Книга 1. Свобода воли - это иллюзия

      По тёмным коридорам лечебного заведения в деревне Скрытого Облака бесшумно скользил мужской силуэт. Ночь стояла глухая — даже луна спряталась за тучами, лампы в коридорах давно погасли, только редкие дежурные светильники на стенах отбрасывали тусклые, больнично-зеленоватые блики.       Охрана спала. Охранник внизу, у входа, посапывал, откинувшись на спинку стула и свесив голову на грудь, форменная куртка расстегнулась, из кармана торчала начатая пачка сигарет, он даже не шевельнулся, когда тень прошла мимо его поста.       Третий этаж. Четвёртый. Реанимация.       Силуэт остановился возле белой двери с номером 312. Металлическая ручка холодно блеснула в темноте. Мгновение — и дверь бесшумно открылась, пропуская ночного гостя внутрь.       В палате пахло лекарствами, стерильной чистотой и чем-то ещё — запахом болезни, который не выветривается, сколько ни мой полы хлоркой. На кровати, укрытая тонкой больничной простынёй, лежала девушка. Каштановые волосы разметались по подушке тёмным веером, лицо бледное, почти прозрачное.       Мужчина подошёл ближе, остановился у изголовья, всматриваясь в это осунувшееся, измученное лицо, потом медленно, очень медленно наклонился.       — Здравствуй, милая, — прошептал он едва слышно, одними губами.       Орочимару коснулся губами её лба: кожа была тёплой, но лихорадочной, такая, что бывает при воспалении. Он задержался на секунду, чувствуя, как под губами бьётся тонкая жилка.       Потом осторожно откинул простыню.       Под ней лежала Лия — тонкая, почти прозрачная в своей худобе. Больничная рубашка свободно висела на острых плечах. Орочимару прищурился, со знанием дела окидывая взглядом её фигуру. Затем мягко, но уверенно перевернул девушку на бок.       Его губы сжались в тонкую линию.       Повязки на спине — некогда белые — теперь были насквозь пропитаны жёлто-зелёным, с тёмными пятнами засохшей крови. Края бинтов присохли к ранам, кое-где сквозь марлю проступал гной. В палате, несмотря на вентиляцию, ощущался сладковатый, тошнотворный запах разложения.       — Идиоты, — выдохнул он с такой злостью, что воздух вокруг, казалось, заледенел. Он потянулся пальцами к бинтам и начал снимать повязки, работал осторожно, но быстро, там, где марля присохла особенно сильно, он смачивал её каким-то раствором из небольшого пузырька.       Когда бинты упали на пол, открыв истерзанную спину девушки, на лице саннина отразились противоречивые чувства. Гнев, сожаление, что-то похожее на застарелую боль, но главным была злость.       Зубы сжались до характерного скрежета, от которого свело скулы.       «Как жаль, что он уже мёртв», — пронеслось в голове, поминая того, кто это сделал.       Он заставил себя успокоиться, выдохнул, переключил внимание на рану, скрупулёзно, с хирургической точностью рассмотрел каждый сантиметр: края воспалены, внутри — гной. Инфекция распространялась быстрее, чем местные лекари могли с этим справиться.       «Инфекция распространяется», — констатировал он уже спокойно, отстранённо, как будто речь шла о чужой, не касающейся его боли.       Орочимару не стал терять время. Из набедренной сумки, он достал несколько колб с разноцветными жидкостями и хирургический нож.       — Придётся перетерпеть, милая, — сказал он тихо, и в голосе проскользнуло что-то, чего сам саннин за собой не признавал. Нежность? Забота?       Он начал делать надрез.       Рука не дрожала, за годы практики Орочимару научился отключать эмоции, когда требовала работа. Сейчас он собрал в кулак весь свой опыт, всё мастерство, накопленное десятилетиями. Каждое движение было выверено, каждый разрез — точен. Он чистил рану, убирал омертвевшие ткани, заливал антисептиками собственного приготовления, накладывал швы — тонкие, почти ювелирные.       Три часа пролетели как одно мгновение.       