Двадцать первая глава
2 октября 2024 г., 17:54
Примечания:
Пришло время для Дрима наконец сломаться.
TW: упоминание жестокого обращения и пыток, явное описание селфхарма, суицидальных мыслей, депрессивного эпизода.
Когда Дрим проснулся, он почувствовал, как кровь прилипла к его коже, а лезвие прижалось к нему. Он вздрогнул на кровати, пытаясь вдохнуть воздух.
— Нет, — прохрипел он, прижимая руки к груди, где его сердце бешено колотилось, —Пожалуйста, не надо.
Всё шло великолепно. Несмотря на то, что он не мог сомкнуть глаз по ночам, из-за страха кошмаров и ему приходилось притворяться спящим перед Джорджем. Несмотря на то, что большую часть времени он чувствовал себя будто не в своём теле, а был лишь сторонним наблюдателем, смотря на то, как незнакомец контролирует его — так, что, если забыть все это, то у него на самом деле всё было хорошо.
— Глупый, — пробормотал он самому себе, впиваясь ногтями в кожу головы до такой степени, что она защипала. Он впился ещё глубже.
Ему не следовало терять бдительность, ему следовало знать лучше. Он был слаб. Он не мог обходиться без сна даже несколько дней.
Никаких подробностей кошмара он не помнил. Была только боль и Квакити, поглощающий каждый уголок его разума.
Кто-то коснулся его руки, и он вздрогнул, чуть не упав с кровати. Он резко поднял голову, лихорадочно осматривая комнату, пока он не встретился с красными глазами. Техно был там и разговаривал с ним, но шум в его ушах заглушал все остальные звуки. Он ахнул, пальцы начали царапать кожу головы, дергая волосы.
Он не мог определить ни одной эмоции, которую испытывал. Всё слилось воедино, линии размазались, а края спутались. Его кожа горела, голодное пламя охватывало каждый дюйм. Комната кружилась вокруг него, а может, это он накренился вправо, падая с кровати на землю. Техно всё ещё пытался с ним поговорить, но мир казался далёким, а зрение нечётким. Он вскрикнул, когда Техно протянул руку, видя больше, чем могли видеть его глаза.
Пальцы прорывают кожу, прорываются сквозь плоть и касаются костей. Ледяная агония разжигала его нервы.
Его фасад не рухнул, он просто упал, как будто его и не было, и разбился о землю с громким грохотом, а Дриму оставалось только смотреть, как тщательно созданная маска безразличия разбивается на миллион осколков прямо у него на глазах. Это было неизбежно, и Дрим знал это, но все равно жалел, что у него не было больше времени.
Он оттолкнулся от Техно, ладони и колени волочились по полу, пока он не уперся спиной в стену. Послышались шаги, дверь с силой распахнулась, и в спальню ворвалось ещё больше голосов. Дрим застонал, с новой силой рванул на себе волосы, пока несколько прядей не вырвались.
Электричество полыхало в его жилах, тугой ошейник резал челюсти и горло, лишая дыхания и голоса.
А потом всё стихло.
Расширившимися глазами он смотрел на Техно, стоявшего посреди комнаты. Там были и другие люди, голоса сливались в один обеспокоенный вопль, но у Дрима хватало сил только на то, чтобы сосредоточиться на Техно. Таким открытым, таким уязвимым, с явным беспокойством на лице, он видел его лишь однажды. Когда он вернулся, чтобы вытащить его из тюрьмы в первый раз, чувство вины за то, что он оставил Дрима, разъедало его сердце, как кислота. Из-за беспокойства он выглядел моложе.
Он жалеет тебя. Потому что ты слаб.
Он чувствовал руки Квакити повсюду. Не было ни одного участка кожи, который не был бы запятнан его руками. Он слишком много чувствовал, ему было слишком больно. Он хотел, чтобы это прекратилось.
Его голова с силой ударилась о стену. Мгновенно агония затопила его нервную систему, захватив тело и мысли. Но это не было больно. Это было совсем не так, как боль от всех порезов и царапин, оставленных Квакити. Она была настоящей, оцепенелой, заземляющей — блокирующей всё остальное, все переполняющие эмоции и болезненные ощущения.
— Дрим, остановись! Пожалуйста! – голоса становились всё более паническими. Но Дрим не останавливался. Впервые за несколько дней его голова была ясной, без спутанных эмоций.
