Книга 1. Свобода воли - это иллюзия

      Прошла неделя. Итачи, запершись в коконе из изнурительных тренировок, почти не появлялся дома, но тайно заглядывал на полигон наблюдая за тренировками Саске. Зато Саске ощутил на себе всё «внимание» Хатаке Какаши. Сенсей гонял команду номер семь по полигону до седьмого пота. Наруто, тяжело дыша и упираясь ладонями в дрожащие колени, наконец не выдержал:       — Вы нас уже час кругами гоняете! Когда мы будем настоящие техники учить?!       — А я говорил, что ты сольёшься, Усаратонкачи, — Саске пронесся мимо, даже не сбив дыхания, хотя его виски были мокрыми от пота. — На тебя никакой надежды на экзамене.       — Это на меня-то?! Ах ты, напыщенный индюк! Я покажу тебе, Саске!       И с воплями рванула за Учихой. Эта самодовольная рожа прибавила ему мотивации.       Сакура взволнованно переводила взгляд с одного напарника на другого, ища поддержки у учителя, но Какаши оставался безучастным.       — Довольно, — меланхолично отозвался сенсей. Он резко притопнул ногой, и от подошвы по земле разошлась видимая волна чакры. Короткий разряд молнии прошил обоих зачинщиков с ног до головы. — Думаю, вам нужно остыть. Перерыв два часа, потом продолжим.       Махнув рукой, Хатаке скрылся в облаке дыма, оставляя учеников одних. Саске, проигнорировав очередную тираду Узумаки, сразу направился к выходу. Его цель была ясна — центральный госпиталь Конохи. Он знал, что Каори перевели в стационар, и это был единственный шанс увидеть её без надзора Цунаде.       Влетев в палату, Саске замер. Девушка сидела в кровати, увлеченно листая книгу. В залитой полуденным солнцем комнате она казалась непривычно хрупкой.       — Привет. Как ты себя чувствуешь? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал по-взрослому уверенно.       Каори оторвалась от чтения, в её глазах вспыхнула искренняя радость, моментально стерев печать усталости с лица.       — Хомячок! Как тебя только пропустили через кордон медсестёр?       — Хм… — Учиха заговорщически ухмыльнулся, подтягивая стул к самой кровати. — Скажем так: Учиху трудно не пропустить, если он чего-то хочет.       Каори разглядывала его с мягкой, почти ностальгической улыбкой. «Как же ты похож на брата, особенно когда пытаешься казаться важным», — подумала она, и тепло в её взгляде стало почти осязаемым.       — Я в порядке. Цунаде говорит, скоро выпишут. Правда, с тренировками придётся повременить.       — Не бойся. Я защищу тебя, пока ты восстанавливаешься, — твёрдо заявил генин, выпрямляя спину.       В ответ Каори сделала то, чего он никак не ожидал: она потянулась вперёд и привычным жестом коснулась двумя пальцами его лба.       — Спасибо, хомячок. Я в тебе не сомневалась. Но это я хочу защищать тебя, а не наоборот. Помни об этом.       Саске впал в ступор. В голове набатом забилась мысль: «Итачи… Только он так делает». В груди разлилось странное тепло — этот невербальный жест был шифром высшего доверия и глубокой, почти семейной любви.       — Я хотела спросить… — голос Каори стал тише, она нервно закусила губу. — Итачи… он ведь очень занят сейчас, да?       Саске нахмурился, он знал, что брат не на миссии, но в госпитале тот не появлялся ни разу.       — Братец почти не бывает дома, но он в деревне. Видел его с Шисуи на их поляне два дня назад, — Саске замолчал, заметив боковым зрением движение тени в щели под дверью. — Там кто-то есть!       Каори мгновенно среагировала, указывая взглядом под кровать. Саске, проклиная всё на свете, нырнул в пыльную темноту. Дверь со скрипом отворилась, и в палату прокралась светлая голова Наруто.       — Хух! Тут целая армия в белых халатах, чуть не повязали! — Узумаки расплылся в проказливой улыбке, бесцеремонно запрыгивая на стул. — Наконец-то мы встретились, Каори-чан!       — Наруто! — Каори едва сдерживала смех. — Как ты здесь оказался?       — Ну… я… — Наруто сконфуженно потёр лоб, лихорадочно придумывая легенду. — Давай сделаем вид, что я придумал гениальный план, и он сработал!       В этот момент из-под кровати донеслось яростное шуршание. Наруто с воплем свалился со стула, когда оттуда выбрался взъерошенный Саске.       — Ты как затычка в каждой бочке! Что ты тут забыл, Усаратонкачи?!       — Это ты как привидение везде за мной таскаешься!       