пальцами в предплечье, прижимая к чему-то твёрдому и тёплому. В который раз за эти дни...       Она замерла, чувствуя, как бешено колотится сердце где-то в горле, и как его дыхание — частое, но ровное — касается её макушки.       — Ты в порядке? — Итачи отвёл её подальше от обрыва, насколько это было возможно на узкой тропе, но руку не отпустил.       Каори взглянула на него — мельком, слишком быстро, чтобы он успел что-то прочесть в её глазах, и отвела взгляд.       — Да, да, — протараторила она, высвобождаясь. — Спасибо. Я просто... ещё не полностью восстановилась.       Итачи отстранился, но руку протянул — помочь на сложном участке.       — Поэтому мы тут, — сказал он, когда тропа снова стала шире. — Мы прибыли сюда, чтобы ты окончательно выздоровела и даже стала сильнее. Просто так бы ты не пошла.       Она уже открыла рот, чтобы выдать что-то язвительное, но слова застряли в горле. Потому что взгляд упёрся в открывшуюся за его спиной картину.       Каори застыла.       Перед ними, в распадке между скал, лежал древний город: белокаменный, с высеченными прямо в стенах человеческими фигурами — строгими, величественными, будто охраняющими вход, солнце подсвечивало камни так, что они казались тёплыми, почти живыми.       — Ничего себе, — выдохнула она, забыв, что собиралась сказать.       Чем ближе они подходили, тем отчётливее проступали детали. Растительные узоры переплетались с животными мотивами, рядом шли строгие геометрические орнаменты, покрывая поверхность стен словно искусная вышивка. Каори задирала голову, пытаясь охватить взглядом всё сразу, и шея затекала, но остановиться не могла.       — Невероятная красота, — вырвалось само собой.       У ворот их встретили монахи — несколько наголо выбритых мужчин в бело-красных одеждах. Они склонились перед путниками в глубоком поклоне. Итачи ответил тем же — спокойно, естественно, будто всю жизнь только этим и занимался. Каори, замешкавшись на долю секунды, дёрнулась повторить жест, едва не потеряв равновесие.       — Прошу, проходите, — пропели монахи в унисон, голоса звучали чисто, сливаясь в один. — Мы рады всем ищущим и страждущим.       Сенджу удержалась от того, чтобы покрутить пальцем у виска, она только кивнула с максимально серьёзным лицом и двинулась следом за Итачи.       Внутри город оказался ещё удивительнее. Мощёные каменные дорожки вились между деревянными строениями с крышами, взмывающими вверх, как птицы. Толстые опорные столбы, удерживающие трёхэтажные постройки, были покрыты тонкой ручной резьбой. На них сплетались странные сцены — то ли ритуальные танцы, то ли древние битвы, то ли просто сны сумасшедшего резчика. Каори всматривалась, пытаясь уловить смысл, но он ускользал.       Монахи жестом пригласили их подниматься выше — к одноэтажному зданию на вершине, до которого вела каменная лестница. Длинная. Очень длинная. Кажется, бесконечная.       Итачи поймал её взгляд — и, кажется, прочитал в нём всё: ужас, боль в уже уставших ногах, неверие в то, что это вообще можно преодолеть. Он улыбнулся, спокойно, даже слишком спокойно для человека, которого тоже ждала эта лестница.       — Это не так уж и далеко, — прокомментировал он.       — Ты смеёшься, да? — Каори вздрогнула и запустила руку в волосы. — Точно смеёшься. Я слышу.       Он ничего не ответил, только начал подъём.       К финалу у Каори болело буквально всё: ноги гудели, спина ныла, лёгкие раздирал холодный воздух. Она посмотрела на монахов, которые шагали впереди без единой остановки, даже не запыхавшись, и буркнула себе под нос:       — Вот это дядьки дают.       Наконец шагнув в просторное белодеревянное здание без стен, где потолок удерживался лишь резными колоннами, Каори невольно замедлила шаг. Пол под ногами был тёплым, гладким, отполированным тысячами ступней. Ветер свободно гулял между колонн, принося запах сухой травы и ладана. В центре, на циновке, сидел мужчина, лет шестидесяти, с идеальной осанкой, лысой головой и таким спокойствием во взгляде, что казалось — он видит не только её, но и всё, что у неё внутри. Одет просто, в кремовые одежды, но от него исходило ощущение огромной скрытой силы.       — Приветствую вас, Гуру Лахима, — Итачи низко поклонился, сложив руки перед собой.       Каори замерла, не зная, что делать. Мужчина поднялся — движение было плавным, будто он не шёл, а плыл над полом, улыбка на его лице оказалась удивительно чистой и тёплой, нездешней.       — Я ждал тебя, Итачи, — сказал он, положив руки на плечи джонина, призывая того выпрямиться. — Ты не один.       Он повернулся к Каори, и она почувствовала, как этот взгляд касается её, мягко, без давления.       — Ой, — выдохнула она, растерянно хлопая глазами. — Добрый день, гуру… э-э-э-м… гуру.       Имя вылетело из головы мгновенно, оставив после себя только смутное чувство вины. Монах рассмеялся — искренне, по-доброму, и Каори покраснела до корней волос. Стыдно стало ужасно.       Он подошёл к ней, и сразу повеяло теплом — физическим, почти осязаемым.       — Можешь называть меня просто гуру или Ланцо, как тебе будет легче запомнить. — Голос у него был низкий, спокойный, будто убаюкивал. — А как твоё имя, дитя?       — Эм… Каори.       — Прекрасное имя, Каори. — Он произнёс его по слогам, смакуя, будто пробовал на вкус. — Очень сильное имя, под стать его обладательнице.       Сенджу смутилась ещё больше, но внутри что-то оттаяло.       — Иногда то, что мы видим, не соответствует реальности, — вырвалось у неё само собой, она даже не поняла, зачем это сказала.       — Тебя это печалит? — спросил Ланцо, чуть склонив голову.       — Ну, реальность есть реальность. Печалит меня она или нет, это не так уж и важно. — Сенджу улыбнулась, пытаясь уйти от ответа, но почему-то перед этим старичком не хотелось врать, что-то в нём было такое, от чего хотелось говорить правду.       — А что ты считаешь реальным?       — То, что вижу своими глазами, — Сенджу ответила и краем глаза заметила, как уголок губ Итачи дрогнул.       — Хорошо. — Ланцо едва заметно склонил голову. — Но почему ты уверена в том, что видишь? Откуда знать, что есть истинная реальность? Ведь всё это — твой субъективный опыт. Скажи, способен ли он существовать сам по себе?       — Ну... — Каори задумалась. Вопрос застал врасплох. — Верно, не совсем так. Ведь оно уже принадлежит мне, а значит, зависимо от меня. — Она пожала плечами, отвечая на свой же вопрос.       — Я хочу поговорить с тобой, дитя, если ты не возражаешь, — гуру Ланцо выдержал паузу, дождался её кивка и продолжил: — А теперь прошу, отдохните. Итачи, расскажи всё Каори.       Он мягко улыбнулся им обоим и неторопливо отошёл, возвращаясь к своим делам — сел на циновку и замер в медитации.       Покинув храм, Каори всё не могла выкинуть из головы недавний разговор. Слишком спокойный, этот старец, и это спокойствие встряхнуло её изнутри, задело что-то, о чём она старалась не думать.       — Кто он, Итачи? — спросила она, глядя под ноги, на тёплую каменную кладку.       — Настоятель этого храма, просвещённый, поистине мудрый и бескорыстный человек.       Она покосилась на него. Итачи почти никогда не говорил о людях так прямо.       — Почему ты так в этом уверен? Вы знакомы давно?       — Да, мы знакомы. Не знаю, что для тебя «давно», но тут дело не в этом.       — Тогда объясни, в чём.       Он покачал головой и взглянул на темнеющее небо. Каори шла следом и вдруг поняла: Итачи здесь не блуждал, он двигался уверенно, будто каждое место было ему знакомо.       — Очень мало людей, которых я по-настоящему люблю, — сказал он ровно, коротко. — Но ещё меньше тех, о ком я хорошо думаю.       — А ещё, — начала она и нахмурилась. — Вечно ты увиливаешь.       В тот же миг два прохладных пальца коснулись её лба, она сбилась с шага и замерла.       — Не хмурься, тебе не идёт.       