Когда всё было закончено, Орочимару выпрямился. Спина затекла, но он не замечал. Смотрел на своё творение — на свежие швы, на обработанные раны, на то, как ровнее стало дыхание девушки. Он точно знал: это должно помочь. И если не случится ничего экстраординарного — выживет.       Он присел на край кровати, пальцы сами потянулись к её лицу — погладили по щеке, провели по скуле, очертили линию подбородка. Кожа была прохладной, чуть влажной от испарины.       — Лия, — начал он шёпотом. Голос звучал хрипло, незнакомо для него самого.       Саннин смотрел на неё и видел не просто ученицу. Видел ту, кто прошел с ним через многое. Ту, кто верила, даже когда верить было не во что.       — Я знаю, что разочаровываться в дорогих тебе людях больнее всего, — продолжал он, поглаживая её волосы. — Но, милая…       На губах появилась тень улыбки: слабой, почти незаметной, но улыбки.       — После боли и разочарования приходит долгожданное безразличие. Когда-нибудь ты ощутишь последнюю стадию этого долгого пути, а пока спи.       Он наклонился и снова поцеловал её в лоб: медленно, бережно, как целуют самое дорогое.       А потом исчез, так же тихо, как появился. Бесшумная тень скользнула по коридорам, миновала спящего охранника, растворилась в предрассветной темноте. Никаких следов, никаких улик, будто и не было никого.       Утро началось с обычной больничной рутины.       Доктор, немолодой уже мужчина с усталыми глазами и вечно озабоченным лицом, совершал обход. Он заглядывал в палаты, делал пометки в карте. И вот остановился у двери реанимации, собираясь пройти мимо — пациентка в 312-й была без сознания уже несколько дней, ничего не изменилось.       Но из палаты донеслось мычание, сдавленное, но явно осознанное.       Доктор дёрнулся, толкнул дверь и вошёл.       Девушка на кровати пыталась привстать, её лицо было перекошено от усилия, руки дрожали, цепляясь за простыню.       — Сарутоби-сан! — воскликнул доктор, мгновенно оказываясь рядом. — Прошу вас, вам нельзя вставать!       Он осторожно, но настойчиво придержал её за плечи, помогая опуститься обратно на подушку.       Лия метала непонимающий взгляд по комнате, глаза скользили по приборам, по капельнице, по белому потолку, по незнакомому лицу склонившегося над ней мужчины.       — Где я? — хрипло выдохнула она. — Где моя команда? Кто вы?       Голос сел, сорвался — долгое молчание дало о себе знать, она схватилась за голову, пытаясь унять пульсирующую боль в висках, и вопросы сыпались один за другим, не давая передышки.       — Успокойтесь, — доктор говорил ровно, размеренно, как учили. — Вы в деревне Скрытого Облака. В реанимационном отделении центральной больницы. Ваши друзья заходили пару дней назад.       Пару дней назад? Лия зажмурилась, пытаясь собрать разбегающиеся мысли. Картины прошлого всплывали обрывками — бой, боль, темнота, чьи-то голоса… Потом резкая, пронзительная боль в спине, на уровне рёбер, заставила её вскрикнуть сквозь зубы. Она сжалась, закусила губу, и на лице появилась гримаса острого недомогания.       — Прошу вас, отдыхайте, — доктор поправил капельницу, проверил показания приборов и с нескрываемым удивлением покачал головой. — Это чудо, что вы так скоро очнулись. Сарутоби-сан, вы родились в рубашке.       Он записал что-то в карту, кивнул сам себе и вышел из палаты, оставляя девушку наедине с тупой болью и обрывками воспоминаний, которые никак не желали складываться в цельную картину.       Лия осталась одна, она лежала, глядя в белый потолок, и чувствовала, как на спине, под свежими бинтами, пульсируют обработанные раны. Ей показалось на секунду — или это был только сон? — что кто-то был здесь ночью. Чьи-то руки касались её лица. Чей-то голос шептал что-то важное.       Но сознание мутилось, и она провалилась обратно в сон, так и не найдя ответа.

