Книга 1. Свобода воли - это иллюзия

      По прошествии нескольких бессонных ночей питаться одной лишь чакрой, чтобы держаться в более-менее адекватном состоянии, становилось всё тяжелее. Тело требовало нормального сна, еды, отдыха — но стоило закрыть глаза, как перед ними вставало лицо Орочимару. Каори просыпалась в холодном поту и больше не ложилась.       Голова начинала ходить кругом уже не только по ночам, но и днём, перед глазами иногда плыли тёмные пятна, приходилось жмуриться и пережидать, пока мир перестанет вращаться. Она всё чаще брала передышки, делая вид, что просто засмотрелась на горы.       В очередной день, выходя с девушками за травами, Каори стабильно возвращалась лишь с охапкой бурьяна. Она стояла посреди поляны, рассматривая свою ношу, и чувствовала себя полной дурой.       — Вот как так? — простонала она, разглядывая какие-то лопухи и сорняки. — Цунаде — величайший медик в истории, а я одуванчик от рукколы отличить не могу.       Сенджу с досадой откинула бурьян в кусты и вытерла грязные ладони об штаны. Настроение упало ниже некуда.       И тут послышался женский смех, за ним торопливые перешёптывания, и приглушённые хихиканья. Каори навострила уши, любопытство взяло верх — желая понять, что вызвало такой шум, она прокралась ближе к зарослям, раздвинула ветки и выглянула.       Перед ней открылась поляна, где около десятка мужчин, обнажённых по пояс, отрабатывали выпады, они двигались в едином ритме, сосредоточенно, синхронно, и пот блестел на их спинах в лучах утреннего солнца. Послушницы, спрятавшись за деревьями, глазели на это представление, прикрывая рты ладошками.       Каори скользнула взглядом по фигурам — и вдруг зацепилась за одну, слишком знакомую. слишком идеальную.       — Итачи?! — вырвалось у неё раньше, чем она успела подумать.       Девушки зашипели на неё, замахали руками, но было поздно, Каори попыталась спрятаться обратно в кусты, но нога предательски скользнула по мокрой траве, и она с громким треском вывалилась на поляну.       Послушницы, поняв, что их убежище раскрыто, дружно дали по тапкам, а Каори осталась лежать на земле, под прицелом десятка пар мужских глаз.       — Вот блин, — буркнула она, поднимаясь и отряхиваясь.       Она встала, выпрямилась и, сделав вид, что так и задумано, широко улыбнулась.       — Здрасте! — провозгласила она, хлопнув себя по бёдрам. — А я к вам.       В голове лихорадочно заметались мысли: «Импровизируй, Каори, импровизируй! Лучшая защита — это нападение».       — Знаете, я больше по боевым искусствам, нежели по травам, — заявила куноичи, окидывая мужчин оценивающим взглядом. — Вы ведь не против?       Лица у монахов вытянулись, кто-то удивлённо поднял брови, кто-то переглянулся. А в заднем ряду она заметила Итачи, он стоял, сложив руки на груди, и смотрел на неё с таким выражением, что она мгновенно прочитала по губам:       — Что ты творишь?       Сенджу успешно это проигнорировала, и повернулась к остальным.       — Так что? Берёте меня к себе или как?       Мужчины задумались, потом один из них шагнул вперёд — взрослый монах, лет сорока, с ярко-синими глазами и коротко стриженной седеющей бородкой.       — Конечно, мы не вправе тебя останавливать, — произнёс он спокойно. — Но ты должна доказать, что готова, сразишься со мной.       Каори расплылась в улыбке, в груди забурлил неподдельный азарт — впервые за последние дни она почувствовала что-то, кроме усталости и тоски.       — Без проблем, — отозвалась она и шагнула к нему. — Поехали.       