Их перепалку прервал тяжелый скрип двери. Каори немым жестом скомандовала: «Вниз! Оба!». Нехотя, толкаясь локтями, генины скрылись под койкой.       Вошла Шизуне с новой капельницей.       — Пора капаться, — деловито сообщила она.       Перед глазами затаившихся мальчишек замерли черные каблуки. Наруто драматически закатил глаза, а Саске сжал кулак, нервно сглотнув — пыль под кроватью нещадно щекотала нос.       — Меня скоро выпишут? — спросила Каори, подставляя руку под катетер.       — Зависит от того, как часто ты будешь сбегать, — строго ответила Шизуне. — Твоя регенерация — чудо, другие от таких ран не встают.       В дверь постучали. В палату вошла женщина, чьё присутствие мгновенно изменило атмосферу в комнате на ледяную. Кирин. У Каори буквально отвисла челюсть.       — Надеюсь, приёмное время ещё не закончилось? — учтиво, но холодно спросила она.       — Простите, распоряжение Цунаде-сама — никого не пускать, — попыталась возразить Шизуне.       — Правда? — Кирин вскинула бровь. Она подошла к кровати, грациозно опустилась на корточки и, не глядя, вытянула за ногу Наруто.       — Эй! Тётенька, пустите, больно же! — взвыл Узумаки, растянувшись на плитке.       — Наруто?! — Шизуне ахнула, как вдруг из-под кровати вылез второй «гость», брезгливо отряхивая одежду.       — Я всё могу объяснить! — быстро вставила Каори, понимая, что запахло жаренным.       Кирин выпрямилась, её взгляд был властным и не терпящим возражений.       — Шизуне, твои обязанности здесь закончены. А вы, юноши, полагаю, покинете палату так же бесшумно, как и вошли.       Наруто и Саске, не сговариваясь, поплелись к выходу под её ледяным взором.       — Но Кирин-сама… — начала было медик.       — Мать — первый человек, имеющий право видеть своё дитя. А Цунаде передай всё как есть. Оставьте нас наедине, — рука Кирин повелительно указала на дверь.       Шизуне недовольно поджала губы, но, встретившись взглядом с Каори, лишь вздохнула: — Я приду через полчаса за капельницей. Постарайтесь... без происшествий.       Дверь закрылась и в палате повисла тяжелая тишина, в которой слышалось только мерное тиканье настенных часов.       — Я надеюсь, у тебя есть веская причина устраивать этот спектакль? — голос Каори звучал глухо, лекарство начало действовать: Цунаде, не желая больше рисковать, добавила в капельницу мощный транквилизатор. Веки девушки потяжелели, но разум отчаянно цеплялся за реальность.       — Да. Я хотела убедиться, что ты в порядке, — тихо ответила Кирин.       — Хах… Спасибо.       — А ещё… я обещала рассказать правду о смерти твоего отца.       Кирин говорила ровно, не позволяя эмоциям просочиться в тон, но Каори увидела, как в глазах матери промелькнула тень — застарелая, невыносимая боль. Девушка замерла, мгновенно растеряв все слова. Инициатива матери пугала и притягивала одновременно.       — Ты стала совсем взрослой, — Кирин сжала пальцами ткань своих штанов. Она сидела натянутая, как струна, с непроницаемой маской, которая, казалось, за эти годы вросла в её кожу. — Я закончила на моменте, когда Сэтору понял: их окружили. Кто-то сдал планы противнику.       Она набрала в лёгкие побольше воздуха, принимая окончательное решение — вскрыть этот нарыв.       — Узнав о засаде, он приказал моему отряду уйти в другую точку. Он пытался оградить меня от главного удара. Тогда я не понимала, но сейчас знаю: он предчувствовал финал, но не выдал себя ни единым жестом.       Кирин туго сжала губы. Как же ей было обременительно скрывать это всё. Возможно, именно поэтому она годами не произносила его имя, похоронив его вместе с невысказанными словами любви на два метра под землёй.       — Когда на нас напали шиноби Песка, мой отряд вступил в бой. Ровно в ту секунду прогремел первый взрыв со стороны основного фронта. Я хотела сорваться, вернуться к нему, но понимала: если мы оставим позиции, нас зажмут в тиски. Молиться будет поздно. В ту минуту я убила в себе все чувства и отдала приказ о наступлении.       Кирин закрыла глаза. Каори впервые заметила тонкую сеточку морщинок в уголках её век. Перед взором матери оживали всполохи прошлого.       — Баталия длилась часы. Мы потеряли счёт времени, провалившись в хаос криков и наплывающей темноты. В смоге и гари трудно было отличить друга от врага. Я билась до последнего, пока у моих ног не выросла гора мертвецов, их души я хладнокровно отдала дьяволу. И когда пыль уселась, я осознала — я осталась одна. На моём теле не было ни единой царапины, только чужая кровь.       