Сборник историй о любви

Если от городского пляжа пройти несколько сотен метров на запад, вы придете как раз на стоянку парусных и моторных лодок недалеко от водного клуба «Штурман». Сам клуб состоит из роскошных яхт стоимостью дороже человеческой жизни и их владельцев, готовых эти жизни продавать и покупать. Нашу стоянку отделяет от них большой частный пляж и охраняемая территория. Моя яхта, при всей моей любви к ней, — видавшее виды суденышко, которое я купил, когда она была уже старше меня, и за которой ухаживал, как за членом семьи. «Ромашка» платила мне сторицей: уже который год кормила меня, обеспечивая мне если не богатую жизнь, как у членов клуба по соседству, то, по крайней мере, отсутствие нужды. Я мог позволить себе снимать квартирку на третьей линии, с выходящим в сторону причала окном, на протяжении всего сезона. То краткое время, что туристы считали воды нашего берега слишком холодными, а ветер — слишком сильным, я проводил у себя на родине выше в горах: там, в небольшой деревушке, по-прежнему жили мои родители, по-прежнему держа свое маленькое хозяйство. Я помогал им, иногда выбираясь в прибрежный город, чтобы проведать свою «Ромашку» на стоянке и в урочный час подготовить ее к сезону; стоило появиться первым туристам на берегу, моя яхта вновь была готова к их услугам. Я катал их с утра до вечера, а иногда и ночью; я организовывал для них романтические прогулки, дружеские тусовки, маленькие экскурсии и медитативные походы. Всё, что вашей душе угодно, по почасовому тарифу. Выходные устраивал себе редко: в высокий сезон нужно заработать денег на год. Цены у нас ого-го. Чтобы позволить себе достойное существование, надо либо происходить из богатой семьи, либо не лениться. Если рассуждать теоретически, у меня не было никаких шансов встретить Аурелио. Наши места обитания никак не пересекались. Мы были из разных кругов, нас окружали разные люди, предметы и события, наши образы жизни не могли быть более несхожими. Однако теория теорией, а на практике он сам пришел ко мне. В тот летний вечер я как раз завершил очередную прогулку с пассажирами и, пришвартовавшись, устроил себе небольшой перекус: сошел на берег, купил себе кофе и сэндвич, задумчиво жевал и смотрел вдаль. Вокруг орали чайки, туристы, владельцы судов и забегаловок, и их голоса уносил шум прибоя. — Я хотел бы прокатиться, — звонкий голос вывел меня из транса. Передо мной стоял ослепительно красивый парень, молодой, даже юный, стройный, облаченный в одежды дороже моей «Ромашки». Может, стоянкой ошибся?.. Ему бы в клуб «Штурман»… Там суда по чину. Тогда я еще не был в курсе, что Аурелио знает этот клуб не хуже постоянных его членов. И его суда тоже. Но, разумеется, возражать не стал: кто я такой, чтобы отказываться от заработка. И от компании невероятного красавца, подобных которому я еще не встречал в своей жизни. — Разумеется, — я допил кофе одним глотком и проглотил остатки сэндвича одним куском, — куда вы желали бы отправиться? — Куда-нибудь, — парень пожал плечами, — в море… Где тихо. Подальше. — Насколько далеко? Зависит от времени, которое есть у вас в распоряжении. — У меня есть все время мира, — смех его разливался в воздухе, как перезвон колокольчиков, — до темноты управимся? — Конечно, — я пригласил его на палубу «Ромашки» — и, как выяснилось, в свою жизнь. В первую нашу встречу я повез его в противоположную берегу сторону, туда, где в часе хода из воды торчала скала, а вокруг нее был крохотный берег; иногда я и сам мог бросить тут якорь, добраться до маленького необитаемого островка и пройтись по каменистой земле, любуясь своей «Ромашкой» со стороны. Аурелио попросил меня остановиться — и просто стоял на палубе, глядя в сторону горизонта, потом спросил, можно ли отвезти его к скале — конечно, можно, — потом поинтересовался, ловлю