***

      Каори и Итачи уже исхаживали долгие километры леса с преобладающей каменистой местностью. Ноги гудели, подошвы сандалий скользили по мелкому щебню, который то и дело осыпался под ногами. Воздух здесь, в предгорьях, был сухим и колючим, совсем не таким, как в Конохе — там даже летом пахло зеленью и влагой. Здесь же пахло пылью и нагретым камнем.       В голове девушки, чтобы хоть как-то разбавить монотонность пути, вдруг возник вопрос. Она покосилась на Итачи, который шёл чуть впереди, привычно сканируя пространство.       — А это тебя посылали на какое-то задание в Страну Мороза? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал небрежно.       Учиха коротко кивнул, даже не обернулся. Но Каори заметила, как чуть напряглись его плечи — едва уловимое движение, которое она уже научилась читать.       — Да, я был тут на одном задании.       Коротко, сухо, явно без желания продолжать.       — А что за задание было, а? — будто игнорируя его тон, продолжила Каори. Она знала, что лезет не в своё дело, но любопытство пересиливало. К тому же дорога была длинной, а молчать целый день — выше её сил.       Итачи остановился, медленно повернул голову, и на его лице появилось выражение, которое она уже видела пару раз — смесь обречённости и лёгкого раздражения. Он закатил глаза, жест был таким человеческим, таким неожиданным для него, что Каори едва не рассмеялась, как же он в ту секунду был похож на Саске.       — Ты точно хочешь узнать? — спросил он чересчур учтиво, с той лёгкой насмешкой, которая появлялась у него, когда он поддавался на её провокации.       Каори энергично закивала, даже не скрывая своего любопытства.       Итачи вздохнул, коротко, едва слышно.       — Ладно. — Он отвернулся и продолжил путь, но теперь говорил, глядя прямо перед собой. — Я в команде с Какаши уничтожил шиноби Шимо. По причине того, что они перерезали своих товарищей.       Голос звучал холодно, будто он отчитывался по плану операции. Никаких эмоций, никаких деталей, только сухие факты.       — Мммм, ясно, — сконфуженно протараторила Каори и тут же, чтобы разрядить обстановку, ткнула пальцем вперёд: — Смотри, там деревня. Может, узнаем, где этот змей прячется?       Она пожала плечами и, не дожидаясь ответа, направилась в сторону небольшого городка, прилепившегося под горным массивом. Итачи, недолго думая, догнал её, отмечая про себя её напористость с самого утра.       «Кто вообще понимает её настроение?» — мелькнуло в голове, но он не стал зацикливаться.       Дорожки здесь были вытоптаны, посыпаны щебёнкой вперемешку с песком, который противно скрипел под ногами. Каори рассматривала прохожих и невольно отмечала, что лица у них недоброжелательные: угрюмые, настороженные, с тяжёлыми взглядами, которые провожали их, не скрываясь. Кто-то сидел прямо на земле, прислонившись к стене, кто-то переругивался у колодца, то и дело сплёвывая сквозь зубы.       Перед ними выросла деревянная таверна — двухэтажное бревенчатое здание с покосившейся вывеской, на которой уже ничего нельзя было разобрать. Деревянные двери, служившие входом, со скрипом качались на ветру, хотя ветра не было. Каори натянула плащ повыше, почти полностью спрятав лицо в тени капюшона. Итачи сделал то же самое.       Они шагнули внутрь.       В нос ударила волна тяжёлого, спёртого воздуха, пропитанного потом, дешёвым алкоголем и табачным дымом. Гомон голосов — преимущественно мужских — на миг стих, когда они вошли, но быстро вернулся на круги своя. На них косились, но без особого интереса — видимо, чужаки здесь бывали часто.       Каори быстро оглядела помещение: грязные столики, кривые стулья, барная стойка, за которой возилась пухлая тётка с лицом, выражавшим глубочайшее презрение ко всему живому. Свободный столик нашёлся в углу, у закопчённого окна. Они сели, стараясь держаться так, чтобы видеть вход и большую часть зала.       Тётка подошла не сразу. Швырнула на стол две засаленные картонки — подобие меню — и уставилась выжидающе. Пальцы у неё были толстые, в каких-то пятнах, ногти обломаны.       — Чего надо? — буркнула она, ковыряя в зубах спичкой.       Каори сделала заказ: две кружки чего-то, что здесь называли пойлом, и хлеб. Тётка фыркнула, но отошла.       