Сборная Солянка One-Batman's-Love

      Вода была холодной и слегка отдавала ржавчиной. Или кровью. Валерия ожесточенно принялась промокать лицо махровым пушистым полотенцем. До этого — белым. Если бы усталость была наркотиком… она была бы очень невостребованным наркотиком. А Лера была бы конченной наркошей.              Ее самолет только что прочертил взлетную полосу своими шасси, подобрал ноги и, в отличие от нее, улегся отдыхать в ангаре. Она тоже хотела только лечь, подогнуть колени к груди и не просыпаться суток двое или трое. Лишь бы не заниматься делами насущными.              Снежинки летели, игнорируя май, оседали на меховой оторочке капюшона и волосах — шапочку она запихнула в задний карман сумки. Хотелось свободы. Хотя бы в этом. Хотя бы здесь. Хотя бы сейчас.              Плюс восемь.              Брюс должен был ее встречать, но не учел того, что рейс перенесли на несколько часов, и она прилетела гораздо раньше, чем планировалось.              И это дико бесило. Не мог все продумать до мелочей, что ли.              Меньше всего сейчас хотелось два часа ждать такси с неудобными сидениями, от которых ноющая поясница разрыдается со всхлипами; трястись в чужой стылой машине еще полдня по заледеневшим и закупоренным сосудам дорог; волочить за собой два чемодана с забитыми снежной кашей колесиками, отчего придется останавливаться каждые два шага, предотвращая очередной занос. Она уже была готова распсиховаться. И поэтому не смотрела ни под ноги, ни по сторонам, обреченно опустив голову, чтобы ветер не леденил проступающие пленкой слезы на глазах. Говорят, от этого можно подхватить какую-то болячку. До стоянки оставалось всего ничего, когда ее радостно окликнули.              В голосе мужчины было столько неприкрытой детской радости, граничащей с восторгом, теплом, оправдавшимся ожиданием из лучших ожиданий — почти невероятных, что она даже остановилась. Хотя не было никаких гарантий, что звали именно ее. Мало ли на свете женщин с греческим именем на краю Северной Америки?              — Лера!!!              Нет, топот ног все-таки приближался.              — Это ты?              — Я, я, — бормочет она, не поднимая головы, потому что на этот раз не хочет показать улыбку. Девушка безуспешно пытается расслабить лицо. Ей холодно и так хочется, чтобы этот большой теплый мужчина обнял ее. На улице февралил май, на душе скребли кошки, сворачиваясь клубками. Она хотела бы уколоться о его щетину, чтобы почувствовать боль не только внутри, и чтобы о щеку потерся не только саднящий снег, летящий вникуда.              Медленно разворачивается на зов как раз в тот момент, когда мужчина оказывается рядом. Брюс Уэйн собственной персоной.              Он явно хочет задать вопрос «почему не позвонила», но прикусывает язык. Она никогда не звонит. Во всяком случае, не ему. В такси, в доставку, незнакомым людям — по приколу. Но только не ему. И сердце Брюса на мгновение леденеет от этого осознания. Но улыбка остается на лице, потому что он слишком рад ее видеть. Девушка хмурится, кусает щеку изнутри, кажется, что она пытается сдержать смех, но глаза у нее влажные и покрасневшие.              Пока Брюс заставляет ее побыстрее занять пассажирское сидение в авто и загружает вещи в багажник, она напряженно молчит, всматриваясь в снег сквозь незатонированное стекло. Весна выдалась аномально холодной и неясной. Солнце выглядывало из-за края тучи один единственный раз, только для того, чтобы оценить проделанную осадками работу.              — У тебя кровь? — возвращает ее в реальность все тот же влекущий голос.              — А, да, — Лера машинально прикасается к переносице, — видимо, давление поднялось из-за двух перелетов подряд. Да еще погода эта… — она проводит пальцами по стеклу, недовольно отмечая: чистое. Иногда ее заноза в заднице слишком чистоплотная, чтобы позволить себе ездить на замызганном авто. Даже по этим дорогам.              — Только перед твоим прилетом вымыл, — оправдывается он, — знал, что ты оценишь.              