Катарсис

      Рутинные реалии бытия, состоящие из: олимпийская деревня — тренировка в зале — тренировка на льду — олимпийская деревня, постепенно вгоняли в тоску и уныние, оставляя после себя лишь полную демотивацию и апатию. Первоначальная эйфория постепенно спадала; Олимпиада, которая казалась настоящей недосягаемой сказкой, постепенно разбивала на маленькие кусочки, делая это изощренно и медленно, так, чтобы принести максимально возможные болезненные ощущения и отпечататься яркими белесами шрамами на сердце и разуме.       Сложно сохранять воодушевленное расположение духа, когда драма окружает тебя буквально со всех сторон: морально убитая Камила, больше напоминающая отголоски себя прежней, расстроенные коллеги, раздраженные тренера. Хотелось собрать все свои вещи и улететь куда-нибудь подальше, лишь бы максимально абстрагироваться от удручающей реальности.       Иногда они целовались.       Обычно это напоминало какую-то спонтанную лавину, стремительно обрушающуюся на тебя; никаких предпосылок, неловких взглядов или ненужных слов. Буквально пару минут назад одна из них выслушивала замечания тренера после интенсивной тренировки, а уже сейчас Саша прижимает Аню к стене в опустевшей раздевалке, целуя отчаянно и агрессивно, зубами цепляя нижнюю губу, оставляя на ней небольшую гематому. Щербакова обнимает ее за шею, запуская свои тонкие пальчики во влажные после душа волосы, слегка оттягивая их; целует в ответ, прижимаясь всем телом к чужому, и старательно сдерживает стоны. Через пару мгновений они выйдут из раздевалки и никогда больше не заговорят об этом. Так же, как и в предыдущие и последующие разы.       Было в этом что-то мазохистко-романтичное.       Саша не умела красиво писать, оттого никогда не вела дневники; буквы просто не складывались в слова, предложения никак не хотели собираться в целостный текст. Мысли, огромное количество мыслей, просто не хотели выходить за пределы головы, поселившиеся в ней, они доставляли лишь дискомфорт и головные боли.       Аня никогда не умела рисовать. Все ее попытки оканчивались неумелыми каракулями, которые было стыдно, даже шутки ради, кому-то демонстрировать.       В их жизни было отнюдь не мало искусства; они буквально были искусством. Актрисы на льду — они проживали сотни жизней и историй, каждый раз умирая и возрождаясь после проката, облачались в самые разные образы, улыбались сквозь сковывающую движения боль.       Они были искусством друг для друга; каждая, по-своему самобытная, была идеальной в глазах другой. Утонченная женственность, легкость и грация, при этом стальной характер Ани, превозмогающий любые невзгоды, восхищал и поражал Сашу, заставляя ее проникновенно смотреть ее прокат, не отрываясь ни на секунду. Жесткость и сила, способность не останавливаться перед любыми преградами вкупе с очаровывающим обаянием Саши, заставляли Аню воодушевленно засматриваться на нее, когда та в очередной раз шла на прыжок высочайшей сложности, ставя перед собой новые и новые цели, достигая невозможного.       Они были личной сублимацией друг друга.       Щербакова, чуть выглядывая из подтрибунного помещения, внимательно следила за Трусовой, выезжающей на лед. Сердце замерло в тревожном ожидании; глупая, ты идешь следующей, почему ты не настраиваешься на прокат, отбрасывая ненужные обывательские эмоции, а переживаешь за соперницу, словно сейчас катаешь сама? Девушка отвернулась, отходя чуть дальше от входа, чтобы не слышать музыку, льющуюся с арены. Буквально через пару минут будет самый важный старт в ее жизни; то к чему она стремилась так долго, преодолев и поставив на кон слишком много, чтобы сейчас завалить всю программу из-за нелепых чувств.       Завязывая коньки, она в очередной раз возвращается к сути программы; мысль, кроющаяся в ней, до жути обычная, понятная всем, кроме нее.       Девушка, настолько сильно влюбленная, готова пожертвовать собой, своей жизнью и земной оболочкой, лишь бы осуществить мечту своего любимого, лишь бы быть с ним до конца и навсегда. Готова связаться с нечистью, убить в себе человека, пойти на немыслимые поступки — глупость какая-то. Как можно пренебречь своей душой ради какой-то любви?       Аня, раздраженно откидывая от себя салфетницу, решает больше не возвращаться к этим рассуждениям; она катала эту программу сотни и сотни раз, она заучила эмоции и мимику буквально посекундно и так и не поняла, что это значит — быть Маргаритой. Так почему она думает, что именно сейчас, за пару минут до программы, к ней придет небывалое озарение. — Аня, — Даниил Маркович, резко появившийся перед ней, слегка напугал девушку, — пошли.       Вышли на арену они как раз аккурат к концу программы. Встав в финальную позу, Саша, со счастливой улыбкой, подпрыгнула вверх, сжав кулак в победном жесте; Щербакова все поняла без слов — у нее получилось.       Издалека наблюдая за радостными эмоциями Трусовой, сердце Ани сделало непроизвольный кульбит; резко переполнившие ее эмоции завладели телом девушки и стремились выплеснуться наружу. Хотелось кричать, плакать, бегать вокруг арены, да сделать что угодно — это было сродни пытки, сдерживать себя и играть напускное безразличие, когда в тебе горит и пылает пожар. Глейхенгауз, внимательно наблюдающий за фигуристкой, воспринял все по-своему. — Ты понимаешь, что это ничего не значит? — Мужчина вопросительно выгнул бровь, заглядывая в глаза ученице. — У нее сильная техническая часть, а у тебя компоненты. Вперед, прокатай так, как никогда не катала. Проживи эту историю.       Аня лишь сдержанно кивнула и переступила порожек, ведущий на каток. Изящно скользя к середине арены, она поприветствовала публику и встала в начальную позу.       Минуты резко замедлились, растягиваясь в неосязаемые часы; Щербакова окинула взглядом немногочисленных зрителей, совершенно случайно останавливая свой взор на входе в подтрибунное помещение. Оттуда, выделяясь своими огненными волосами, аккуратно выглядывала Саша, прожигая своими внимательными изумрудными глазами; между ними были десятки метров, тем не менее Ане казалось, что они стоят лицом к лицу, и она считывает все ее эмоции, как привыкла это делать за этот чертов месяц. Трусова переживала, определенно переживала, тем не менее ее искрящиеся глаза говорили о том, что она полностью и безоговорочно уверена в своей победе. Это была самая важная и главная медаль для нее, и она практически ее получила.       Музыка зазвучала, отдаваясь где-то глубоко внутри, в самом сердце; Щербакова, изящно взмахнув руками, сделала начальную хореографию и поскользила по льду, заходя на первый каскад и… Кажется, поняла.       Перед глазами стояли радостные, воодушевленные глаза Саши, ее победный жест и ее неосязаемая вера в себя. Трусова жила этой мечтой, Трусова шла к этой цели, так же, как мастер шел к публикации романа; их душа пылала, когда они занимались своим любимым делом, несмотря на окружение и складывающиеся обстоятельства.