Сенджу метнулась вперёд мгновенно, вкладывая в удар всю злость, всю боль, всё, что накопилось. Монах даже не дрогнул — просто ушёл в сторону, плавно, будто вода обтекает камень, Каори развернулась, нанесла серию ударов — он уворачивался, не делая лишних движений.       Их бой длился минут двадцать, резкость против плавности, давление против гибкости. Каори всё сильнее ускорялась, пыталась пробить его защиту, но он оставался невозмутимым, как скала, и каждый её выпад встречал пустоту, каждое движение — мягкий уход.       И когда она в очередной раз рванула вперёд, целясь в корпус, монах вдруг шагнул навстречу, его ладонь мягко легла на её запястье — и она замерла, не в силах пошевелиться. Не от боли, от неожиданности.       — Стоп, ты принята, — сказал он, развернулся и, не говоря больше ни слова, занял своё место в строю.       Каори выдохнула, чувствуя, как по лицу расползается улыбка, она влилась в общий строй, подхватила ритм, стараясь не отставать. Движения давались легко — тело наконец-то делало то, что умело лучше всего.       Под конец тренировки знакомая слабость снова накрыла её волной, перед глазами поплыло, зашумело в ушах, Каори торопливо прижала ладони к вискам, закрыла глаза, пытаясь удержать равновесие.       «Сейчас пройдёт. Просто переждать».       — Каори.       Голос прозвучал откуда-то издалека, но рука на плече — вполне реально, она не заметила, когда начала падать, но вдруг поняла, что стоит, только потому что кто-то держит.       — Тебе нехорошо, — сказал Итачи, и в голосе его не было вопроса.       Она открыла рот, чтобы возразить, но он уже подхватил её на руки — легко, будто она ничего не весила.       — Куда ты меня тащишь? — возмутилась куноичи, дёргаясь. Но сил на сопротивление не было.       — В лазарет, — ответил он спокойно, почти сухо, и зашагал через поляну, не обращая внимания на удивлённые взгляды монахов.       Каори хотела возмутиться, сказать, что сама дойдёт, что не маленькая, но голова снова закружилась, и она просто прикрыла глаза, уткнувшись носом в его плечо. От него пахло потом, горным воздухом и чем-то тёплым, что она не могла определить.       — Тяжёлая, — прокомментировал он, и в голосе послышалась едва уловимая усмешка.       — Сам такой, — буркнула она, но руку с его шеи не убрала.

***

      После осмотра опытная старая женщина пришла к очевидному выводу: истощение организма. Она говорила тихо, но веско, перебирая сухие травы на столе, — выписала настойку и велела как следует выспаться.       Джонин поблагодарил её коротким кивком и тут же перевёл взгляд на Каори. Та сидела на койке, лениво болтая ногами над полом. Взгляд отсутствующий, под глазами тени, губы потрескались. Она выглядела как человек, который забыл, что значит отдыхать.       — Почему ты не спишь? — голос Итачи звучал ровно, но в нём чувствовалось напряжение. — Почему питаешься чакрой? Почему ничего мне не сказала?       Вопросы сыпались один за другим, но Каори молчала, смотрела в стену, будто там было написано что-то важное. Итачи сжал переносицу двумя пальцами, заставляя себя выдохнуть и успокоиться. Счёт до десяти, потом ещё раз, и только после этого он подошёл и сел на кровать рядом с ней, матрас прогнулся под его весом, и Каори чуть качнулась в его сторону.       — Каори, прошу тебя... — начал он тише, мягче.       — Не могу я спать,— Сенджу выпалила это раздражённо, с надрывом, — мне кошмары снятся.       Итачи посмотрел на неё, в её глазах, обычно живых, сейчас плескалась такая усталость, что хотелось зажмуриться. Он не стал спрашивать, какие именно. Просто сказал:       — Сегодня ночью ты обязательно выспишься.       Сенджу никак не отреагировала, только хмыкнула и отвернулась к окну, за которым уже сгущались сумерки.

