Катарсис

      Это был полный провал.       Щербакова, прислонившись к холодному стеклу автобуса, слегка поправила наушник и, закрыв глаза, попыталась уснуть. Путь от ледовой арены промозглого Таллина до отеля был неблизкий; красочные улочки готической Эстонии были скрыты покровом ночи, отчего становились жуткими и пугающими — пустые проспекты, едва горящие фонари, а на небе ни звездочки. Хотя, объективно, даже если бы сейчас был день, Аня вряд ли бы любовалась пейзажем. Мысли ее были где-то далеко, по ощущениям даже не в этой вселенной.       Лана Дель Рей в наушниках пела баллады о красивой и вечной любви, ранящих и разрушающих чувствах, и каждая ее метафора отзывалась где-то внутри, пробираясь сквозь туманные мысли о неудачном прокате; Аня, черт подери, умеет чувствовать, более того — в Ане чувств столько, сколько нет ни в одном живом существе, но несчастная Маргарита никак не хотела поддаваться, раскрыться фигуристке так, чтобы ее можно было по настоящему прожить, прокатать. Все ее эмоции были иррациональными и заученными — она точно знала, что на этом моменте ей нужно сыграть печаль, карикатурно прикрыть глаза и чуть поджать губы, а здесь — показать все свое дьявольское очарование, ехидно улыбнувшись, пробежавшись по зрителям проницательным взглядом с едва различимым прищуром. В этом не было жизни, в этом не было настоящей любви.       Аня бросила взгляд на Сашу, сидящую в кресле напротив по другую сторону автобуса; все ее нутро кричало о плохом настроении и абсолютном нежелании контактировать хоть с кем-то, тем не менее Щербакову одолевало желание подсесть к ней даже без какой-то определенной цели. На разговор о прокате или оценках, об эмоциях и ошибках, на которые стоит обратить внимание в будущем рассчитывать было не нужно; Трусова никогда не заводила бесед после стартов о прошедших соревнованиях, делая вид, словно ничего и не было. Пустая болтовня ни о чем, ведь обо всех ошибках в обязательном порядке доложат тренера, не упустив ни одну малейшую деталь, которая могла бы показаться им неправильной или неуместной; разве что завести «смолл толк», о котором твердят все зарубежные друзья, как о лучшей части культуры Европы, восхитившись необычной архитектурой или обсудить погоду за окном.       Глупости какие.       Саша взглянула на Аню в ответ; вся ее злость и разочарование крылись во всех жестах — от чуть сведенных к переносице бровей до едва подрагивающих пальцев. Щербакова была расстроена, Щербаковой было ужасно больно: начиная от неудачных прокатов и заканчивая ужасно холодным катком, на котором они тренировались. Но больнее всего ей было за Сашу; хотелось подойти и обнять ее, сказать, что у нее все обязательно получится на Олимпиаде, только вот тело словно онемело, а речевой аппарат безвозвратно утратил свою главную функцию. Все, что оставалось — лишь смотреть друг другу в глаза, внимательно, не отрывая взгляда, и надеяться, что человек напротив поймет все без слов.       Трусова, слегка потянувшись, перебралась на соседнее сидение к Ане; телепатия и впрямь существует или по какому-то неведомому закону день не может быть сплошь плохим — Щербакова не знала, тем не менее сидела, затаив дыхание, словно боялась спугнуть Сашу. — Что слушаешь? — Простой, ни к чему не обязывающий диалог; ни то чтобы Трусовой очень хотелось вывернуть себя наизнанку и рассказать подр знаком Ане(кто они вообще друг другу, боже?), обо всем, что ее тревожит, но определенное желание почувствовать кого-то рядом имелось. — Young and beautiful Ланы, — Щербакова пожала плечами, слегка смущаясь, — настроение такое, знаешь, меланхоличное. — Можно? — Саша жестом указала на один из наушников, который Аня предварительно вытащила из уха и теперь держала в руке. — Конечно.       Незамысловатые метафоры на английском, которые в сочетании с чарующим контральто убаюкивали, отгоняя все былые тревоги; Аня лишь иногда бросала едва уловимые взгляды на Трусову, оценивая ее реакцию. Весь плейлист стал резко каким-то до безумия глупым и наивным — Щербакова понятия не имела, какую музыку слушает Саша, поэтому всерьез беспокоилась, что ей не понравится и она вновь уйдет, оставив Аню одну.

Will you still love me

When I'm no longer young and beautiful?

Will you still love me

When I got nothing but my aching soul?