ли я рыбу… У меня были удочки. Мы долго стояли рядом и молчали, а когда рыба так и не клюнула, Аурелио уселся на палубе по-турецки и спросил, что у меня есть из напитков. Я предложил сделать чай. — Поздновато для кофе. — А ничего покрепче нет? — он улыбнулся мне: пухлые губы, загорелое лицо, большие карие глаза и длинные ресницы. — Нет… Сам я не пью, а для гостей покупаю алкоголь, только если они заранее предупреждают, — я с сожалением развел руками: не хотелось отказывать ему хоть в чем-то. — Но в следующий раз могу организовать… Я осекся: почему я решил, что следующий раз будет? А даже если будет — пути господни неисповедимы, — то этот парень наверняка пьет такие вина, что мне почку придется продать за одну бутылку. Что я мог ему предложить? — А ты совсем не пьешь? — он сразу начал называть меня на «ты» и настоял, чтобы я поступил так же — мол, мы оба еще достаточно молоды, чтобы позволить себе маленькую фамильярность. — Не пью на яхте. Я ведь отвечаю за безопасность своих гостей и за свою собственную. — Тогда и мне не нужно организовывать. Я в одиночку не люблю. Завари нам чай, пожалуйста. Он пришел и на следующий день в этот же час, а потом еще через несколько дней. Дошло до того, что я перестал брать заказы на это время, и даже если Аурелио не появлялся — а он не предупреждал о своем приходе, — и я терял потенциальных клиентов, я все равно ни о чем не жалел. Разве что об очередном вечере без возможности любоваться его прекрасным лицом. Я по-прежнему не задавал ему вопросов о том, кто он такой и чем занимается: Аурелио был моим клиентом, и, несмотря на «маленькую фамильярность», я не мог позволить себе забыться. Сам же, однако, охотно отвечал на его расспросы о себе и своей бесхитростной жизни. Мы обсуждали погоду, море, яхты, туристов, жизнь в сезон и вне сезона, рыбалку, берега, горы, пляжи и острова… Всё, что нас окружало. Всё, что делало общение с ним легким, беззаботным и желанным. Мы стали почти приятелями. Всякий раз, подходя к берегу, Аурелио загодя находил меня глазами — я ждал его — и радостно махал мне рукой, озаряя прибрежную полосу солнечной улыбкой. Закаты на море принадлежали ему одному. Ближе мы познакомились после одного случая, пролившего свет на биографию моего самого чудесного пассажира. Днем, когда я катал шумную компанию туристов, без устали смеющихся и восторгающихся всем подряд, по морю сновали лодки всевозможного размера. Одна из них приковала не только внимание моих клиентов, но и мое собственное: четырехпалубное судно «Aurum», принадлежащее резиденту клуба миллионеру Винченте Риччи. Красавица-яхта сверкала на солнце, затмевая собою саму морскую гладь, и, по слухам, в отделке ее интерьеров использовали настоящее золото — отсюда и название. Еще говорили про огромный кинотеатр и сауну с джакузи, во что я охотно верил, хотя проверить не было никакой возможности; но вертолетная площадка точно имелась. Тут и гадать не нужно было. Мои туристы ахали и охали, фотографируя проходящую поодаль красотку и громко ее обсуждая, а я вздохнул, погладил штурвал «Ромашки» — мол, ты мне дороже любого золота, — и хотел было отвернуться, но в последний момент на палубе мелькнуло знакомое лицо. У меня морское зрение. Острый глаз. И в следующую нашу встречу — которой по счету она была?.. — я не выдержал. Мне было интересно, говорил я себе, зачем ему моя «Ромашка», когда у него есть доступ к настоящему золоту. — Аурелио, — мы резво шли под парусом, подгоняемые ветром, и Аурелио стоял за штурвалом — я иногда позволял ему, под моим чутким присмотром, разумеется. — Я видел тебя недавно. Мы почти пересеклись с «Aurum», когда я катал туристов. Шикарная яхта. — Да, — он кивнул, не глядя на меня, — мне тоже показалось, что я видел «Ромашку»… Значит, не показалось. — Она совсем маленькая и бедная