***

      Ночью она всё-таки сдалась, после долгих, упрямых уговоров Учихи — он говорил тихо, спокойно, но настойчиво — Каори закрыла глаза, позволяя себе провалиться в сон. Последнее, что она запомнила: его рука, накрывшая её ладонь поверх одеяла.       Утро встретило её лёгким звоном колокольчиков, плывущим откуда-то снаружи. Каори распахнула ресницы, чувствуя сладкую остаточную сонливость — впервые за много дней. Тело было тяжёлым, но где-то внутри зарождалось приятное тепло.       Она повернула голову — и замерла.       Итачи сидел у её кровати, откинувшись на спинку стула, и, похоже, не отходил всю ночь. глаза его были закрыты, дыхание ровное, но стоило ей пошевелиться, как он мгновенно открыл глаза — и в них мелькнула знакомая настороженность, сменившаяся чем-то тёплым.       — Ты не спал, — проговорила Каори сонным голосом, потягиваясь и чуть приподнимаясь на локтях.       — Да, — признался он просто. — Поэтому я отдохну, а ты иди на медитацию.       Он слабо улыбнулся, разглядывая её: солнечный свет падал на золотистые локоны, разметавшиеся по подушке, заставляя их почти светиться. Итачи моргнул — ночь с использованием шарингана давала о себе знать неприятным жжением в глазах, но он не подавал вида.       Каори чуть склонила голову на бок, и в голове сами собой всплыли мысли:       «Итачи очень изменился за время, проведённое тут. Будет ли так, когда мы вернёмся? Вряд ли».       Она невесело усмехнулась про себя, поднимаясь с постели. Они проторчали в лазарете всю ночь — корпуса в храме были раздельными, и нарушать правила никто не стал. Итачи просто сидел рядом и ждал.       Вечером Каори направилась к гуру. Сенджу долго вынашивала это решение, и сегодня наконец собралась с духом. С негласным желанием поговорить с человеком, о котором здесь ходило слишком много разговоров.       Поприветствовав настоятеля, она заняла место перед ним, в кругу других учеников. Вокруг пахло благовониями и старым деревом, за окном догорал закат, раскрашивая стены храма в тёплые тона.       — Слушаю, дитя. Я ждал тебя, — сказал монах, заприметив девушку, улыбка его была удивительно тёплой — такой, от которой хотелось верить, что всё будет хорошо.       Каори глубоко вздохнула, твёрдо решив, что сегодня она скажет всё.       — Настоятель, я знаю свои страхи, — заявила она, и в её голосе звенела решимость. Гуру Ланцо кивнул, одобрительно глядя на неё. — Моя история весьма длинная. Я многих потеряла, многих похоронила, да и убила я немало.       Ученики, сидящие рядом, нервно переглянулись, кто-то отвёл взгляд, кто-то замер, боясь пошевелиться. Каори не замечала их — она смотрела только на настоятеля.       — Всё это повсеместно присутствует со мной, я не могу избавиться от этого. — Через силу, с надрывом, она признавалась ему и себе одновременно, проговаривая вслух то, от чего бежала годами. — Мой брат, едва ему исполнилось двенадцать, умер от руки человека, которого я ненавижу. Но я не знаю, что мне делать. Я прошу вашего совета, подскажите. Гуру слушал её молча, с тем же тёплым, проницательным взглядом, когда она закончила, он подался чуть вперёд. — Совет — это очень опасный подарок, даже совет мудрейшего из мудрых. Ты должна сама пройти этот путь, но я тебе помогу, только так ты сможешь прийти к спокойствию.       Он говорил медленно.       — Начать следует с того, чтобы понять: твоя цель не в получении рецепта от всех бед, а в осознании своего состояния и обретении гармонии с миром. А сделать это можно, примирившись с собой. Назови то, о чём ты жалеешь больше всего.       Каори закрыла глаза, перед внутренним взором пронеслись лица, события, обрывки воспоминаний, потом она поджала губы и выдавила:       — Смерть брата. Я не смогла спасти моего маленького ангелочка.       — А теперь подумай, могла ли ты это сделать? — мягко спросил настоятель.       Сенджу мотнула головой, к горлу подкатили слёзы, горячие и злые, но она сглотнула, не позволяя им прорваться.       — Вряд ли. Я была в другом месте... но всё равно чувствую себя виноватой.       — Ответь мне, — голос гуру был ровным, как гладь озера, — зачем страдать, если всё можно изменить?       — Незачем, — буркнула она, и пальцы сами впились в ткань штанов.       — Тогда, если ничего изменить нельзя, чем помогут твои страдания?       Сердце болезненно сжалось, и память выдала картинку, которую она старалась не трогать: маленькое тело под простынёй, холодные пальцы, застывшее лицо. Каори зажмурилась, пытаясь затолкнуть это обратно, но было поздно.       «Сказать одно, принять — это совсем другое».       — Мы часто усиливаем собственную боль и страдания, проявляя чрезмерную восприимчивость, — продолжал монах, следя за ней. — Напоминая себе раз за разом, виня себя в том, чего не исправить.       По её лицу медленно катились слёзы, она даже не заметила, когда они потекли, пока на сжатых кулаках не появились блестящие капли.       — Я ненавижу того, кто виновен в его смерти, хочу убить этого человека, — проскулила она, едва вдыхая, голос сорвался, и она всхлипнула, как ребёнок.       — Не всегда то, что кажется нам необходимым, в действительности является таковым, — мягко, но твёрдо произнёс гуру, он не отрывал от неё взгляда, видел, как тяжело ей даются эти слова, и понимал: не каждый способен на такую честность. — Тебе хочется мести или покоя?       