Don't give up Sinderella

Для Джонни не существовало психических заболеваний. Может, только что-то совсем очевидное, вроде шизофрении. Все эти депрессии, посттравматические расстройства — чепуха. Это просто слабость духа, а он этим никогда не страдал. Пока не поступил в университет. До конца школы отец бил его, всё ещё веря, что так можно изменить ориентацию, а не отношения сына к нему. Джонни тоже верил. Джей — ошибка, которую он исправит. А то, что он с обидным для матери рвением убегает из дома, едва подвернулся случай — дали общежитие — это просто жажда новой жизни. Той, в которой он станет идеальным сыном. Им можно было гордиться: престижный вуз с огромной конкуренцией, и он поступил в него, как могло показаться со стороны, не прикладывая никаких усилий. Но усилия были. Он действительно всегда был усидчивым и одарённым — именно таким, как о нём говорили за семейным столом. Был и остался. А ориентация… Нет-нет, она тут вообще не имеет никакого значения. Теперь Джонни был даже благодарен Джею за то, что у них не сложилось: только так Джонни сможет исправить свою ошибку, ведь между ними ничего не было, даже никакого признания. Вот если бы они поцеловались или, не дай боже, переспали — тогда отрицать себя было бы сложнее, а пока не случилось ничего неотвратимого. Просто помешательство. Правда, сколько бы Джонни не смотрел на женские тела, сколько бы ни пытался возбудить себя порно с девушками, плоть не реагировала. Но это всё временно, оно непременно пройдёт. Если отец в это верил — так и есть. Всё свободное время Джонни посвящал учёбе, не замечая, как психика, которую он насильно ограничивал от всего — не только от неправильных гомосексуальных наклонностей, но и от банального отдыха, — рушится, превращая когда-то улыбчивого и весёлого подростка в угрюмого и необщительного юношу. Даже отвечая на занятиях, Джонни старался быть кратким. Он мог бы порассуждать, выдвинуть какие-нибудь теории или рассказать про статьи, которые читал, чтобы занять себя, но тогда пришлось бы много говорить, а этого он избегал. Приходя после учёбы в общежитие, Джонни никогда не общался со своим соседом. Да и тот, сделав пару попыток его разговорить, больше не пытался подружиться. Они оба делали вид, что другого не существует. И хорошо. Наверное. Джонни убеждал себя, что хорошо, только вставать с каждым днём становилось всё сложнее. И тогда, словно кто-то стремился его добить, в жизни Джонни появился Чарли Браун. Они встречали невыносимые четыре раза в неделю — на совместных парах своих групп. На общих парах курса Чарли часто садился позади. Джонни заметил это по лёгкому аромату кондиционера для белья, который как будто преследовал его, но мысль о том, чтобы познакомиться, так напугала, что Карр, следуя методам отца, с нездоровой жестокостью бил себя. Конечно, не так, как отец — он как минимум не дотягивался до спины, — но руки и ноги ныли от ударов, напоминая, что никаких чувств к Чарли у него нет и не может быть, ведь он всегда был гордостью своей семьи, он не имеет права влюбиться в парня снова. Несчастный Джонни, почувствовав влечение — и души, и тела, — с такой ненавистью осуждал себя, что у него на несколько дней поднялась температура. Джонни считал её спасительной, ведь она даровала ему забытье, в котором не было осуждения отца, не было собственных упрёков. Правда, был Чарли, но на это Джонни было пока плевать. Но к пятнице ему стало лучше, и он снова пошёл в университет. Там снова был Чарли, а Джонни снова убеждал себя, что никаких чувств у него нет, ведь только такой вариант был правильным. Существование превратилось для Джонни в ад. Ежедневная борьба с собой выматывала сильнее любой самой сложной работы. Он не запоминал лекции, перестал выполнять домашние задания — просто был не в состоянии, — начал опаздывать и терялся во времени суток. И тогда в жизни Джонни появился лучик надежды — Эми. На общих лекциях она часто садилась рядом, но не пыталась заговорить, и только когда пропасть была прямо перед Джонни, задумавшемся о том, чтобы прекратить свои страдания способом, о котором не принято говорить