Рука обхватила его затылок, принимая на себя тупую силу следующего удара. Руки обвились вокруг него, пытаясь остановить его, чтобы он не вырывался, но он бросился от них, стремясь к суровому комфорту стены. Руки сжались и потащили его в центр комнаты. Между криками, суматохой и слезами слышались шепотки извинений, но Дрим не обращал на них внимания.
Его голову держали неподвижно, чтобы он не мог разбить её о пол или мебель, и он попытался ногтями вцепиться в кожу головы, но кто-то схватил его за запястья, выдернул их и прижал к бокам. Они сковывали его движения, и он боролся с ними, как раненый зверь.
— Нет, — задыхался он, открыв глаза, но ничего не видя, — Отпустите меня!
— Дрим, пожалуйста, успокойся. У тебя кровь, — он не знал, кто это сказал, его мозг был слишком ошеломлен, чтобы осознать окружающее.
— Я чувствую его, — всхлип вырвался наружу. Дрим чувствовал себя липким, мерзким и жалким. Ему хотелось умереть, его грудь содрогалась от каждого вдоха и выдоха, сердце быстро билось о грудную клетку, словно желая вырваться из своих пут, — Я всё ещё чувствую его повсюду. Он в моих мыслях, в моих снах. Он победил, и он это знает.
Он победил. Это было то, что Дрим отчаянно пытался загнать вглубь, задвинуть подальше от себя. Горькую правду о том, что, несмотря на побег, в конце концов он уже никогда не сможет сбежать от Квакити.
Он уже не сдерживал рыданий, когда они начали выплескиваться через губы. Его щеки были мокрыми — от слезз или крови, он не знал.
Руки, лежавшие на его голове, исчезли. Сильные руки обхватили его и прижали к груди. Он не отреагировал, когда голоса назвали его по имени, не ответил на их попытки заставить его говорить. Он просто закрыл глаза и обмяк. Он был измотан, но не той усталостью, которая наступает от недосыпания, а истощенным ощущением того, что прожил слишком много и слишком быстро.
Он больше не был бойцом, воином, который всегда продолжал жить, всегда поднимался на ноги после падения. Он терял часть себя и ничего не мог сделать, чтобы остановить это.
Он даже не вздрогнул, когда к его лбу осторожно поднесли тёплую мочалку, и вода, стекая по его голове, стала розовой. Голоса продолжали говорить, в них звучали беспокойство и страх.
В другой жизни, в другое время он бы протянул руку, вытер бы слёзы на щеках друзей, попытался бы смыть с их лиц озабоченность. Но усталость сковала его руки, и он остался на месте, прислонившись к тому, кто стоял позади него, — единственной причине, по которой он ещё держался на ногах.
А потом голоса прекратились, и осталась только тишина, проникающая в каждую трещинку и щель между досками пола, заполняющая пространства между старым деревом и мебелью. Она казалась тяжелой, дразнящей, словно смеялась над Дримом за то, что он был таким глупым, думал, что всё закончилось, что покинуть тюрьму — значит освободиться от Квакити.
Руки больше не были грубыми, голоса больше не кричали на него. Всё вдруг стало намного мягче, нежнее и осторожнее, когда они обнимали его и обрабатывали раны. Он не заслужил этого, подумал он, когда воздух наполнился тошнотворно сладким ароматом целебного зелья.
Пальцы зарывались в его волосы, тщательно обходя кровь и синяки, когда расчёсывали спутанные пряди. Дрим был уверен, что снова открыл рану на голове, полученную в тюрьме, или зашёл так далеко, что нанес ещё одну, но у него не было сил заботиться о крови, прилипшей к волосам и боку головы.
Он не знал, сколько прошло времени, пока кто-то не поднял его на ноги и не уложил на кровать. Дрим не очень-то помогал, едва вспоминая, как правильно передвигать ноги. Он чувствовал себя оторванным от своего тела и окружающего мира. Голоса снова заговорили, но уже не пытались заставить его ответить. Несколько раз он слышал своё имя, но звуки были слишком приглушёнными, чтобы он мог разобрать хоть что-то, кроме нескольких слов.
Исцеляющее зелье уже начало действовать, потихоньку затягивая разорванную плоть. Жаль только, что оно не могло скрепить кусочки его души.