Превозмогая себя, давясь слезами, Каори выдохнула:       — Покоя. Я хочу покоя...       Гуру прикрыл глаза, задержал дыхание на секунду, а когда заговорил снова, голос его стал глубже, проникновеннее:       — Тебе нужно избавиться от ненависти. Открой своё сердце, впусти туда любовь, сострадание и милосердие, научись прощать — и ты обретёшь покой.       Она прикусила губу, чувствуя солёный вкус крови и ответила, но голос сорвался на выдохе:       — В моём мире это невозможно — не ненавидеть. Там, где присутствует любовь, неизменно присутствует и ненависть. — Но ты забыла кое-что ещё, — мягко напомнил настоятель, и в его голосе не было ни давления, ни укора. — Прощение, сострадание и милосердие — это ключ к выздоровлению. Никто не запрещает тебе бороться, но главным твоим оружием должны стать не боль и ненависть, а твой несокрушимый дух. Вера в себя, в людей, в этот мир. Тогда ты будешь непобедима, и никто не сможет управлять твоей жизнью.       Сенджу замотала головой, будто услышала слишком абсурдную правду.       — Но как мне принять это? — золотые глаза, мутные от слёз, смотрели на него с отчаянием, она держалась из последних сил.       Гуру Ланцо поднялся, подошёл к ней и опустил ладонь на её голову, от его руки исходило сухое тепло, и Каори всхлипнула, застыв. Странным образом дышать стало легче, будто часть тяжести ушла.       — Каждая боль ищет своего врача, каждая проблема имеет решение. Я хочу рассказать тебе одну чудесную историю. Эта история об одном йогине по имени Миларепа. Когда-то он убил десяток людей, дабы отомстить за смерть своей овдовевшей матери. Следуя по такому пути, мужчина всё больше тонул во тьме, пока не нашёл наставника, который не побоялся Миларепу. Обучив его дхарме и рассказав о сути бытия, спустя несколько лет юноша стал одним из величайших учителей в Тибете. Миларепу почитают и по сей день…       Голос гуру лился ровно, убаюкивающе, и Каори слушала, замерев, веки тяжелели, тело налилось свинцовой усталостью, она даже не заметила, как голова склонилась, и сон сморил её прямо там.       Ланцо замолчал, глядя на спящую девушку, и только тогда обратил внимание на появившегося неподалёку Итачи.       — Она уснула? — тихо спросил джонин, чуть улыбнувшись уголками губ.       Он подошёл к Каори, осторожно поднял её на руки. Каори даже не шелохнулась — только вздохнула во сне и прижалась щекой к его груди, Итачи замер на мгновение, чувствуя, как бьётся её сердце.       — Благодарю вас, гуру Ланцо, — произнёс он, опуская взгляд на спящую девушку, его лицо смягчилось, стало почти беззащитным. Он держал её прямо возле своего сердца, и на секунду внутри кольнуло: она подпустила его так близко. Слишком близко.       С этими мыслями Учиха вышел из просторного зала, осторожно ступая, чтобы не разбудить Каори. За спиной остался тёплый, спокойный взгляд настоятеля, полный мудрости и тихой радости.

***

      С первыми лучами солнца, скользнувшими сквозь щели в ставнях, Каори проснулась. Она лежала неподвижно, прислушиваясь к себе, и не верила своим ощущениям, в теле поселилась небывалая лёгкость — будто кто-то снял тяжёлый груз, который она таскала на плечах годами. Ни тяжести в груди, ни привычного напряжения в шее и плечах, даже дышалось иначе — глубже, свободнее.       Всю тревогу, боль и усталость сняло как рукой.       «А как я оказалась в своей комнате?» — мелькнуло в голове, и следом за этим вопросом пришёл образ. Итачи.       Невольная улыбка тронула её губы — тёплая, почти смущённая, Сенджу коснулась пальцами своих губ, будто проверяя, настоящая ли эта улыбка, и тихо, одними губами, повторила:       — Итачи.       Весь день она провела в медитациях вместе с другими учениками. Сидела на циновке, погружаясь в ритм дыхания. Раньше она не выдерживала и получаса, а сейчас часы пролетали незаметно, тело не затекало, мысли не разбегались — наоборот, собирались в ровный, спокойный поток.       Каори не узнавала себя: слишком усидчивая, слишком внимательная. Но это не пугало — скорее удивляло, будто она открыла в себе что-то новое, о чём раньше не догадывалась.       — Я вижу, ты увлеклась, — раздался голос за спиной.       Она не обернулась, только приоткрыла один глаз — лениво, почти игриво. Итачи стоял неподалёку, прислонившись плечом к деревянной колонне, и рассматривал её с каким-то новым выражением, в его взгляде не было обычной настороженности — только спокойное, тёплое любопытство.       — Может, останешься здесь, примешь сан, станешь монашкой? — спросил он, и на последнем слове его губы дрогнули в усмешке, видимо, картина Сенджу в монашеском одеянии, с выбритой головой и чётками в руках, показалась ему слишком забавной.       Каори открыла второй глаз, прищурилась.       — О чём ты там вообще размышляешь, так настырно лыбясь, а?       Итачи моргнул, возвращаясь в реальность, и усмешка сменилась привычным спокойствием.       — Мы скоро собираемся возвращаться, — сказал он, подходя ближе. — Уже прошло больше двух недель нашего отсутствия. Не то чтобы я горел желанием, но есть дела в деревне.       Лёгкость, которая держала Каори весь день, мгновенно улетучилась, она выпрямилась, лицо стало серьёзным, собранным.       — Ты прав, — кивнула она и поднялась с земли, отряхивая одежду.