по сравнению с тем судном. Аурелио… Что ты в ней нашел? Еще в нашу первую встречу я понял, что деньги у парня водятся — и деньги немалые. Но замашки богатея у Аурелио отсутствовали напрочь: он сразу приглянулся мне не только своей красотой, но и простотой общения, приветливостью и непринужденностью. На «Ромашке» он вел себя так, будто к люксовым яхтам не имеет никакого отношения, пил мои дешевые чай и кофе, с аппетитом ел магазинные сэндвичи… Носил дорогую одежду и катался на миллионной «Aurum». — Она прекрасна, — улыбнулся Аурелио, — на ней так здорово… Без всего этого блеска, роскоши, понтов. Просто паруса и тишина — кроме ветра и волн. А почему ты ее «Ромашкой» назвал? Такое милое имя… Необычное для яхты. — В честь лошади. У нас в деревне живет старушка, на которой раньше ездили родители, и я вместе с ними. Сейчас она уже дряхлая, просто ест, спит и гуляет, а мы ее по-прежнему любим. Когда-то она была серой, но теперь совсем седая — белая, как моя яхта. Аурелио звонко рассмеялся, откинув голову назад, чуть не потеряв курс с очередным порывом ветра, так что мне пришлось схватиться за штурвал. А потом он рассказал мне про себя. Оказывается, он родом из очень небогатой семьи, простой парень, которому посчастливилось привлечь внимание Винченте Риччи. Теперь он его любовник: миллионер оплачивает его учебу, арендует для него виллу с садом и бассейном, удовлетворяет все его потребности. — Одежда, рестораны, путешествия, крутые тачки… Он всё мне покупает, — буднично рассказывал Аурелио, — и деньги дает на карманные расходы. Ну, как карманные… Это такие деньги, что я и для дома могу приобрести всё необходимое и сверх того. Я слушал его, кивая, тактично не демонстрируя эмоций. Не то чтобы я был в шоке: подобная мысль мелькнула у меня, когда я размышлял о связи моего нового приятеля и шикарной яхты. Теоретически, он мог бы быть кем-то из родственников Винченте или сыном его друзей — но тогда бы он вряд ли подошел ко мне. Вряд ли оказался бы на «Ромашке» и в моём мире. А еще он невероятно красивый, прекраснее любой картины Ренессанса. Удивительно ли, что богатей Винченте заинтересовался им? К его ногам можно положить миллионы. Вот только ему от силы двадцать. А Винченте, насколько я знал, около шестидесяти. Впрочем, когда речь идет о любви и деньгах, возраст значения не имеет. — Он в честь тебя яхту назвал? — поинтересовался я, и Аурелио снова рассмеялся. — Нет, конечно. Яхта сыграла кое-какую роль в истории нашего знакомства, но она была у Винченте задолго до меня. — А он ничего не имеет против… — я замялся: против чего? Против меня? Против нас? — Во-первых, он не знает, — пожал плечами Аурелио, сразу поняв мой вопрос, — он не следит за мной днем и ночью: есть дела поважнее. Во-вторых, я его любовник, но не раб. Могу делать, что захочу. Я ведь никак ему не мешаю. Есть в этом логика. Миллионеры — люди занятые, и их жизнь наверняка не строится вокруг молодых любовников, которые к их бизнесу не имеют никакого отношения. Тем более, вместе они не живут. Винченте поселил Аурелио на вилле; возможно, навещает его иногда — или Аурелио сам приезжает к нему. Мне стало грустно — и все же я подумал, что такой вариант вовсе не плох: у парня есть определенная свобода действий, деньги, роскошь. Он учится и не беспокоится о том, из каких средств оплачивать университетские сборы и сопутствующие расходы. И даже если когда-то он наскучит своему миллионеру, по крайней мере, он получит хорошее образование и наверняка связи в высшем обществе, при условии что Винченте представляет его кому-то из своего круга; он будет знать, к какой жизни стремиться. Планка будет поднята высоко. Хотя я не мог представить, как Аурелио может наскучить. Он же золотой мальчик. Не в том смысле, что относится к «золотой молодежи» — к ней Аурелио как