— О чем она поет? — Пронзительный взгляд изумрудных глаз отвлек девушку от мысленной истерики. Ну конечно, она совсем забыла, что Трусова совсем не знает английский. — Ну, — начала она, стараясь подобрать правильные слова, — конкретно в этой песне о переживаниях относительно того, будет ли она по прежнему любима мужчиной, когда утратит свою красоту и юность.       Губы Саши тронула измученная улыбка; было что-то в этом жесте настолько болезненное и обреченное, словно она наблюдала за концом света, не в силах что-то изменить. — Забавно. — Что именно? — Аня взглянула на Трусову, не скрывая свой искренний интерес; их взгляды вновь встретились. — Буду ли я по прежнему любима публикой, когда окончательно растеряю все свои четверные и не буду переползать дальше десятой строчки? — Саша выгнула бровь, словно это был не риторический вопрос.       Это было брошено вскользь, с ироничной усмешкой, словно не имело для девушки никакого значения; Аня знала, что имело. Не просто имело, а гложило, пугало и раздражало одновременно — сколько было до и сколько будет после них фигуристок-однодневок, катающихся пару сезонов и пропадающих, перестающих существовать, которых выбросили как поломанных игрушек, при этом закупившись новыми, которые будут еще сильнее, еще артистичнее, еще красивее. Хотелось быть не одной из сотни, а особенной, с совершенно иной судьбой; только вот еле различимый шепот в голове гласил о том, что они не героини книги, совсем не особенные — канут в небытие так же, в след за остальными отправятся в утиль.

I know you will, I know you will.

I know that you will.

— Не говори глупостей. — Сердце Щербаковой сжималось при взгляде этих пронзительных глаз, вопрошающих поддержки. — Один неудачный прокат не приговор. — Как знать.       Зрительный контакт так и не был разорван; все это было одной сплошной неловкой ситуацией, а сердце Ани пылало, стремилось вырваться из груди от эйфории этой едва ощутимой близости, и она была несказанно рада, что в темноте спящего автобуса с российской сборной ее щек, которые уже длительное время были в тон волос девушки, сидящей рядом, не было видно. Заиграл следующий трек.

Oh, what can I do

Life is beautiful

But you don't have a clue

Sun and ocean blue

Their magnificence, it don't make sense to you

— А эта? — Про то, как девушка пытается помочь своему возлюбленному, находящемуся в депрессии, напоминая, что жизнь на самом деле прекрасна.       За окном мелькали редкие фонари, подсвечивая тощую фигурку девушки, сидящей напротив Саши; все это было до безумия нереальным, эфемерным, словно они находились в каком-то сне. Едва сверкающие звезды на прояснившемся после длительного снегопада небе, едва различимые кукольные черты Аниного лица, чарующий вокал в наушниках, еле слышный шёпот, поясняющий те или иные моменты в песне, которые недоступны Саше из-за языкового барьера; было в этом всем что-то интимное, трепетное, что-то, что определенно хочется сохранить в памяти, вспоминая в самые пасмурные дни.

Kiss me hard before you go

Summertime sadness

      Перевод этих строк Трусова знала и без помощи Щербаковой; мысль, крутившаяся в ее голове с самого начала этого неловкого диалога, начала зудить, отдаваясь едва ощутимой горечью на кончике языка.       Саша моментально сократила и так небольшое расстояние между их с Аней лицами и накрыла ее губы своими.

I just wanted you to know

That baby, you the best

      Легкий привкус малинового бальзама для губ и обжигающее дыхание; замешательство длилось буквально пару секунд и Щербакова ответила на этот несмелый поцелуй, словно только этого и ждала. Никаких лишних касаний, никаких лишних мыслей — есть только нежность.       Щербаковой казалось, что она не чувствует своего тела, словно утратила свою земную оболочку; есть только ощущение чужих губ, едва касающихся ее, и ей хотелось раствориться в этом ощущении, ей хотелось отдать все, лишь бы это никогда не заканчивалось — если это сон, то она готова не просыпаться и вовсе.       Все это сплошное сумасшествие, была уверена Саша, и продолжала касаться, целовать и продолжала тонуть в этом безумии, продолжала задыхаться от нехватки воздуха. Отстраниться — значит умереть, значит закончиться, сгореть до тла. Так лучше погибнуть, ощущая эту непередаваемую эйфорию, этот трепет, электрическими разрядами проходящийся по коже; иных раскладов она принимать не собиралась.       Автобус остановился и громкий басистый голос Даниила Марковича обьявил о прибытии в отель. — Прости. — Саша резко отшатнулась от Щербаковой, едва успевая отдать наушник.       Быстро схватив свои сумки с соседних сидений она молниеносно выбежала из салона, оставляя Аню в замешательстве.