***

      Собрались быстро. Вещей было немного — сменная одежда, пара книг, которые дал гуру Ланцо, да фляга с водой. Они попрощались с настоятелем коротко, но уважительно: поклонились, сложив руки перед собой. Гуру улыбнулся им обоим той самой тёплой, светлой улыбкой, и благословил на путь.       Каори сбегала по крутой тропе, перепрыгивая через камни и ветки, движения давались легко — тело соскучилось по активности, по быстрому бегу, по ветру в лицо. Итачи шёл следом, не отставая, и в его походке чувствовалась та же лёгкость, что и у неё.       К вечеру воздух наполнился свежестью, запахло хвоей и приближающейся ночью. Когда они спустились с горы Нентьяху, поняли, что до ближайшего города не добраться засветло, и не сговариваясь, свернули в сторону леса, нашли подходящую поляну и разбили маленький лагерь.       Сенджу покосилась на Итачи. Тот сидел по другую сторону костра, глядя в огонь, и на его лицо падали тени от пламени, делая его то старше, то моложе. Она вдруг поймала себя на том, что рассматривает его — линию челюсти, спокойные губы, то, как огонь отражается в тёмных глазах.       — Что? — спросил он, не оборачиваясь.       — Ничего, — ответила она быстро и уставилась в костёр.       Ночь опустилась на лес, укрывая их звёздным пологом. Увлечённо глядя в костёр и перебирая в мыслях дни, проведённые в монастыре — дни, которые наконец вернули ей утраченное равновесие, — Каори даже не заметила, как застыла, глядя на пляшущие языки пламени, в груди было тепло и спокойно, будто она вынырнула из ледяной воды и наконец отогрелась.       И вдруг на плечи легло что-то мягкое и тёплое, она вздрогнула от неожиданности, обернулась.       — Ночью будет прохладно. Мы ещё на севере, тут даже в июне можно простудиться, — предупредил Итачи, усаживаясь рядом на то же бревно.       Оно было коротким — пришлось подвинуться, чтобы не сидеть впритык, но места всё равно оставалось в обрез.       — Итачи, а ты всё ещё придерживаешься того правила? — выпалила она неожиданно для самой себя и натянула плед до самого подбородка, пряча в нём пол-лица.       Он посмотрел на неё прямо, без тени насмешки.       — Я так понимаю, ты хочешь задать мне вопрос?       Каори кивнула, не раздумывая. Итачи чуть хмыкнул — уголок губ дрогнул.       — Задавай.       Она закусила губу, помялась, нервно отбивая ритм пяткой о землю. Мысли путались, слова никак не складывались в ровную линию.       — Почему ты столько сделал для меня за всё это время? — выдохнула она наконец. — Почему находился рядом?       Итачи чуть склонил голову, и на его лице появилось то самое выражение — будто он решал сложную задачу, ответ на которую знал, но формулировка давалась с трудом.       — Хм... А почему тебе так это интересно? — как ожидалось, ответил вопросом на вопрос.       — Итачи! — воскликнула она и толкнула его плечом — несильно, скорее для убедительности. — Ну не увиливай!       Учиха тихо рассмеялся и подарил ей такую улыбку, что по коже Сенджу побежали мурашки. Она плотнее завернулась в плед и осторожно, будто проверяя границы дозволенного, подсела ближе, теперь их плечи почти соприкасались.       — Я всё время думал о том, что с тобой, — заговорил он, и голос его звучал непривычно — без обычной отстранённости. — А когда наконец увидел — не узнал тебя.       В памяти всплыла та первая встреча после всего: тогда, на фоне ссоры с отцом, его неожиданно потянуло к ней, он просто должен был её увидеть — и это желание пересилило всё.       — Затем я испугался, Каори, — джонин медленно выдохнул, и в этом выдохе было столько, что у неё сердце сжалось. — Испугался, что больше не увижу твоей улыбки. Твоего надоедливого смеха и вечного любопытства, которое выходит боком всем окружающим.       Каори замерла, от этого холодного, непроницаемого истукана обычно и одного предложения не добьёшься, а тут... Она даже не сразу нашлась, что ответить.       — Итачи...       — Не продолжай, — он мягко прервал её, и она почувствовала — не потому что не хотел слушать, потому что боялся услышать что-то определённое. — Я рад, что ты чувствуешь себя лучше.       Учиха повернулся к ней, и в его взгляде было что-то новое — жадное, изучающее, будто он пытался понять её до последней мелочи, запомнить каждую черту.       Каори медленно, почти неосознанно, опустила руку и провела кончиками пальцев по его ладони, лежащей на колене, коготки легко скользнули по выступающим венам, обводя каждую линию. Она чувствовала, как под её пальцами его кожа покрывается мурашками — мелкими, почти незаметными, но от этого по её собственному телу разбегалась дрожь.       Сенджу изучала каждый палец в отдельности — подушечками касалась суставов, проводила по тёплой, чуть шершавой коже, его рука дрожала — едва уловимо, но она чувствовала эту дрожь, и от этого внутри всё сжималось в тугой, сладкий узел.       — Я хочу узнать о тебе больше, Итачи, — проговорила она, и голос звучал хрипло, опьянённо, она признавалась ему и себе одновременно. — Хочу наверстать те два года, что упустила, правда... — она сглотнула, собираясь с духом, — если ты этого хочешь.       Она подняла глаза и встретила его взгляд, Итачи даже не успел скрыться — по его лицу за одно мгновение промелькнуло столько эмоций, сколько он годами закапывал глубоко внутрь.       — За такие желания, Каори, приходится платить, — выдохнул он и наклонился ближе.       Его дыхание скользнуло по её щеке — тёплое, чуть сбитое, нос едва коснулся скулы, а шёпот заставил светлые ресницы задрожать.       — Я согласна, — вырвалось у неё почти хрипом, она зажмурилась, но до слуха всё равно пробивалось его дыхание, смешанное с сухим треском костра.       — Тогда... — он томно вздохнул, и его губы скользнули по линии её шеи. Лёгкие, почти невесомые поцелуи касались пульсирующей жилки, и кожа под ними горела, покрывалась мурашками, дрожала. Итачи позволял себе слишком много, но когда она сама давала ему право — всё казалось таким правильным, почти невинным. — Я тоже этого хочу.       — Тогда... — повторила она его интонацию, чувствуя, как голос сам наполняется тем, чему она боялась дать имя. — Что тебе нравится и что не нравится?       Она прошептала это, находясь в каком-то полубреду, чувствуя только его близость, его тепло, его запах. Мир сузился до размера их двоих и старого бревна у костра.       Итачи замер на мгновение, а потом тихо, почти неслышно рассмеялся — удивлённо, счастливо.       — Ты невозможна, — выдохнул он ей в шею, и от этого выдоха по её спине пробежала волна жара.       Учиха неторопливо сдвинул кофту с её плеча, обнажая кожу — движение было мягким, почти благоговейным, ткань скользнула вниз, открывая ключицу, и ночной воздух коснулся разгорячённой кожи. Каори вздрогнула — не от холода. Длинные пальцы легли на обнажённое плечо и медленно поползли вверх, оставляя за собой дорожку мурашек, она чувствовала каждую линию его пальцев — они скользили вдоль плеча, по ключице, по шее, останавливаясь у самого ушка.       — Сладкое, виски, тишина, книги, — шептал он, запуская пальцы в её светлые волосы. Они медленно погружались в шёлковые пряди, перебирали их, массировали кожу головы, и от этого по телу разбегалась мелкая дрожь. — А не нравится: глупость, притворство, лицемерие.       Каори почти перестала дышать, чувствуя жар, исходящий от его тела, она осмелилась — подняла свои руки, холодные ещё, и провела пальцами по его плечам. Сквозь тонкую ткань одежды чувствовались твёрдые мышцы, их напряжение, их тепло, Сенджу гладила его плечи, медленно, изучающе, и с каждым касанием её собственное сердце билось всё чаще.       И вдруг — его вопрос, прозвучавший почти над самым ухом, горячим шёпотом:       — Ты вспоминала обо мне?       