раз не имел отношения; просто он блистал своей красотой издалека, да и характер у него был золотым. Мне он очень нравился. Но о таком, как он, я мог только мечтать. Да и то впустую. Как и вообще о налаживании личной жизни. Здесь я большую часть времени работал — когда бы мне знакомиться? А в нашей деревне знакомиться было не с кем: все и так друг друга знали. Да и геев, кроме меня, там не было; а если бы и были, вряд ли мне кто-то приглянулся бы из местных жителей. А после Аурелио вряд ли кто-то вообще может приглянуться. Глядя на него, я втайне завидовал богатому Винченте: судя по фотографиям, что я нашел в интернете, он был еще не старым и не страшным — обычным мужчиной среднего роста, с лысой головой и толстым животом, но с приветливым, располагающим к себе лицом. И кучей денег. Разве я мог составить ему какую-то конкуренцию, будь я хоть трижды молод и красив? И все же теперь я больше времени проводил перед зеркалом, собираясь выходить из дома: коль скоро Аурелио нравится моя компания, так пусть смотреть на меня будет приятно. «Ромашка» была нашим с ним миром. Мы видели и узнавали друг друга на палубе, в кают-компании и вокруг яхты, когда заходили в бухту, бросали якорь и плавали вокруг, соревнуясь, кто глубже нырнет — я выигрывал, — выходили на пустынный берег и неспешно гуляли, удили рыбу и тут же готовили на плите в камбузе. Аурелио с каждой нашей встречей делался все веселее, смеялся все чаще и сиял все ярче. Иногда я не решался смотреть ему в глаза: его взгляд дарил мне надежду. Первый шаг сделал он. — Франческо, — мы сидели на палубе, выискивая знакомые созвездия в черном небе; малочисленные яхты, ночующие в бухте, были разбросаны на хорошем расстоянии друг от друга, а берега не было видно в темноте. В тот вечер Аурелио не сказал мне возвращаться на причал — а сам я никуда не торопился, пока рядом был он. — Ты когда-нибудь целовался под звездами? Тут я потерял дар речи, потому что у него самого глаза были похожи на звезды, и я смотрел в них, желая ответить ему красиво, так, как он заслуживал, — и не мог ответить ничего. Поэтому Аурелио улыбнулся и качнул головой: — Нет, не говори. На это, похоже, уйдет слишком много времени. И сам потянулся ко мне. А я встретил его на полпути. Его пухлые, сочные губы были лучшим, что я пробовал в своей жизни. Его ласковые, прохладные ладони на моем лице, шее, под одеждой уносили ввысь, к звездам, под которыми мы целовались долго, бесконечно, как черное небо над ночным морем. Доски палубы совсем не казались жесткими; Аурелио прошептал, что ему и так хорошо: — Буду смотреть на тебя и на созвездия. Он отдался мне прямо на палубе, наполняя окружавшую нас ночь сладкими стонами и вздохами, все небесные тела отражались в его невозможных глазах, устремленных на меня, и в эти невыносимо короткие и в то же время вечные мгновения я ощущал в своих руках сбывшуюся мечту. Потом мы лежали рядом на моей «Ромашке», соприкасаясь пальцами, глубоко дышали и считали созвездия, которые смогли определить. Аурелио выигрывал. Тогда я решил, что это был лучший секс в моей жизни — думал, он окажется единственным прекрасным разом, о котором я долго буду вспоминать и о котором Аурелио предпочтет более не говорить. Но это случилось снова. А потом еще и еще. Мы с Аурелио продолжали наши встречи, как ни в чем не бывало, только теперь к прогулкам по морю и по берегу добавились страстные поцелуи и объятия на палубе и в каюте. Я все чаще ночевал на яхте, всякий раз, когда Аурелио наносил мне визит. Конечно, я давно перестал брать с него деньги, задолго до того, как мы разделили друг с другом постель из досок. Мне ничего не нужно было от Аурелио — кроме него самого. В моей квартире он тоже побывал: вечером самого знойного дня, когда и туристов не было — все попрятались в отелях под кондиционерами, — мы