Снова послышались разговоры, шарканье и шаги, пока снова не стало тихо. Комната была пуста, кроме него и ещё одного человека. С этого момента они не оставят его в покое, Дрим знал это. Один из них всегда будет рядом, следя за тем, чтобы он снова не натворил глупостей, и от одной мысли об этом у него сжималось горло. Дрим медленно повернул голову, опустив её на мягкую подушку, и его мутные зелёные глаза встретились с янтарными.
— Поговори с нами, — Дрим едва не обжегся о пламя отчаяния Сапнапа, когда встретился с ним взглядом, — Скажи нам, что тебе нужно. Мы хотим помочь тебе.
Они не могли. Не потому, что Дрим не хотел их помощи, а потому, что даже он сам не знал, в чём дело. Слишком много эмоций давили на его грудную клетку, толкали друг друга и смешивались вместе, пока их невозможно было различить, и голова болела от сбивающего с толку вихря чувств, обрушившихся на него. Он поднял руку, чтобы снова разбить нежную кожу на лбу. Боль означала ясность в море хаоса. Это было единственное, что у него оставалось, чтобы заглушить крики страха и отчаяния.
Но его руку отдернули прежде, чем он успел зажать рану ногтями. Сапнап выглядел слишком юным, сидя на краю кровати с расширенными глазами, в которых отражалась вся боль и смятение, вернувшиеся к нему.
Со стороны Дрима было несправедливо вести себя так, сломаться и позволить своим друзьям собирать осколки. Он был не единственным, кто побывал в Хранилище Пандоры, не единственным, кто потерял что-то на обсидиановом полу в тот день. Там, где часть его самого ускользнула из его пальцев, Сапнап вычеркнул из своей жизни собственного возлюбленного.
Он хотел извиниться — за что, он не знал, — но ни одно слово не имело достаточного веса, чтобы нарушить тишину. Вместо этого он отвернулся и уставился в потолок.
***
Время шло, и Дрим смирился с тем, что мир крутится без него. Сначала рядом с его кроватью сидел Сапнап и присматривал за ним, потом Джордж, Карл и, наконец, Техно. Они сменяли друг друга, следя за тем, чтобы он больше не мог причинить себе вреда. Они пытались заставить его заговорить, съесть хоть немного из того, что Фил приготовил на ужин, но он не реагировал — не мог реагировать. Что-то глубоко внутри него, что-то больное и извращенное, рассмеялось, когда вместо того, чтобы лечь на кровать рядом с Дримом, Джордж присоединился к Карлу и Сапнапу на их кровати, которую они собрали с помощью Техно пару дней назад. Она стояла прямо напротив кровати Дрима, не самая устойчивая, но для временного использования вполне подходящая. Дрим почувствовал на себе взгляд Джорджа, когда сел на другую кровать, услышал, как тот что-то шепчет Карлу и Сапнапу, но даже тогда Дрим не посмотрел в его сторону. Его голова была слишком тяжёлой, чтобы двигаться. Ночь наступала медленно и в то же время слишком быстро. Тёмное покрывало ночи окутало дом, и в нём воцарилась тишина. Тело Дрима болело, боль от всех травм, нанесённых ему Квакити, всё ещё тускло гудела под кожей. Больше всего болела голова, которая, несмотря на исцеляющее зелье, всё ещё пульсировала. Он смотрел, как бледный лунный свет отбрасывает тени на доски пола и деревянный потолок, а в голове у него крутились истории о мире, лежащем за гранью его возможностей; о мире, где война и разрушение были чужими словами, а лучи солнца приятно грели, а не испепеляли. Может быть, подумал он, ему не суждено остаться целым, суждено разрушиться под тяжестью собственного творения. Это было трагически прекрасно в лучшем и худшем смысле: администратор с золотой кровью богов, бурлящей в его жилах, распадающийся на части на лезвии меча, который он выковал своими собственными руками, столь безошибочно способный истекать кровью — столь неоспоримо смертный. Чувство подползло ближе. Оно было медленным. У Дрима было время понаблюдать за ним, ощутить его вкус в горле и на языке; освободить для него место в груди, тщательно спрятав разочарование, страх и неуверенность, чтобы дать новому чувству место, где оно может поселиться и остаться. Он мог бороться, мог оттолкнуть его, но на данный момент с ним было покончено. Он слишком устал, чтобы поднимать энергию, слишком износился, как бумага старых книг, стоявших на самых высоких полках Техно, заброшенных и забытых, оставленных, чтобы покрыться пылью. Он не хотел больше