вслух, она, видимо, уловив, что он нуждается в помощи, стала настойчиво пытаться его расшевелить. Джонни не мог сказать, сколько времени ей на это понадобилось — он просто не замечал её, — но он услышал терпеливый голос ближе к сессии. Он объяснял, что ему нужно написать, чтобы его допустили до зачётов и экзаменов. — Ну же, гордость первого курса, соберись! Тебя так хвалили за то, как быстро ты всё схватываешь, а теперь ты рискуешь вылететь! Пустой взгляд стал осмысленным, и Джонни посмотрел на Эмили. — Что?.. — переспросил Джонни. Эми мученически вздохнула. — Надеюсь, ты разберёшь мои каракули, потому что повторять я не буду, — заявила она, отдавая ему листок. — Но, — сжалилась она, — если что-то не поймёшь, можешь звонить. Только не ночью. И не рано утром, я сова. — Почему? — Джонни пробежался взглядом по листку и даже смог понять, что от него требуется. — Почему что? Сова? Ну… Кто ж знает. Такая вот выросла. — Почему ты помогаешь мне, — пояснил Джонни. Со всеми он познакомился в первый же день, когда им выдали зачётки, но дружить ни с кем не начал. Как, кажется, и Эми. — Люблю заниматься благотворительностью. Но не за просто так, — она приблизилась к нему. — Расскажешь, что случилось? У группы столько версий. Пока побеждает та, в которой ты смертельно болен. Тебя можно вылечить? Джонни нервно усмехнулся. Отцу понравилась бы такая формулировка. — Я буду в порядке, спасибо. Наверное, Эми хотела возмутиться и потребовать подробностей, но поняв, что разговор не из приятных, промолчала. Придя в себя, Джонни занялся усиленной подготовкой к сессии. Теперь он не спал не из-за душевных мук, а из-за страха вылететь. Организм истрепался за эти две недели, но на фоне нескольких месяцев, которыми Джонни изводил себя до этого, было почти терпимо. Тем более теперь у Джонни появился друг. Ему стало легче просто от осознания, что кому-то интересны его истории. А ещё от историй Эми, которая покорила его гомосексуальное сердце своей колкой открытостью. Приехав домой на каникулы, первые дни Джонни отсыпался, как после беспощадной болезни, едва не стоившей ему жизни. Мать пару раз пыталась с ним поговорить, но он отвечал неохотно и почти всё время спал. Ему снились путешествия, нереальные химические реакции, вроде взаимодействия кофе и шоколада, которые, соприкасаясь, вызывали фиолетовый фонтан, а ещё Чарли. Но даже во сне Джонни не позволял себе задержаться на нём взглядом дольше, чем на пару секунд. Проснувшись неделю спустя, Джонни чувствовал себя отдохнувшим, все ещё несчастным, но он, как и обещал Эми, которая периодически с ним списывалась, был в порядке. Почти. Оставалось лишь смириться с тем, что Чарли ему нравится. Не замечательная Эми, которая непременно порадовала бы родителей, а именно Чарли. И Джонни ничего не может с этим сделать, ничего. Лишь бы только отец не узнал, что его воспитание не помогло, лишь бы он не стал бить его снова. Первый разговор с мистером Карром случился тем же вечером. Очевидно, и он следил за состоянием сына, но Джонни боялся, что не из-за заботы о нём. — Что-то случилось? — спросил он, придя в комнату, в которой Джонни читал. Теперь просто для себя, ведь с сессией он справился. Джонни напряжённо молчал. Он и сам не до конца понимал, что именно так подкосило его. Но догадывался, что это связано с отцом, Джеем, ориентацией и Чарли. Что сказать, чтобы не разозлить? — Всё в порядке. Мистер Карр нахмурился. — Познакомился с кем-нибудь? — С другом? — уточнил Джонни, предчувствуя катастрофу. — Не только, — ответил мистер Карр, отводя взгляд. Он не выглядел злым, как бывало во времена, когда он бил сына, но Джонни всё равно чувствовал опасность. Он просто стал бояться отца. — У меня есть подруга, — попытался оправдаться Джонни. — Эмили Фостер. Она очень здорово рисует. А учится так себе. Но она очень хорошая, помогает мне. И я ей тоже немного. — Она тебе нравится? — с надеждой спросил мистер Карр. Джонни ощутил настолько всеобъемлющий ужас, что сознание на несколько мгновений выключилось. Он скажет правду, отец снова будет его бить. Может, соврать? Так будет проще, так будет