Что будет, если Саша вдруг не выиграет золото?

      Аня была на сотню процентов уверена, что не обойдет ее. Тем не менее, ее сердце непроизвольно сжалось, а на глазах чуть было не выступили слезы; все просто, ей резко стало невыносимо страшно. Мастер сошел с ума и исчез из жизни Маргариты, когда его мечта рассыпалась пеплом, оставив ту в тяготящем одиночестве. А Саша? Уйдет ли Саша, если вдруг Аня обойдет ее, завоевав медаль?       Щербакова, попытавшись выкинуть из головы ненужные мысли, как раз заканчивала первую часть программы; вся гамма эмоций, которую она испытала сейчас, была чрезмерно ярко выражена на ее лице. Впереди бал сатаны — ее самая нелюбимая часть.       Маргарита отреклась от земной жизни, пожертвовав душой ради своего возлюбленного; чем готова пожертвовать Щербакова, лишь бы Трусова осталась в ее жизни?       Жест перевоплощения в ведьму дался Ане очень болезненно; обаятельно улыбнувшись, она зашла на новую часть хореографии, отыгравая раскованную и решительную женщину, больше не являющуюся человеком. Она вкладывала каждую эмоцию, которая только приходила ей на ум — сейчас она не фигуристка, скользящая от элемента к элементу, а настоящая хозяйка бала, маневрирующая меж самой различной нечисти. И все это ради любви.

А что между ними с Сашей?

      Они никогда не говорили об этом напрямую, предпочитая длительные успокаивающие объятия или страстные поцелуи в самых разных местах олимпийского Пекина; чем больше вероятности, что их могут заметить тренера или журналисты, тем больше адреналина, тем больше чувств они вкладывали в эти спонтанные моменты неопределённой близости.

Они любят друг друга?

      Аня не могла дать ответа на этот вопрос, предпочитая никак не окликать их отношения, наслаждаясь этими бурлящими эмоциями внутри, толкающими на самые глупые и безрассудные поступки. Возможно, в глубине души она боялась, что поставив Трусову перед вопросом «кто мы друг для друга?», она просто спугнет ее, оттолкнет, а это казалось страшнее, чем совсем не напрягающая неопределённость, повисшая меж ними.

Может между ними что-то большее?