Он сказал это таким спокойным голосом, и от этого прикосновения по коже побежали мурашки. Каори вдруг разразилась звонким смехом — напряжение последних часов просто треснуло и рассыпалось.       — Ты как моя бабушка! — выдохнула она сквозь смех. — Она тоже говорит: «Не хмурься, морщины появятся».       Сенджу смотрела на него и видела, как его губы тронула улыбка, и в который раз отметила — всё чаще это лицо показывает, что способно на эмоции.       — Итачи, я... — куноичи глубоко вздохнула, пересиливая себя. — Прости за вчерашнее, я не должна была срываться на тебя, наговорила столько бреда.       Она виновато подбирала слова, но он мягко прервал:       — Поступки других людей, как правило, — это отражение того, что происходит в их жизни, — джонин смотрел на неё спокойно, без осуждения. — Я хочу помочь тебе разобраться с тем, что происходит в твоей душе, если ты позволишь.       Она замерла, такое откровение с его уст ошарашило.       — Я... — потрясённая, она почти шептала: — Хочу сказать, что не нужно, но боюсь, что совру.       — Тогда просто прими.       Учиха подвёл её к женской половине жилья, передал ключи.       — Тебе сюда.       Коротко попрощался и неспешно ушёл в восточную часть храма, оставив её стоять с ключами в руке и странным теплом в груди.       Каори вздохнула, оглядывая вытянутый павильон из выбеленного дерева — стены чуть светились в сумерках, пахло сухой древесиной и ладаном, пройдя по общему коридору, где под ногами поскрипывали тёплые доски, она нашла номер своей комнаты, толкнула лёгкую дверь — та открылась без звука.       Внутри оказалось небольшое помещение: узкая одиночная кровать, застеленная грубым серым одеялом, полочка под одежду, скромный шкафчик и стол со стулом у окна. Всё просто, почти аскетично.       Но вот окно — широкое, прямоугольное, без стекла, только лёгкая деревянная решётка — открывало вид на сад. И там, в сгущающихся сумерках, застыли каменные статуи монахов. Они стояли неподвижно, в разных позах: кто с раскрытой ладонью, кто со сложенными в молитве руками, кто просто глядя в небо, Каори засмотрелась — что-то в них было завораживающее, древнее, будто они знали все тайны мира и молчали о них.       Ночь выдалась тяжёлой.       Каори то и дело вскакивала, сердце колотилось где-то в горле, простыня сбилась и намокла от пота, ощущение чужого присутствия не отпускало — казалось, кто-то стоит за спиной, дышит в затылок, она ворочалась, вглядывалась в темноту, но там были только тени от веток за окном.       В итоге она сдалась, нашла свечу на столе, чиркнула кресалом и запалила. Каори села, поджав ноги, и уставилась на пламя, мысли, разумеется, потянулись туда, куда меньше всего хотелось.       Чёртов Орочимару.       Его образ всплывал в голове сам собой — эти змеиные глаза, холодный голос. От одного воспоминания кожа покрывалась мурашками, по спине бежал липкий холодок, она сжалась, обхватив колени руками, и зажмурилась, пытаясь отогнать видение.       Чтобы не дать мозгу окончательно захлебнуться в этой мерзости, куноичи попыталась зацепиться хоть за что-то своё. Стихи.       Дедушки в детстве гоняли её заучивать толстенные тома — «для развития речи, Каори, чтобы ты не только кулаками махать умела». Она злилась тогда, но послушно зубрила страницу за страницей, сидя на веранде и глядя, как во дворе играют другие дети.       «Что ж, пригодилось», — подумала она сейчас.       Каори открыла глаза, перевела взгляд на свечу и начала тихо, одними губами, повторять строки. Сначала про себя, потом чуть громче. Слова лились одно за другим, сплетаясь в ритм, который успокаивал, вытеснял лишнее, она читала всё подряд — поэтов, мудрецов, даже пару строф из «Хроник Скрытого Листа», которые заставил выучить дед.       Так и просидела до самого утра, пламя свечи давно погасло, серая дымка за окном начала светлеть, и где-то далеко прозвенел первый колокол — чистый, протяжный звук, разнёсшийся над горами.