Он застал её врасплох. В одно мгновение его рука легла на её талию, мягко, но настойчиво притягивая ближе. Каори вдохнула его запах — смесь дыма, леса и ещё чего-то, от чего голова шла кругом, их взгляды встретились, янтарные глаза Каори поймали его тёмный, расширенный зрачок, и Итачи замер на полпути, он не хотел прекращать — тело само тянулось к ней, — но внутри всё скручивало от незнания. Один её ответ мог изменить слишком многое.       — Сначала — каждую ночь, — голос сел, пришлось сглотнуть. — Хотя я старалась отогнать эти мысли, и у меня получалось. В последние месяцы я не вспоминала.       Она говорила правду — не потому что так требовало правило их честности, просто солгать ему было невозможно. Никогда не могла. Пальцы сами вцепились в его плечо, когда она продолжила:       — Но сейчас... — куноичи прикусила губу, чувствуя, как слова царапают горло. — Сейчас я не могу подумать, что ты исчезнешь.       — Я не исчезну, пока ты сама не попросишь, — ответил он, и в его короткой улыбке проступило столько боли, что у неё сердце сжалось в тугой ком.       Она видела, как старые вопросы и мысли рвут его изнутри — будто кто-то ковырялся в давних, казалось бы, заживших ранах. Он едва удерживал лицо спокойным, но желваки на скулах ходили, а в глазах метались тени.       — Итачи, есть ещё вопрос, — её голос вернул его к реальности, он даже не заметил, что всё ещё держит её за талию, вжимая в себя. — Как вы обручились с Изуми?       По его лицу пробежала тень такая усталая и обречённая, будто он признавал правду, от которой самому было физически больно.       — Извини, я поступаю неправильно, — сказал он, явно уводя разговор, и ослабил хватку, отстраняясь.       Но Каори уже открыла слишком много, чтобы останавливаться, она перехватила его руку — ту самую, что он убрал с её талии — и с силой потянула обратно. Жест был ясным, почти требовательным: она не собиралась отступать, смотрела ему прямо в глаза, упрямо, твёрдо, не позволяя отвернуться.       — Ты хочешь знать правду? — уточнил он, и в голосе едва слышно дрогнула нервозность.       Джонин обхватил её ладони своими, скользнул пальцами вверх по запястьям и вдруг вернул их обратно к её талии — именно туда, куда она тянула его раньше. Чёрт подери, туда, куда хотел и он сам. Все попытки удержать дистанцию были исчерпаны.       — Хорошо, будет тебе правда. — Учиха выдохнул, собираясь с силами, воздух вышел из лёгких шумно, с надрывом. — После твоего ухода я вернулся спустя год в деревню. И представь себе, что я узнаю — ты исчезла. А в тот же день отец поставил меня перед фактом: я стану главой клана.       Он говорил, и Каори чувствовала, как под его пальцами, вжатыми в изгиб её талии, напрягаются мышцы, как дрожит его тело от сдерживаемых эмоций.       — Мне было тогда плевать. Совет, оглашение решения... Я напился в дребезги. И я не оправдываю себя, Каори. — Пальцы сильнее впились в её бока, почти до боли. — Изуми оказалась рядом, слишком удачно, начала копаться в моей душе. Мне было абсолютно всё равно, кто передо мной. Я получил то, что мне было нужно, она — то, чего хотела.       Он скрипнул зубами так, что желваки заходили под кожей, Каори видела, как ему противно — в первую очередь от себя. От каждого слова.       — После отец узнал о той ночи и потребовал свадьбы. Я наследник — я не имею права ошибаться. Вот так обычный секс превратился в мои оковы.       Итачи замолчал, тяжело дыша, и в этой тишине было слышно только потрескивание костра и его сбитое дыхание.       Внутри Каори вскипело, она выпрямилась, глаза сузились, в них вспыхнул гнев — но не на него.       — Ты не должен им ничего! — выпалила она с такой горячностью, что он даже опешил. — Твоя постель — это сугубо твоё личное дело, а не их!       Сенджу уже не могла остановиться — кулаки сами сжались, в голосе звенел металл.       — А следующим будет Саске? Когда переспит по пьяне с какой-то девушкой? Плюсом ко всему, несомненно, подсунутой ему в самый подходящий момент!       