бороться, поэтому сидел и смотрел, как его одолевает чувство. Это было горе, глубокое и широкое, как океан. Это было его горе, и только его, понял он. Он должен был смириться с этим чувством, позволить ему пронзить его сердце, позволить ему причинить ему боль. Это был траур по той части его самого, которая осталась глубоко в недрах тюрьмы. За окном сидела сова, сидела на ветвях дерева и расправляла свои белые крылья, позволяя ветру уносить ее все выше и выше в небо. Как же хочется быть птицей, мечтал Дрим, парить в полуночном небе и доставать до звезд. Наступил рассвет, и день продолжался как прежде. Дрим оставался в постели, сжимая руками простыни и не замечая окружающего мира, а один из его друзей присматривал за ним. Они уже не пытались заставить его говорить. На этот раз, когда завтрак закончился, а Дрим так ничего и не съел, Сапнап вышел из комнаты, не сказав больше ни слова, его брови сцепились от боли, которую Дрим не понимал. Дрим мог видеть беспокойство на лицах всех и каждого, а также взгляды, которыми они обменивались друг с другом, когда думали, что Дрим не видит. Иногда он слышал их разговоры, слышал, как они произносят его имя с таким беспокойством, что ему становилось не по себе. — Он не ест. Я перепробовал все, но ничего не помогает. — Он медленно угасает. Иногда мне кажется, что его уже нет. Я боюсь потерять его снова. — Я больше не знаю, что делать, Сап. Дрим чувствовал себя призраком в хижине, которую когда-то называл своим домом, обреченным в тихой печали бродить по чердаку. Он чувствовал, как швы его души трещат под тяжестью существования, слишком измученные, чтобы остановить свое угасание. Это напоминало ему старый миф, слухи о болезни, которая могла вцепиться зубами в коды администраторов и разъедать их до тех пор, пока админы не исчезали из мира. За этими слухами не стояло никакой правды, они были направлены на то, чтобы вселить в серверы только ужас и страх. Но сейчас, ощущая слишком мягкий матрас на спине, слишком тяжелые конечности и слушая, как его друзья говорят о нём, словно его и не было вовсе, он не мог не чувствовать горькой иронии. Только это была не болезнь, поглощающая его изнутри, — просто горе, бездонное, холодное и всепоглощающее. И он был слишком измотан, чтобы не дать себе раствориться в ничто, кроме слоев пыли на полу чердака, которые с каждым днём становились всё толще. Угасать вот так было не больно. Когда он осмеливался думать об этом, сердце его наполнялось тупой болью, но, по его мнению, это была небольшая цена за вечный покой. Он перестал смотреть в глаза своим друзьям, не в силах смириться с их беспомощностью и заботой. Это было несправедливо — ни по отношению к ним, ни по отношению к нему, — но если он чему-то и научился, так это тому, что жизнь не бывает жестокой. Но всё будет хорошо. Однажды они уже смогли прожить без него. Во второй раз будет легче, не так больно, потому что это уже не было для них чуждо.***
— Дрим, — Техно вошёл в свою комнату на четвертый день, когда на небе забрезжил рассвет, розовое и золотое переливалось за горизонтом и освещало фигуру Техно мягким утренним светом. Ответа он, как всегда, не получил, — Сейчас ты встанешь и спустишься вниз. Дрим закрыл глаза, задрав голову к потолку. Джордж, Сапнап и Карл сегодня проснулись рано, ушли из комнаты ещё до того, как первые лучи солнца забрезжили над верхушками деревьев, и оставили его наедине с удушающей тишиной. Они перестали следить за ним, как ястреб. Может быть, потому, что у него не осталось сил даже на то, чтобы встать и причинить себе боль. Всё в порядке, сказал он себе. Они начинают учиться жить дальше без него. Мир не перестал вращаться только потому, что он перестал двигаться. — Это был не вопрос, — голос Техно был резким, и Дрим глубоко вздохнул, не найдя в его тоне ни капли жалости. Дружить с Техно было намного проще. Они умели читать друг друга, знали, что нужно другому, и понимали, когда нужно применить грубую силу, а не нежные руки и мягкие слова, чтобы поднять другого на ноги, — Я не позволю тебе так растрачиваться. Нам с тобой не суждено тихо покинуть этот мир. А теперь подними свою задницу с кровати. Перед ним была вытянута рука, зависшая в воздухе. Техно всегда умел встретить упрямство Дрима с несокрушимой силой. –Ты ещё не можешь сдаться, ботаник.