оставили «Ромашку» и поспешили ко мне; жара не торопилась уходить даже с наступлением сумерек, было влажно и душно, и мы целовались под прохладным душем, пили пиво из холодильника, а потом заключили друг друга в объятия — и чуть не расплавились. Аурелио со смехом сдернул с моей кровати простыню, намочил ее в холодной воде, разостлал прямо на полу, быстро разделся и взглядом пригласил меня присоединиться. На этой простыне мы и занимались любовью, пока она не впитала жар наших тел. Он почти никогда не говорил о Винченте — а я не спрашивал. К чему?.. Только один раз, когда мы отмечали месяц со дня знакомства, он вскользь упомянул его. Аурелио пришел на берег, я позволил ему поуправлять «Ромашкой», а в сумерках мы отправились ко мне домой, где я приготовил простой ужин — мы не сразу добрались до него, потому что начали целоваться, а потом оказались в постели, — и к нему купил почти самое дорогое вино из тех, что были в супермаркете на верхних полках. Мы поставили тарелки на едва расправленные простыни, Аурелио сидел по-турецки и уплетал пасту с креветками и мидиями, жадно запивая охлажденным вином, а я жадно глядел на него — мне никогда не было его достаточно, пусть даже он всегда с охотой шел в мои объятия, и я упивался каждым мгновением близости. — Мне всегда здорово с тобой, — откинувшись на подушки, он лениво потягивал третий бокал, слегка захмелев, — весело и легко. И ты такой хороший любовник… Так меня ласкаешь, что я всякий раз улетаю. Я положил голову ему на бедра, время от времени целуя упругую кожу, поглаживая ладонями стройные, загорелые ноги. Пожалуй, то, о чем он говорил, — мое преимущество: и по возрасту, и по происхождению я ближе к Аурелио, чем к Винченте, поэтому мы легче понимали друг друга; из-за возраста же у меня и в постели больше энергии, так что я способен был удовлетворить своего страстного возлюбленного. И да, я любил его. Я не мог положить к его ногам миллионы — только «Ромашку», море, закаты и самого себя. Этого было непростительно мало… Что ж, по крайней мере, я мог позволить себе молча выражать свои чувства и делать ему хорошо в те моменты, что он был рядом. — Я хочу, чтобы ты всякий раз улетал, — шептал я, благоговейно прижимаясь губами к его колену, — я исполню любое твое желание. — Да… я знаю, — вздохнув, он рассеянно погладил меня по голове, — я так и чувствую. Не как с ним… С ним по-другому: как будто я его обслуживаю. А ты… ты восхитительный, Франческо. Я понимал, что он разоткровенничался — так мало, скупо, и всё же достаточно, — только из-за вина, и меня охватили радость и печаль. Конечно, я буду с ним, и буду восхитительным, таким, каким он хочет меня видеть — до тех пор, пока он хочет меня видеть. Просто буду с ним — вместо обещаний и разговоров о любви, от которых всё равно никакого толку. Я знал, что не стану его единственным, и даже не был уверен, хочу ли я этого, потому что для моего золотого мальчика я мечтал о золотом будущем. И если на пути к такому будущему я способен дать ему немного легкости, веселья и наслаждения — простых, бесхитростных радостей этой жизни, когда мы оба могли быть собой и почитать это за счастье, — значит, я сделаю это. Ради его ангельского лица, затмевающей все небесные светила улыбки и нежного взгляда бесподобных карих глаз. Солнце припекало все сильнее; не успели мы искупаться, как капли морской воды на теле превращались в капли пота. Аурелио надвинул шляпу на глаза, но с палубы не уходил; плечи его приобрели еще более темный оттенок бронзы. Кажется, и навес не спасал от горячих лучей. В тот момент я подумал, что выше в горах сейчас прохладнее из-за сосен, густо растущих на склонах, холодных горных рек и озер, милосердного ветра. Подумал, что Аурелио понравится гулять по каменистым тропам и нашим извилистым мостовым, петляющим