Тон по-настоящему виноватый, но губы все равно волнует улыбка. Почти смущенная, но такая лучистая, что хочется стереть ее… своими пальцами. Поэтому Лера сжимает сильнее кулачок и напряженно кивает в ответ. Кажется, она скучала по этому авто.              — Перед прилетом..? Ты знал, выходит?              — А ты не хотела?              Она только мотает головой в ответ и прижимается раскаленным виском к окну. Снег гладит ее по голове через стекло.              Дома он заставляет выпить девушку какие-то таблетки от головы и отправляет спать, а она греет ладони между колен в надежде на то, что утром все вернется на круги своя и это тянущее чувство внизу живота пройдет. Но просыпается уже к вечеру, и этого времени явно не достаточно, чтобы забыть грустнеющую улыбку Брюса, отражение которой она ловит в стекле после «ты не хотела».              Хотела, еще как хотела. Вместо тесного такси, пропахшего запахом жареных крылышек и пива — уютный салон с внимательным водителем. Вместо колючего алчного взгляда — протянутая рука без перчатки, чтобы ей было теплее. У него действительно восхитительные руки с широкими плоскими ладонями. Мягкие, добрые руки.              Девушка переворачивается на другой бок, но ощущение голода все равно терзает ее. Она собирается заказать пиццу с ананасами и сливочным соусом, и чтобы много-много микрозелени. И думает, как бы незаметно прокрасться мимо Брюса к двери, когда принесут заказ. Непонятно отчего, но встречаться с мужчиной не хочется. Чувство вины разъедает горло, будто вместо вина она сделала глоток уксуса. Но почему же все так… неправильно?              Одеяло явно не из этой комнаты. Он что, увидел, как она уснула не раздеваясь, и притащил ей другое — лишь бы угодить? Чертов Брюс Уэйн, и что ему на самом деле нужно?              Вместо того, чтобы нашарить в полумраке телефон и сделать желанный заказ, она укрывается с головой, собираясь отречься от всего этого мира, утонуть в волнах согревающей ткани.              И нет, совсем не потому, что она так пахнет Ним, и так напоминает ЕГО объятия. Словно крепкие сильные руки вокруг. С чего бы он заботился о ней? Лера сминает свои сомнения, рвение узнать правду, головную боль, как обертку от пачки сигарет и поджигает все это, наблюдая, как перед мысленным взором корчатся в огне ее целлофановые чувства.              Сегодня этого слишком много.              Она выпивает еще пару таблеток, запивает водой. Но сон не идет.              Как он? Где он? Дома или на очередной деловой встрече? С партнерами по бизнесу ли? Или не только?              В позвоночнике словно крутится зазубренная иголка. Все мысли болят, как будто их только достали из черного ящика, где они — живые и бесправные — лежали туго свернутыми змейками, не имя возможности шевелиться, дышать, кусаться, а теперь все разом набросились на изголодавшую цель.              Нет никакой возможности уснуть, поэтому она выбирается из западни, названной постелью, до того, как черный ящик захлопнется, и Лера окажется погребена вместе с мыслями один на один в беспробудной пьяной темноте. Холодная, остывшая ко всему.              Отбрасывает ногами мятую ткань. Ступни мокрые и ледяные. Брюс внизу — какое облегчение. Она видит его, выходя из комнаты, перегибаясь через перила. Он сосредоточенно хмурит лоб, разложив на коленях какие-то бумаги. Хочется подойти и лечь прямо сверху на них. Или не хочется?              Можно просто обнять со спины. Прижаться губами к затылку. И пусть гадает — что ею двигало?              Не шкурный интерес, явно. Что с него взять — усмешка, — с чертового плэй-боя, миллиардера и просто обаятельного человека? Поиграет и бросит. Он ей даже не нравится! Разве что, возможно, его руки.              А еще эта чертова улыбка.              Почему она гаснет, когда он слышит, что не интересен Эл?              