Её буквально выворачивало от одной мысли об этом.       — Постой. — Итачи скользнул ладонями вниз по её рукам и обхватил её сжатые кулаки — слишком мягко, на контрасте с её напряжением. Его пальцы гладили её костяшки, пытаясь разжать, успокоить. — Ты не ненавидишь меня?       В её глазах читалось чистое неверие. Она уставилась на него так, будто он сказал что-то абсурдное.       — Тебя использовали. — Сенджу помотала головой, не понимая, как можно думать иначе. — А то, что ты переспал с женщиной... Ты взрослый мальчик, Итачи.       Он чуть наклонил голову, тёмные зрачки сузились, вглядываясь в неё, пальцы всё ещё обхватывали её руки, но на секунду ослабли — от удивления.       — Я думал, ты отреагируешь по-другому, — признался он тихо, почти растерянно.       Каори пожала плечами, и уголки её губ поползли вверх — лениво, почти насмешливо, напряжение начало отпускать.       — Я тоже не ханжа, знаешь ли. Хоть и не была так глупо использована, как ты.       Она ловко вывернула руки, накрыв его ладони своими, и похлопала по ним, будто утешая — коротко, тепло, по-дружески.       — Надеюсь, когда у вас появятся дети, ты будешь их любить.       Итачи замер. На его лице отразилась целая буря: сначала дёрнулся уголок брови, потом напряглась челюсть. Растерянность, протест, злость — всё смешалось в один тугой ком, который он не мог проглотить.       — Дети? — выдавил он спустя пару затяжных секунд.       — Конечно! — подхватила Каори, и её улыбка расползлась шире, глаза загорелись чистым озорством. — А сколько ты бы хотел? Ставлю на троих.       Итачи даже не успел отреагировать. Каори прищурилась, нагло пробежалась взглядом по его фигуре — от плеч до пояса, задержалась где не надо — и продолжила:       — Хотя-я-я... Пять. Да, ты осилишь. Всё-таки физическая форма тебе позволит.       Она едва сдерживала смех, глядя, как он переваривает эту информацию. Её щёки горели от костра и от этой дурацкой, разряжающей обстановку игры.       Итачи выдержал ровно три секунды и поймал её ладони большими пальцами, развернул одним точным движением и накрыл своими — так, что она не могла пошевелиться.       — Думаю, у тебя точно будет не меньше пяти, — выпалил он, и в голосе его звучала чистая провокация, и его глаза, секунду назад тёмные от боли, теперь сверкали вызовом.       Сенджу качнулась на бревне, не в силах удержать равновесие, и захохотала, запрокинув голову к звёздному небу.       — Интересненько, от кого же? — сквозь смех ответила она, вытирая выступившие слезы. — Я, как бы тебе сообщить... не планирую семью. Оставлю это Цунаде и Джирайе. А сама буду той супер-сексуальной тётей с кучей денег, которая приезжает на праздники, дарит подарки и снова исчезает.       Но Итачи не дал ей далеко уплыть в своих мечтах.       — А если кто-то испортит твои планы? — подстрекательно поинтересовался он. В его тоне слышалось что-то такое, от чего по спине побежали мурашки.       — Очень смешно, — закатила глаза Каори, но голос дрогнул. Она легко выскользнула из его хватки — он не стал удерживать, — положила ладонь ему на плечо и пару раз похлопала, будто успокаивая разбушевавшегося ребёнка. — Но не расстраивайся, твоим детям я тоже буду заносить подарки.       Итачи посмотрел на неё долгим взглядом, в котором смешалось всё: тепло, усталость, ирония и потом поднялся, отряхнул штаны.       — Думаю, пора спать, — сказал он, заканчивая их вечерние посиделки.       Каори хмыкнула, пожала плечами, но спорить не стала, поднялась следом, поправила сбившийся плед и направилась к своему футону, бросив короткое:       — Спокойной.       Итачи кивнул, уже скрываясь в темноте.       Устраиваясь на ночлег, Каори всё ещё чувствовала на своей талии тепло его рук, на губах — его дыхание, в груди — странное, щемящее тепло. Она улыбнулась в темноту и закрыла глаза.