лабиринтами вверх и вниз, отдыхать в прохладе хвои и буков, есть свежий сыр и пасту с самым вкусным песто, что делали мои родители, познакомиться с шерстяными обитателями нашей деревни, а особенно с Ромашкой, старой и белой, как моя яхта. Если он поедет со мной совсем ненадолго, чтобы отдохнуть от прибрежной жары, а я ради этого в кои-то веки устрою себе маленький отпуск на несколько дней, — наверняка ничего страшного не случится. Аурелио будет любопытно: сам он родом из рыбацкой семьи, и морем его не удивишь, а в горах он наверняка обнаружит что-нибудь новое и интересное для себя. Я покажу ему места, в которых родился и вырос, старую каменную церковь, где проходят все местные события, и высокую колокольню, куда нам разрешат забраться и с которой открывается живописный вид на окрестности и на самую высокую вершину. Вероятно, это маленькое путешествие порадует его. Вероятно, он получит еще одну возможность убедиться в моих неозвученных чувствах. А если и нет — пусть ему просто будет хорошо. Клянусь, я бы предложил ему поехать. Я уже знал, какими словами опишу свою родину и то, что Аурелио там увидит, и выбрал самые красивые фотографии из своей телефонной галереи, что у меня остались с прошлого визита. И я был почти уверен, что он согласится. Если бы в тот день, что я решился озвучить свое приглашение, у него уже не было других планов. — Франческо, — он сидел на палубе и смотрел на закатное солнце у линии горизонта, — я уезжаю на днях. Это «уезжаю на днях» могло означать что угодно: куда угодно и насколько угодно. Например, на выходные. Но сердце все равно падало за горизонт вместе с закатом. — Винченте едет в Америку по делам, заодно планирует совершить путешествие для души. Меня он берет с собой, — пояснил Аурелио, — сначала мы отправимся на его виллу в Калифорнии, а потом будем ездить по городам, побережью и национальным паркам. Франческо, ты был когда-нибудь в Штатах? Нет, не был. Я и в пределах Европы мало где бывал — все больше в своей области, еще чаще — в своей провинции и на своем море. — Я тоже, — уголки его губ слегка приподнялись; он по-прежнему не глядел на меня. — Это будет мое первое путешествие в такую даль. — Надолго? — только и спросил я. — Примерно на месяц, — он пожал плечами, — зависит от реализации его планов на месте. Кивнув, я умолк вместе с ним. Наши портовые городки совсем крохотные по сравнению с Лос-Анджелесом, его нескромными авеню, просторными набережными и океаническими пляжами. Голливуд — самое место для миллионеров и их прекрасных спутников. Огромные национальные парки с их лесами, горами, флорой, фауной, пейзажным разнообразием — не чета горным деревенькам на границе областей. Долгое путешествие по другому континенту, новые впечатления, красивые люди, роскошные виллы, отели, машины и яхты, полезные знакомства, широко открытые глаза, с любознательной жадностью юности впитывающие всё, что перед ними… Я пожелал ему доброго пути, нежно поцеловав на прощание. Очередной закат разливался золотом на горизонте. Я распрощался с туристами и — хотя Аурелио был за тысячи и тысячи километров от нашего причала и нас разделяли океан и континент, — завершил свой рабочий день. Когда я отчаливал от берега, мне по привычке казалось, что вот-вот на причале появится стройный силуэт и поспешит ко мне, и мы, выйдя в море, будем целоваться на палубе, ловить ветер, искать подходящую бухту, плавать вокруг «Ромашки», а потом считать созвездия и вести долгие разговоры до тех пор, пока луна не побледнеет в небе. Но на яхте я был один. Держа курс на запад, я провожал солнце и мысленно велел ему передавать привет Аурелио: через девять часов он увидит похожий закат на берегу Тихого океана и, быть может, подумает обо мне. А лучи уходящего дня ласково прошепчут ему: «Я люблю тебя, Аурелио, мое золото».