правильнее. Наверное. — Папа, прости, но я… — Джонни тяжело сглотнул и грубо протёр глаза, в которых уже появились слёзы беспомощности, отчаяния и страха. — Ты можешь сколько угодно бить меня, но я ничего не могу сделать. Я пытался, я тоже бил себя, морил голодом, я наказывал себя даже за мысли… — Джонни прервался, пытаясь сдержать уже не просто слёзы, а истерические рыдания, но несколько секунд спустя продолжил. — Но я ведь… Я не стал хуже от того, кто мне нравится. Я всё тот же ребёнок, которым ты гордился, когда я выигрывал олимпиады, я тот же твой малыш Джонни, который «плавает быстрее рыб», который уважает и любит тебя. Пойми, что я не виноват… Я не хотел… Если бы я мог это изменить, клянусь — я бы изменил, чтобы не расстраивать тебя. Закрыв лицо руками, Джонни заплакал. Стараясь быть тихим, давился слезами, чувствуя, как силы снова покидают его. Кровать вдруг скрипнула, и он, заплакав громче, закрыл руками голову. Надо было соврать. Но удара не последовало. Мистер Карр сел ближе и погладил его по плечу. Сначала один раз, а потом методично принялся гладить, успокаивая. Джонни робко открыл один глаз и приподнял голову. Может, отец ждёт, чтобы он открыл лицо и он мог дать ему пощёчину? Но мистер Карр больше не был похож на того человека, который бил Джонни, оставляя его на холодном полу подвала. — Прости меня. Я не должен был… Прости за всё. Я постараюсь искупить свою вину перед тобой, — с сожалением сказал он, и Джонни обнимая его, заплакал ещё отчаяннее. Но больше некогда заботливая рука не наказывала его. Постепенно отношения стали приходить в норму. Как ни странно, Джонни не ненавидел отца за то, что он делал. Он понимал, чем была вызвана его жестокость и прощал ему всё за то, что теперь он действительно очень старался снова стать его другом, как было до истории с Джеем, когда они абсолютно перестали общаться. Мистер Карр рассказывал о работе на текстильной фабрике, на которой, как и прежде, случались курьёзы, Джонни делился впечатлениями от учёбы, умалчивая о неделях самобичевания. Наверняка отец и так о них догадался. Они просто старались избегать того, что может разрушить их пока хрупкую дружбу, но накануне возвращения Джонни в университетское общежитие Мистер Карр набрался храбрости. — Так ты… встретил кого-нибудь особенного? Они, как обычно, были в комнате Джонни и просто беседовали. Джонни улыбнулся, как улыбаются подростки, видя, что их старики пытаюсь разобраться в современных веяниях. — Действительно хочешь говорить со мной об этом? Мистер Карр глубоко вздохнул. Очевидно, внуков он не дождётся. — Думаю, стоит, — он кашлянул. — Я не могу тебя понять, не могу дать никаких советов и так далее, но мне важно знать, что тебя тревожит, что вдохновляет. На этот раз улыбка Джонни получилась ласковой. Снова захотелось плакать, но на этот раз от облегчения и неожиданной радости, ведь он не рассчитывал, что отец когда-нибудь его поймёт и готовился бороться и с ним, и с собой до конца жизни. — Ну… — Джонни, никогда ни с кем не делившийся своими симпатиями, смущённо посмотрел в сторону. — Есть один человек… — он глянул на сосредоточенного отца, внимающего всему так, словно сын рассказывает ему об устройстве космических ракет. — Я знаю его имя, но мы не знакомы. Он тоже первокурсник и… Похоже, мне толком нечего рассказать. Просто он мне… — сердце испуганно ёкнуло от того, что он собирался сказать дальше. Хоть они всё и прояснили, у Джонни срабатывал запрещающий рефлекс. Но отец действительно прикладывал все усилия, чтобы вернуть доверие сына. — Ну-ну? — подбодрил он. — Нравится? — Вроде того, — кивнул Джонни, пытаясь уловить на лице отца неприятие. Его не было, либо мистер Карр его очень убедительно скрывал. — Но это так, глупости, я не буду ничего делать, — он опустил глаза. — Почему? Джонни поднял взгляд. — Я даже не думал о том, чтобы с ним заговорить. Ну нравится — и ладно. Зачем что-то делать? — Ох, знаешь, если бы я размышлял так же, тебя бы не было, — хмыкнул мистер Карр. Джонни невольно посмеялся. — Но тут другая ситуация. От того, что я с кем-то заговорю, не появится детей. Зато могут появиться