Женщина горько улыбнулась.       — Мы удержали позиции. Спустя годы я понимаю, как была глупа, считая это победой.       Она прерывисто выдохнула и продолжила:       — На адреналине я рванула к крепости, вырезая каждого, на ком видела протектор Песка. Меня остановило только одно: стена Кесерая рухнула, и небо засверкало сотнями огней. Враги заминировали город под фундамент, не собираясь сдавать его живым.       Голос Кирин стал металлическим, вибрирующим от напряжения. В её груди вновь вспыхнул тот пожар, что иссушает кости. Душа заныла от грубо разрезанных ран, и вдруг радужка её глаз сменила цвет, залившись багряным оттенком шарингана. Каори вздрогнула от этой вспышки чистой боли.       — Они обрушили чёртов город на головы наших ребят. Он рассыпался, как карточный домик. Взрывная волна отбросила меня к камням, я потеряла сознание и очнулась только в лазарете Листа. Было объявлено времменное перемирие, чтобы стороны могли забрать своих мертвецов. Едва встав на ноги, я начала искать Сетору. Его не было в списках живых, его не было среди раненых. Я часами бродила по руинам, пока не нашла его... изорванный труп. На него было страшно смотреть.       Кирин судорожно сглотнула ком в горле.       — Ваша бабушка стойко приняла весть. Деревне нужна была твердая рука. Позже медики установили, что перед взрывом Сетору сражался с кем-то один на один и был отравлен редким ядом. Я так и не нашла того убийцу. Скорее всего, он сгнил под теми же завалами. Вот так, дорогая, всё и произошло.       Каори смотрела на мать и не узнавала её. Перед ней была не «Стальная Учиха», а разбитая, бесконечно одинокая женщина, которая годами прятала свое горе за маской безразличия. Она выглядела полностью опустошенной, разбитой вдребезги.       — Почему? — пролепетала девушка, чувствуя, как по щекам катятся слезы.       Кирин сделала попытку выпрямить плечи, но они словно просели под грузом лет.       — Ты была мала и уже познала слишком много боли. Я боялась сломать тебя окончательно. Тебе нужна была любовь, а я… я была пуста,Я не могла дать того, чего во мне больше не осталось. Это сделала Цунаде… Прости меня за эти годы холода, прости.       Слова матери оборвались всхлипом. Каори, не помня себя, рванулась вперед, игнорируя слабость, и мертвой хваткой вцепилась в плечи матери, притягивая её к себе. Она уткнулась в её шею, вдыхая болезненно родной аромат.       — Мама… — этот крик души был полон боли и долгожданного облегчения.       Слёзы хлынули ручьём. Вся ненависть, копившаяся годами, вдруг переплавилась в одну огромную, горькую обиду. Каори выплакивала всё: своё одиночество, холодные ночи в догадках, своё едкое желание ударить мир в ответ на его безразличие.       — Я всегда буду для тебя мамой. Прости меня, Каори. Я этого не заслуживаю, но прошу… — Кирин гладила дочь по светлым волосам, прижимая её голову к своей груди. — Я хочу, чтобы ты была другой. Чтобы ты познала любовь, создала семью и была счастлива. Не будь как я, не совершай моих ошибок.       Она лихорадочно целовала макушку дочери, захлебываясь собственными слезами, словно та снова была маленькой девочкой, которой так отчаянно нужна защита.       Они просидели так целую вечность, пока в дверь не вошла Шизуне. Увидев их, медик замерла, её глаза расширились от изумления.       — Эм… простите, — она неловко отвела взгляд. — Мне нужно снять капельницу.       Кирин медленно отстранилась, её лицо было мокрым, но взгляд — ясным и теплым. Она заботливо вытерла слезы с щек дочери, прежде чем дать место ирьёнину. Шизуне работала в полной тишине, боясь спугнуть это хрупкое мгновение.       — Отдыхай, — прошептала Кирин, и в её голосе теперь была та мягкость, о которой Каори только мечтала.       — Я… я плохо умею говорить о чувствах, — выдавила Каори, глядя на мать с нескрываемой нежностью.       — Это ты в меня, — Кирин слабо улыбнулась, и эта улыбка осветила её лицо, делая его молодым. — Спи. Если захочешь увидеть меня завтра — я приду, обязательно.       Каори доверительно кивнула и закрыла глаза. Кирин вышла из палаты, и с каждым шагом по больничному коридору она чувствовала, как многотонный груз, который она несла два десятилетия, наконец-то рассыпается в пыль. Кажется, она снова могла дышать.