***

      Завтрак в общей трапезной оказался испытанием. Людей было много — женщины сидели отдельно, мужчины отдельно, зал буквально разрезан надвое, и никто этот порядок не нарушал. Каори пристроилась на краю женской половины, взяла миску с рисом и ложку, но еда не лезла, она весь завтрак шарила глазами по мужской стороне, пытаясь отыскать знакомую фигуру.       Нигде, его нигде не бвло.       И только на выходе, уже почти у дверей, она заметила Итачи. Он стоял в тени колонны и о чём-то тихо беседовал с гуру Лахимой. Каори, недолго думая, направилась к ним.       — Здравствуй, Каори. — Голос гуру прозвучал мягко, как тёплый ветер, он обернулся к ней, и на лице его заиграла та самая удивительная, чистая улыбка. — Надеюсь, ты выспалась ночью?       Сердце пропустило удар, она хотела ответить привычное «да, всё хорошо», но наткнулась на взгляд Итачи. Спокойный, но какой-то... предупреждающий. Вспомнились его слова: никакой лжи.       — Я лучше помолчу, — выпалила она и вскинула ладони в мирном жесте.       Гуру Ланцо расхохотался.       — Вижу, ты посвятил её в это правило, — сказал он, глядя на Итачи, и глаза его сияли. — Изучай правила, Каори, чтобы знать, как их нарушать. — Он подмигнул ей, и от этого простого жеста почему-то стало легче. — Пойдёмте.       Скоро сформировалась группа из семнадцати человек — в основном таких же паломников, несколько монахов-послушников и она. Их повели к небольшому павильону, тоже белодеревянному, украшенному тончайшей ручной резьбой. Каори засмотрелась на узоры — растительные линии переплетались с фигурами животных, и в каждом изгибе чувствовалась многовековая традиция, она так увлеклась, что не сразу поняла, что её уже распределили по группам.       — Прекрасно, не правда ли? — раздалось рядом.       Каори обернулась, рядом стоял высокий мужчина в простых одеждах, с зелёными глазами, которые в утреннем свете казались почти прозрачными. Он приветливо улыбнулся.       — Это сцена начального уровня медитативной практики, — он сделал паузу. — Моё имя Ван, я в твоей группе по медитации.       — Ага, группа… по медитации, — протянула Каори, наконец понимая, зачем их разделили.       — А как тебя зовут? — спросил он просто, без намёка на флирт, скорее из вежливости.       — Каори. Очень приятно.       Она кивнула, но больше для вида, а сама покосилась по сторонам в поисках Итачи. Тот, конечно, снова слинял. «Ну герой, ничего не скажешь».       Ван протянул руку, она торопливо пожала её, но мужчина мягко удержал ладонь, приглашая присесть рядом на циновку.       Гуру Лахима вышел в центр павильона, поднял руку, привлекая внимание.       — Благословенный день! — провозгласил он, и голос его, негромкий, но чистый, заполнил всё пространство. — Сегодня мы научимся познавать себя, понимать своё тело и разум, а следовательно, управлять ими. Первое ваше задание — понять, что вас тяготит, взглянуть в глаза своим страхам и определить их. В этом вам поможет окружающая природа и разговор со своим «Я» посредством медитации.       Он говорил красиво, витийствовал, но Каори слушала вполуха, разглядывая резьбу на колоннах, однако когда гуру начал объяснять практики — как дышать, как сидеть, куда направлять внимание, — она невольно втянулась. Час, другой — и она запомнила все основные опорные точки.       — А теперь, — закончил гуру, — ступайте по территории монастыря в поисках своих страхов. Природа подскажет вам путь.       Все зашевелились, поднимаясь. Каори развела руками:       — Класс, и что дальше? Куда идти-то?       Но положение спас Ван.       — Эй, Каори, у меня есть идея, — он подошёл ближе. — Неподалёку есть место, где просвещённые находили себя, водопад. Может, сходим вместе?       Они неплохо разговорились на лекции — Ван оказался простым и открытым, без той монашеской отстранённости, которая иногда напрягала. «Ничего плохого быть не может», — решила Каори и кивнула.       — Пошли.       Дорога к водопаду вилась между скал и редких деревьев, под ногами хрустел снег, перемешанный с камнями, воздух был прозрачным и холодным, щипал лёгкие. Каори зябко куталась в плащ, но идти было приятно — после душного павильона этот ветер казался почти ласковым.       — Значит, ты исследователь древних святых мест? — спросила она, поглядывая на Вана. — Так у тебя сейчас что-то вроде паломничества?       — Вроде того, — он улыбнулся. — Я путешествую уже три года. Был в Стране Молний, в Стране Воды... Здесь оказался случайно, но, кажется, не зря.       Он рассказывал о храмах, которые видел, о статуях, о людях, с которыми встречался. Говорил легко, без натуги, и Каори поймала себя на том, что ей интересно. Она даже отвечала на его вопросы — о себе, правда, уклончиво, но Ван не настаивал.       — Вот мы и на месте, — объявил он, когда они вышли на небольшую поляну.       Каори замерла.       Водопад падал с отвесной скалы, разбиваясь на тысячи брызг, которые в солнечном свете переливались радугой, внизу, у подножия, лежало небольшое озеро с кристально чистой водой, а вокруг, на зелёной траве, пятнами лежал снег — странное, почти нереальное сочетание.       — Невероятно, — выдохнула Каори, и смешок невольно слетел с губ — от восторга, от неожиданности, от того, что такое вообще бывает.       Последующие часы медитаций, как ей показалось, не дали ровным счётом ничего, кроме острой боли в пояснице и затёкшей шеи. Она сидела на камне, пытаясь сосредоточиться на дыхании, но мысли упрямо сворачивали не туда. То Орочимару, то Итачи, то вчерашний вечер... В общем, страхи так и остались неуловимыми.       — Думаю, пора возвращаться, — сказала она наконец, с трудом разгибая спину.       Ван кивнул, поднимаясь следом. Он видел, что ей трудновато идти обратно, и специально сбавил шаг, делая вид, что просто прогуливается, рассматривает скалы.       В храмовый комплекс они вернулись позже всех. Солнце уже клонилось к закату, длинные тени легли на каменные дорожки, и едва Каори ступила на главную площадь, как перед ней выросла знакомая фигура.       Итачи буквально подлетел к ней, в его глазах, обычно спокойных, сейчас плескалось что-то близкое к панике.       — Где ты была? — голос низкий, напряжённый. — Я везде искал тебя.       Он даже не взглянул на Вана, стоящего рядом, смотрел только на неё, будто пытался вытащить душу одним взглядом.       — Прошу прощения, — мягко вмешался Ван. — Это я виноват, предложил Каори сходить к водопаду, показать святое место. Я не знал, что её ждут друзья. — Он улыбнулся примирительно и протянул руку Итачи. — Моё имя Ван, я исследователь святых мест.       — Итачи, — сухо ответил Учиха, пожимая руку, но не добавляя ни звания, ни титула.       — Благодарю за компанию, Каори, — Ван повернулся к ней, тепло улыбнулся. — Надеюсь, мы ещё увидимся.       И, мягко ступая, удалился в сторону мужской половины.       А Каори осталась одна перед Итачи. И этот его взгляд... Стало не по себе.       Она попыталась обойти его сбоку, но он перехватил, пригвоздил к месту одними глазами.       — Чем вы там занимались? — спросил прямо, без обиняков.       Каори выгнула бровь, внутри всколыхнулось что-то озорное, желание поддеть, проверить границы.       — А чем можно заниматься на святых местах? — протянула она невинно. — Оскверняли, конечно.       Глаза Итачи широко раскрылись и он сделал шаг к ней.       — Моими медитативными практиками, разве что, — быстро закончила Каори и отступила назад, подальше от греха. Внутри захихикало: «А то следующей ритуальной практикой буду я… и называться она будет „жертвоприношение“».       — Ясно, — выдал он холодно, и в этом коротком слове смешалось всё: облегчение, раздражение и что-то ещё. — В следующий раз говори, куда собираешься, не хочу, чтобы ты влипла в неприятности.       И, не дожидаясь ответа, увлёк её за собой в сторону трапезной.       Ужин прошёл в тишине, они сидели по разным сторонам, как и положено, но Каори чувствовала его взгляд даже через весь зал. Она ковыряла ложкой кашу, безвкусную, разваристую, и с трудом запихивала в себя, есть не хотелось совершенно.       После ужина народ разошёлся по своим постелям, а Каори осталась сидеть на крыльце женской половины, глядя, как темнеет небо.       Идти в комнату не хотелось, Сенджу знала, что там её ждут всё те же кошмары, всё тот же липкий страх, всё то же прошлое, которое, кажется, решило высосать из неё все жизненные силы. Будто тех, что она уже оставила, не хватило.       Она обхватила себя руками, пытаясь согреться, и уставилась в темноту, где-то в горах завыл ветер, и этот звук показался ей удивительно подходящим.