проблемы, если он… если ему это не интересно. — Не попробуешь — не узнаешь, — заявил мистер Карр. Джонни недоверчиво сощурился. — Предлагаешь мне проявить инициативу? — Почему нет? Если он окажется не заинтересован — его же проблемы. Отказываться от самого замечательного парня на планете! Идиот, значит — и зачем он тебе такой. Теперь Джонни расхохотался. Он так соскучился по похвалам отца, что сразу им поверил и решил, что непременно попробует заговорить с Чарли, когда вернётся на учёбу. Но настроение Чарли, к сожалению, было совсем другим. Чтобы не слишком рисковать, Джонни поймал Брауна в конце занятий. К счастью, тот любил задерживаться и часто сидел в столовой или в небольшой аудитории на третьем этаже. Об этом Джонни узнал случайно — услышал, как Чарли кому-то жаловался, что вторая смена стала его оттуда выгонять. Но в тот день время было, поэтому, собрав всю свою решимость, Джонни открыл дверь комнаты, в которой должен был сидеть Чарли. — Уже? — цокнул он языком, вставая из-за парты. — Погоди, ты не третьекурсник. Я видел тебя на общих парах. На этот моменте стоило бы задуматься, что Чарли, вероятно, садился позади без какого-либо намёка, стоило сбежать, пока не стало поздно, но Джонни просто действовал по заранее приготовленному плану. — Да-да, я с первого курса, — закивал Карр. Чарли непонимающе вскинул бровь. — И что тебе надо тут? — Я… Мм… — сердце билось так быстро, что это вызывало дискомфорт, но Джонни обещал себе идти до конца. — Хотел… Познакомиться? Чарли часто заморгал. — Познакомиться? Зачем? Мы же из разных групп. — Ну… — Джонни нервно усмехнулся. — Просто. Пообщаться. — Ты какую-то херню несёшь. Ты ко мне подкатываешь, что ли? Джонни не заметил, как Чарли вдруг оказался рядом. Пугающе близко. Сердце забилось быстрее. — Отвечай. Подкатываешь ко мне? Стоило соврать, но Джонни нервничал слишком сильно. — Ну, не совсем… — Ты чего, придурок? Джонни ощутил резкую боль в скуле и отшатнулся. — Ты что, охренел? Пидор грёбаный. Ещё один удар, потом ещё, ещё. Джонни попробовал отбиваться, но ярость Чарли оказалась сильнее его инстинктов. В отличие от того, что было с отцом, Чарли бил с настоящей злостью, поэтому несколько секунд спустя Джонни уже оказался на полу, закрывая живот. Он почему-то не сомневался, что сейчас Чарли станет бить его ногами, но он остановился. — Я понятно объяснил, как отношусь к таким знакомствам? — спросил он, садясь на корточки. — Понятно, я спрашиваю? Лежавший с закрытыми глазами Джонни закивал. Чарли поднялся. — Если я увижу, что ты хотя бы смотришь в мою сторону, я тебя прикончу, понял, придурок? Джонни открыл глаза и аккуратно коснулся пальцами губы. Странно, что для такого количества крови он почти не чувствует боль. Вероятно, потому что она сосредоточилась внутри, дав передышку оболочке. — Понял, — хлюпнув разбитым носом, Джонни поморщился и встал. Как и просил Чарли, даже не посмотрев на того, кто разбил не только его тело, но и душу, повернулся спиной и пошёл прочь. Короткий страх, что Чарли ударит его со спины, едва не вынудил обернуться, но Джонни было всё равно. Пускай. Может, он потеряет сознание и перестанет так мучиться из-за разочарования. Хорошо, что Джонни жил не дома, иначе отец наверняка бы расстроился, что его совет привёл к разбитому лицу. А так Джонни соврал, что всё прошло мирно — просто Чарли не пожелал знакомиться. Мистер Карр назвал его «неудачником, который непременно пожалеет», а Джонни только поджал губы. Было всё ещё больно, но ситуация научила его врать, когда шансов нет. Надо просто постараться понимать это раньше. Смотрел ли Джонни в сторону Чарли? Конечно, смотрел. Разве можно предсказать, где будет человек, которого тебе не стоит видеть. Лишь раз Джонни взглянул намеренно и встретился взглядом с Чарли, но не сразу отвёл глаза. В лице Брауна было неожиданное раскаяние. Что-то вроде «я не должен был реагировать так». Джонни даже испугался, что он подойдёт, чтобы извиниться, но, к счастью, их история закончилась в тот день, когда Джонни признался. Но он не жалел. Это не отвратило его от влюблённостей, лишь научило осторожности.