      Маргарита была главной музой мастера, вдохновляя на писательство и творчество, к которому он так долго шел, была словно его дополнением; мастер для Маргариты был главным и единственным, кто мог понять ее, заполнить ее душевную пустоту, тлеющую в ней много лет. Аня была восхищена Сашей; ей хотелось быть с ней, ей хотелось слушать ее незамысловатые истории, ей хотелось целовать ее, ей хотелось принадлежать Трусовой целиком и полностью.       Щербакова заходит на очередной каскад, скорее иррационально, чем осознанно; она просто знает, что он должен тут быть. Кидает мимолетный взгляд на табло с оценками и понимает, что набирает приличное количество баллов.

А любит ли Трусова ее?

      Этот вопрос ставит в тупик, заставляя перестать проводить глупые параллели между ними и несуществующими героями книги; они не героини какого-то рассказа, они живые люди, а в жизни их поэтичности и возвышенной романтики столько же, сколько пыли скопилось на томе «Мастер и Маргарита», лежащим на ее прикроватной тумбочке. Но, заходя на последний прыжок, она понимает, что это неважно; ей, черт возьми плевать, любит ли ее Саша, считает ли она ее своей музой, испытывает ли такой же непередаваемый трепет в моменты их близости. Она любит Сашу, она влюблена до безумия, она готова отдать ей все на этом свете, даже чертову мечту, лишь бы быть с ней, лишь бы ее глаза всегда искрились счастьем и восторгом, как после проката олимпийской «Круэллы»       Понимает это и заваливает прыжок.       Больно ударяясь бедром о лед, она тут же стремительно поднимается, заходя на финальную дорожку шагов.       Бал сатаны окончен. Герои счастливы, герои вместе и они любят друг друга.       А Аня любит Сашу, и, черт возьми, скажет это прямо как только выйдет из «Кисс энд края», признается на весь олимпийский Пекин, что любит ее, и ей плевать, будут ли они вместе.       Потому что они обязаны быть вместе. Иначе быть не может.       Финальная поза и стихшая музыка, вымученная Щербакова и гудящие от нагрузки мышцы. Аня кланяется публике, благодарит и показывает жест сердечка, адресованный каждому, кто смотрел и переживал за нее. У нее внутри полное опустошение — мыслей нет совершенно, только зудящая пустота, словно все, что ее наполняло, осталось на льду, с которого она стремится поскорее уйти.       Недовольное лицо Даниила Марковича ничуть не смущает, ведь она знает наверняка — она все сделала правильно. — Почему завалила последний прыжок, ты же уверенно шла? — Тренер помогает фигуристке надеть олимпийку и проходит с ней в зону ожидания оценок. — Не знаю, — говорит она, слегка отдышавшись, — просто в последний момент что-то екнуло и всё.       Томительное ожидание разделяет их долгожданную встречу; Саша с Аней виделись буквально пол часа назад, а по ощущениям прошла целая вечность, не меньше. По ощущениям Щербакова вышла со льда совсем другим человеком, в ней больше не было тяготящего клубка из эмоций, она словно очистилась от всего, что причиняло ей дискомфорт; это вызывало слегка ощутимое чувство эйфории. От этой легкости слово хотелось парить.       Аня внимательно следит за шкалой оценок, мысленно отсчитывая секунды, и в момент, когда цифры появились на большом экране, что-то в ней обрывается, саднящими ощущениями отдаваясь по всему телу.       Она была первая.       Их разделяли какие-то несчастных два балла, но она была первой. Даже с учетом ошибки, она все равно, черт подери, лидировала.       Радостный возглас Даниила Марковича, который тут же принялся поздравлять новую олимпийскую чемпионку, доносился до фигуристки словно сквозь толщу воды; страх, который она почувствовала в начале программы, вновь сковал тело, овладевая разумом девушки. — Твои компоненты были просто на высоте, — Глейхенгауз развернул Аню к себе лицом, привлекая ее внимание, — твоя игра сегодня была просто потрясающей, я в какой-то момент поверил, что передо мной настоящая Маргарита, — он наклонился к ней ближе, шепча последние слова на ухо, так, чтобы услышала только она, — ты знаешь, я не разбрасываюсь такими словами.       Скромно стоя у бортика и ожидая награждения, Щербакова замечает в толпе Сашу, что-то яростно высказывающую Этери Георгиевне; на лице ее лишь сплошное разочарование, а заплаканные глаза больше не горят и не искрятся. Аню переполняет ужас и отчаяние, ей больно и ей хочется плакать — тем не менее, все, что она делает, лишь внимательно разглядывает эту драматичную сцену, не в силах выдавить из себя ни слова.       Трусова, в сопровождении Дудакова, все же направляется в сторону катка, раздраженно вытирая слезы и размазавшуюся тушь со своего лица. — Саша, я… — Только начинает Щербакова, когда девушка проходит мимо, в сторону своей салфетницы, валяющейся на трибуне.       Проходит мимо, не обращая ни малейшего внимания. Ни взгляда, ни язвительного комментария, ничего — пустота, обволакивающая, съедающая изнутри.       С этого дня они больше ни разу не разговаривали.