И эти волосы… Они такие мягкие, хотя с виду кажутся сплошными завитками проволоки. Она прикасалась к ним аж два раза! Два незабываемых раза. Он что, какой-то гель использует? Или от природы такой лохматый. Как пес. Верный старый пес. Только руки не лижет. Аж противно.              И так влажно… между бедер влажно — и совсем не от того, что она только что представляла го поцелуи. Губы, язык. Пальцы на талии, сминающие футболку.              Такие — тоже теплые.              Длинные, нежные, упруги.              Она его определенно не хочет. Так еще точно никого не хотела.              Это же смешно — богач и воровка. Даже звучит как название дешевого бульварного романа.              В реальности Брюс хмурится, перелистывая страницы какого-то дела. Наверно, очередной финансовый отчет. Неутешительный. Беспощадный. Интересно, у нее вышло бы его утешить? Что бы он сделал, спустись она сейчас прямо туда? Ему бы стало легче?              На этот раз Брюс вздрагивает от звука девичьего голоса.              Он уже битых полчаса читал один злосчастный абзац какого-то нелепого отчета бухгалтерии. Глаза бегали по строчкам, не улавливая смысл. Мужчина пытался сосредоточиться на чем-то одном, но получалось плохо.              Перед глазами стояла картина того, как недовольная Лера, поджав губы, садится в автомобиль, как кривится на его попытку завязать беседу. Не хочет принимать руку. Будто ей тяжело рядом. Будто он ей чужой человек.              А разве не так?              Брюс хмурится сильнее. Он все делает с усердием. Ответственно подходит даже к созданию морщин у своего лба.              Он не понимает, в чем провинился перед ней. Хотелось бы вывести на разговор, спросить напрямую. Но когда это она отвечала на подобные вопросы. Только снова начнет дуться и избегать его общества. А Брюс так устал от этого. Нет, он, конечно, не привязан к воровке-рецидивистке. Но без нее и правда так тоскливо. Так одиноко. Неправильно.              Она не то чтобы красивая, но отчего же тогда перехватывает дыхание, когда он видит ее? Когда она замирает с недовольно-испуганным выражением лица? Когда ее черты становятся строгими и серьезными? И когда она заливисто смеется, хотя это случается значительно реже?              Отчего так не хочется, чтобы она уходила, снимала номер в отеле, жила с чужими людьми?              Он ведь тоже ей чужой.              Тогда почему от этого так больно?              — Уэйн?              Ее вопросительная интонация выхватывает мужчину из наркотического трипа разрозненных мыслей. Хоть они и объединены общим знаменателем.              — Да?              — Проблемы?              Она кивает на пустяковый документ.              — Это? А, это — нет. Все нормально. Как ты?              Девушка неуверенно поводит плечами, будто от холода, и Брюсу это не нравится. Поэтому он быстро откапывает под грудой макулатуры плед и устраняет данное недоразумение. Лера настолько обескуражена, что даже не протестует. А мужчина, воспользовавшись заминкой, успевает сгонять на кухню и вернуться с горячим чаем — девушка даже пикнуть не успевает, когда обнаруживает себя сидящей прямо сверху на измявшихся под ее весом бумажках с непонятными числовыми значениями. На колене чашка, на столике — круассан с какао. Рядом — Брюс.              — Подумал, что тебе не желательно мерзнуть, — привычно оправдывается он. — Ты ведь мне нужна на следующей неделе.              Да. И дело, конечно, только в этом.              Она грустно улыбается в ответ, видимо, читая мысли мужчины.              — Понимаю, никому не нужны сопливые сотрудницы.              — Ты нужна мне любой, — говорит он внезапно.              И в том, что чай проливается прямо на плед, и на бумаги, и, конечно, на колени, существует только его вина. Но Брюс даже не против. Потому что ошарашенный взгляд воровки с греческим именем, вернувшейся ради него в майскую зиму, того стоит. У нее теплые и мягкие колени. Их приятно вытирать. А еще приятней — положить голову сверху.              Но это они проверят как-нибудь в другой раз.