Сборная Солянка One-Batman's-Love

      Тормоза вопили отчаянно. Во весь широко раскрытый рот. Костяшки пальцев мужчины побелели от напряжения, а пластиковая спинка кресла в диспетчерской хрустнула, как вафля. Брюс знал, чем на такой скорости грозит экстренное торможение при помощи пульта дистанционного управления. Не хотелось бы хвастаться, но у него был такой ото всех тачек.              Мужчина разжал кулак, выпуская пластиковую крошку на волю, зато ловя укоризненный взгляд охранника. Который вот вообще не имеет на укор права, потому что именно в его обязанности входит предотвращение подобных ситуаций.              Ламборджини заложила крутой вираж, сминая бока о бетонный куб, служивший тут до безумных гонок «миссис Уэйн» частью дорожной разметки для тренировок стритрейсеров. Сегодня ночной полигон принадлежал ей одной.              Искры посыпались из-под днища, прожигая каскадом ожоги на нервной системе Уэйна, когда машина пробуксовала на рельефном участке дороги. Девушка за рулем на мгновение проявилась, как фантом на моментальном снимке. Показавшись настоящим призраком, тут же снова растаяла в полыхающем мраке трассы.              Уэйн молчал. А что тут можно было сказать? Все, что мог, мужчина высказал в немногословной, но емкой тираде еще полчаса назад, накидывая пальто на пижаму и поминутно чертыхаясь в трубку. На полигон он приехал в одном тапочке и одном ботинке.              Бампер описал живописную дугу, прежде чем сложиться гармошкой от удара в стену. Суперкар, расписанный в стиле граффити, хрипло вскрикнул на повороте, заскрежетал и рвано затормозил, буквально пропилив добрый кусок грунтовки на обочине. Тело машины летело в объятья сосен, лениво раскинувших лапы, не подозревающих о скорой кончине.              Уэйн не моргал.              В этот момент ему не хотелось даже дышать, но тело, выполняя свою функцию, жило в автоматическом режиме, заменившем Брюсу заботу о себе самое.              Он не мог слышать из рубки скрежета, с которым обычно сминают крекер в полиэтиленовом пакете и дверцы суперкаров, ободравших каждый бетонный и не бетонный столб в радиусе десяти километров. И грохота собственного сердца он не слышал, когда внезапно осознал, что все закончилось.              …Oh, the misery…              Чем быстрее земля колотила в его подошвы, тем отчетливее проступали звуки мелодии сквозь плотную ватную пелену, шапкой окружившую голову. В уши будто кто-то воды налил и бультыхал там, в крови, ножками — беспрестанно.              Дверца открылась. Отвалилась. Со скрипом и грохотом осела в пыль. Песок забивался в уголки губ и глаз, царапая слизистые наждачкой. Внезапно стало трудно дышать. Брюс протолкнул сквозь себя этот комок ужаса — словно проглотил сырого морского ежа.              Ему хотелось, отчаянно хотелось, выволочь ее за косы из салона автомобиля, более напоминающего сейчас раздавленную колесом автобуса банку из-под пепси, встряхнуть хорошенько за плечи и наорать так, чтобы у него село горло, а она еще несколько дней не слышала ничего, кроме оглушающей тишины. Как под куполом колокола, когда по нему саданули снаружи боеголовкой.              … I swear …              Испуг мечущейся паникой — огнем полого фонаря — отразился в немых (немеющих) глазах будущей жертвы. Кошка открыла рот, чтобы, очевидно, сказать какую-нибудь извиняющую ерунду. Глупость. Но, пристально всмотревшись в лицо стоящего в раскуроченной раме дверцы мужчины, неопавданно шустро развернулась и попыталась дать деру в обратном направлении — Уэйн каким-то чудом успел предугадать этот маневр и в один прыжок, проехавшись поясницей по тлеющему капоту, оказался по другую сторону машины почти так же быстро, как и его «жена».              Почти.              Потому что нагнать ее получилось только на границе песка и леса. И то, потому что она выписывала восьмерки, цепляясь кедами о собственные ноги. Казалось, они совсем не слушаются хозяйку.              На чудовищно краткое мгновение Брюсу показалось, что это верный признак травмы позвоночника, чего нельзя было отрицать до приезда в госпиталь. Но, благо, мужчина успел вспомнить и про обычное головокружение. Недаром он наблюдал за тем, как его милая благоверная выписывает бочки и мертвые петли на обыкновенной машине, вообразив, что Ламборгини теперь выпускают Боинги.              Он успел заключить хрупкое девичье тельце в объятия как раз за секунду до того, как Эл едва не поцеловалась с отбойником на дне прикорнувшего во мраке оврага. Она только тоненько взвизгнула и зажала ладонью рот, недвусмысленно намекая, что лучше бы Уйну ее отпустить — и поживее. Но мужчина более не намеревался повторять пройденных ошибок, а посему только аккуратнее прижал ее к себе. Медленно, но уверенно; стараясь не усугублять сложившуюся ситуацию.              — Ну чем ты думала, — вместо многословных и малоцензурных укоров пробормотал он ей в волосы. Пахли они, к слову, бензином и горелой резиной. — Я не стану слушать твоих возражений, Лерa, ты едешь в госпиталь. Сейчас же.              — Прости за машину, — еле внятно, вместо ответа прошептала девушка белой пижамной рубашке, натянувшейся в области уэйновской груди, когда он крепче обнял «жену».              — Да черт с ней. — Брюс поднял на руки беглую угонщицу. Так как «скорые» обычно руководствовались правилом «пока пациент в состоянии сам набрать 911, приезжать нет смысла», мужчина лично доставил Валерию в больницу. Хорошо хоть там не пришлось долго объяснять кто он и что им нужно. В госпитале имени Томаса Уэйна, спонсируемом из фонда Уэйна, где наблюдалась добрая половина директоров Уэйн Энтерпрайзис, врачи позволяли себе исключительно профессионализм и учтивость, если только второе не шло вразрез первому.              И все то время, пока девушка отсыпалась или ловила вертолеты в персональной палате, а Брюс скитался, как неприкаянный призрак, по коридорам и кабинетам, моложавый угрюмый хирург со строгим лбом изучал напросвет рентгеновские снимки пациентки и вздыхал. Он мог бы мысленно читать речитатив вроде «и что этим толстосумам на попе ровно не сидится, с жиру все они бесятся, а ты лечи их по законным выходным», если бы он сам не был человеком с очень внушительным банковским счетом, пополняемым как раз таки благодаря людям вроде «мистера Уэйна и его первой официальной подружки».              — Ну, что я могу сказать, мистер Уэйн. Перелома однозначно нет. Все кости целы, хотя видел я машинку. — Дальше шло длинное научное объяснение, из которого Брюс понял то, что «девушка просто укачалась, жизненно важные органы не задеты». И то, что голос у этого врача не имеет выразительных интонаций. Он равнодушный, хотя сам доктор — хороший. Потому что с Лерой все в порядке. Она может идти домой как только действие коктейля успокоительных закончится. Впрочем, если Брюс сильно хочет, а он хочет, то может забирать свою зазнобу хоть сейчас, когда проспится так даже будет лучше — очнуться сразу в домашней обстановке. Всегда за дополнительную плату можно пригласить в поместье фельдшера, пускай присмотрит за пострадавшей.              — А еще лучше, найдите ей психолога хорошего, — напоследок напутствовал доктор, сочувственно похлопав Уэйна по плечу. И пробормотал что-то о том, что в таком молодом возрасте рано становиться вдовцом и садиться в тюрьму за убийство. Но Брюс уже не вслушивался в это почти отцовье брюзжание.              Он поспешил в персональную палату с белым потолком, высокими стенами, мягким полом — и Лерой.              Она мирно спала, скрутив подушку в бараний рог под ухом. В вип-палате была даже не одна подушка на койку, как в остальных, но Брюс об этом сейчас и не думал. Он был готов поскорее забрать свое сокровище в родные пенаты и обложить хоть всеми перинками мира, пока будет искать подходящие седативные. В первую очередь — себе. Ранняя седина еще не пробивалась на висках, но мужчина чувствовал, что до этого недалеко.              На кровати завозились. Спираль подушки плавно раскрутилась и приняла первоначальную форму. Девушка потянулась под одеялом с болезненным зевком.              — Где я спрашивать не имеет смысла, — констатировала она. — Что ж…              — Что ж, — Брюс быстро перехватил инициативу, пока Валерия не начала. — Почему ты делаешь это снова?              По правде сказать, выяснять сейчас ничего не хотелось. Но когда ему было позволено следовать за собственными желаниями?              — Делаю что? — она невинно похлопала глазами, замерев в неудобной позе.              — Вредишь себе. Вчера ты не просто украла машину из моего личного гаража — бог бы с ней! — ты едва не угробила себя. Ради чего, Лера? Ради чего? Что ты хочешь этим сказать мне?              Брюс чувствовал, что должен сказать что-то еще, но слова не шли на ум. Молчание становилось тягостным. Девушка явно не собиралась откровенничать.              — Ладно. Не хочешь отвечать на этот вопрос, ответь на другой.              По тяжкому вздоху Брюс понял, что и на это рассчитывать не стоит, но все-таки попытал счастья.              — Когда машина остановилась… когда я подошел к тебе… У тебя было такое лицо, словно ты…              — Испугалась, — внезапно и тихо продолжила за него она. — Да, я испугалась тебя и того, что ты можешь сделать, увидев, во что я превратила твою любимейшую тачку, милый. Думала, ты меня убьешь нахрен. — Она хрипло рассмеялась, осеклась. Замолчала.              Брюс потрясенно покачал головой.              — Ты не шутишь.              — Нет.              Он обнял голову руками, разворошив волосы, как осиное гнездо, вопящее кучей болезненных мертвых мыслей, вонзающих одно и то же жало в плоть на подкорке.              Мужчина стоял на коленях перед больничной кроватью, так он чувствовал себя максимально близко к Валерии и мир не грозил накрениться, обеспечив свидание полом. Теперь же он сел рядом с ней на матрац. Материал прогнулся под его весом. Брюс не спал трое суток: проблемы с траст-фондом, ссора с Лерой, внеплановый звонок с полигона, куда она прикатила на угнанной тачке.       — I`vе never been safe. I swear.       Она протянула руку, почти коснувшись волос мужа.       Он сделал вид, что не заметил этого, хотя все внутри перевернулось от бесплотного предвкушения прикосновения. Но призрак убрал руку до того, как бледные и холодные пальцы совершили бы непоправимое.              — Я сделаю все, — проговорил он сквозь свои пальцы, закрывая лицо от назойливого бренного мира, — чтобы исправить это.              — Я знаю, — серьезно ответила девушка, сидящая в той же лодке больничной кровати, что и он. — Но этого никогда не будет достаточно, — обрушила она, проваливаясь в новую беспокойную химическую дрему, оставляя Брюса один на один с его и с ее проблемами. И с этими словами.              Мужчина только натянул повыше одеяло на девичью фигурку, и улыбнулся отражению бледного рассвета в окне.              — Spare the sympathy, mon amour, spare the sympathy...