Обстановка была напряжённой. Каждый звук — стук кружки, чей-то пьяный смех, скрип половиц. Каори посмотрела на Итачи: тот сидел неподвижно, но она видела краем глаза, как под столом его пальцы чуть сжались в кулак.       — Думаешь, он тут? — одними губами вопросила она, чуть подавшись вперёд.       Итачи не ответил сразу, его глаза — она вдруг заметила, что они уже красные, шаринган активирован — смотрели куда-то за её спину. Лицо оставалось спокойным, но Каори знала: если он включил шаринган, значит, есть причина.       В следующий момент на их стол с гулким хлопком опустилась волосатая, накачанная мужская рука. Пальцы в грязи, с обломанными ногтями, унизанные дешёвыми перстнями, въевшимися в кожу. Каори медленно подняла взгляд, губы дёрнулись от брезгливости.       Над ними нависал смуглокожий мужчина с дредами, собранными в хвост. Коричнево-красные глаза смотрели нагло, в упор, с лёгким прищуром. Одет он был странно: из-под изодранного серого плаща торчали рукояти клинков — грубой заточки, явно самодельных. От него разило перегаром и потом, он осклабился, и Каори увидела жёлтый налёт на зубах, потрескавшиеся губы.       — Вы не заплатили за посещение нашего бара, — пробасил он.       Кровь в жилах Каори вскипела мгновенно, в голове пронеслась яркая, почти осязаемая картина: она вскакивает, хватает его за шиворот и со всей силы впечатывает головой в этот хлипкий деревянный столик. Раз — и череп вдребезги, и никаких проблем, пальцы сами собой сжались в кулаки.       Она уже подалась вперёд, уже напрягла мышцы, но в ту же секунду на её руку легла ладонь Итачи: тёплая и спокойная. Он чуть сжал пальцы, и этого оказалось достаточно, чтобы она замерла.       — Сколько? — спросил Итачи ровно, без тени эмоций.       Мужлан ещё шире оскалился, явно довольный произведённым эффектом.       — Три тысячи рё.       У Каори отвисла челюсть. Три тысячи? За что? За то, что они просто зашли и сели? Она рванулась, чтобы встать и высказать этому уроду всё, что о нём думает, но Итачи уже поднялся сам.       Он достал из-под плаща кошель — кожаный, потёртый, с металлической застёжкой. Не глядя отсчитал несколько купюр — сумма явно превышала запрошенную — и с лёгким звоном бросил их на стол перед наёмником. Бумажки разлетелись, одна упала в лужу пролитого пива, расплываясь тёмным пятном.       Мужлан уставился на деньги, потом перевёл взгляд на Итачи. В его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение — или, скорее, настороженность. Он хмыкнул, сгрёб купюры волосатой лапой и уже собрался уходить, но вдруг замер.       Его взгляд упал на Каори, вернее, на выбившуюся из-под капюшона прядь золотистых волос: она упала на плечо, когда она дёрнулась, и теперь ярко выделялась на тёмной ткани плаща.       Глаза наёмника хищно блеснули, он чуть дёрнулся в её сторону, но его остановила вытянутая рука джонина, в которой внезапно оказался кунай. Лезвие тускло блеснуло в полумраке таверны.       — Мы расплатились, — произнёс Итачи. Голос его звучал всё так же ровно, но Каори, знавшая его уже достаточно, уловила стальные нотки.       Наёмник уставился на кунай, потом снова на Итачи. И вдруг расхохотался — хрипло, надсадно, запрокидывая голову. Смех разнёсся по таверне, привлекая внимание, он щёлкнул пальцами.       Из тени, от стен, из-за колонн выступили фигуры. Семь человек, не меньше. Все с оружием — кто с мечами, кто с дубинами, кто с грубыми кинжалами. Они окружили столик, и Каори увидела, как остальные посетители торопливо отодвигаются, освобождая пространство.       Лидер наёмников самодовольно ухмылялся, стоя во главе своего сброда.       Каори хмыкнула, скосила глаза на Итачи: тот стоял неподвижно, оценивая ситуацию. Она видела, как под его кожей на скулах чуть дрогнули желваки.       «Он всё ещё пытается договориться. Идиот. С этими людьми нельзя договориться».       Вдруг Каори ощутила грубый хлопок по своей пятой точке. Такой увесистый, собственнический, что в первую секунду просто не поверила.       — Ах ты ж, уёбок сраный!       Слова вылетели раньше, чем мысль, Каори развернулась как ужаленная и увидела перед собой самодовольную рожу амбала под два метра ростом. Он довольно скалился, явно ожидая страха или смущения.       Не дождётся.       Два куная оказались в руках быстрее, чем моргнуть. Сенджу воткнула их в его шею — с двух сторон, глубоко, до упора. Глаза наёмника выпучились, рот открылся в беззвучном крике. Каори отпрыгнула от земли, делая упор на руки, и бёдрами обхватила его шею. Резкий выворот — и голова противника, словно мяч, откатилась в другой конец помещения, оставляя за собой тёмный кровавый след.       — Так тебе, ублюдок.       Каори харкнула в сторону мёртвого тела и только тогда заметила, что весь бар поднялся. Мужчины, сидевшие за столиками, вставали, доставали оружие, и плотным кольцом окружали двоих шиноби. Взгляды были злые, хищные, предвкушающие.       Она виновато закусила губу и кинула взгляд на Итачи.       Тот стоял, и на его лице впервые за всё время она увидела такое явное, такое человеческое выражение — он закатил глаза. Просто закатил глаза — как отец, у которого нерадивый ребёнок только что разбил дорогую вазу. В этом жесте было столько обречённости, смешанной с принятием неизбежного, что Каори вдруг стало смешно.       Итачи проворно вонзил кунай в артерию вымогателя, который всё ещё стоял рядом, и попутно, не глядя, раскидал сюрикены по периметру комнаты. Те были соединены невидимой леской — она заметила, как тускло блеснула нить, натянувшись между столами. Сенджу улыбнулась, всё так же кусая губу, чувствуя солоноватый привкус крови. Почему-то, глядя на Учиху сейчас — спокойного, собранного, даже в этой заварушке действующего с холодной эффективностью, она испытывала странные чувства.       Куноичи не заметила, как во время недавней потасовки с её светлой головы спал капюшон: золотистые волосы рассыпались по плечам, ярким пятном выделяясь в полумраке таверны.       — Брать бабу живой! — выкрикнул кто-то из толпы. Грубый, прокуренный голос. — За неё миллион готовы отвалить!       Каори замерла.       «Миллион? За меня? Да кому я настолько нужна?»       Мысль холодной водой плеснула в лицо, отрезвляя лучше любой пощёчины. Она перевела взгляд на Итачи, ища ответа, но тот уже не смотрел на неё, его глаза сканировали помещение, оценивая количество врагов, пути отхода, возможные ловушки.       Он понял, что дело накрылось медным тазом. Орочимару сюда и не сунется, видя такой переполох. Теперь единственная задача — выбраться живыми.       «Их около 25 человек. Все с оружием. Чёрт, Каори».       — Ну давай, кто кого! — выкрикнула Сенджу, ударив кулаком о ладонь и похрустывая плечами. Адреналин бурлил в крови, заглушая страх.       Краем глаза она заметила движение: две фигуры старались незаметно покинуть помещение, пробираясь вдоль стены к чёрному ходу. Они выглядели знакомо: соломенные шляпы, тёмные плащи с красными облаками.       «Акацуки».       Мысль ударила, будто молния. Наводки были правдивы, они здесь, ждали Орочимару. Каори рванула вперёд, чтобы сообщить Итачи, но в тот же миг сильные руки подхватили её. Учиха дёрнул за леску, на которой были закреплены кунаи со взрывными печатями. Времени на раздумья не оставалось.       Всё перемешалось: грохот, крики, вспышка. Каори не понимала, как они оказались на улице, но вскоре услышала оглушительный взрыв со стороны таверны. Ударная волна толкнула в спину, заставив споткнуться.       Это немного привело её в чувства, вернув к реальности.       — Итачи!       — Я же сказал, сидеть смирно! — он сверлил её взглядом, сердитым, почти злым. Никогда раньше она не видела его таким. Глаза горели, дыхание сбилось, на скулах ходили желваки.       — Постой, — перебила она, впопыхах прерывая его обоснованное негодование. — Я видела Акацуки. Их было двое, они ждали Орочимару. Буквально за минуту до взрыва покинули бар.       Слова вылетали на одном дыхании.       — Они не могли далеко уйти!       Сенджу уже рванула вдогонку, но тут же была остановлена цепкой хваткой Учихи. Его пальцы сомкнулись на её запястье, и она физически ощутила, как он колеблется. Противоречия раздирали его изнутри — она видела это по глазам, по тому, как дрогнули ресницы.       — Держись возле меня. Поняла?       В этих словах звучало всё. Всё нежелание пускать её в пекло сражения, которого было не миновать, он знал, что даже если попросит, она не станет слушать. Знал, что она пойдёт за ним, хочет он того или нет.       Каори изумлённо рассматривала его лицо, в тёмных глазах мелькнула тень — тех самых неопределённых эмоций, которым она не могла подобрать названия.       Но быстро оклемавшись, она кивнула, заметила, как Итачи дал знак следовать за ним, и рванула вперёд, чувствуя, как бешено колотится сердце.