Катарсис

      Аня спокойна и рассудительна, Аня мила с каждым, заслуживает ли он того или нет, всегда готова прийти на помощь, дать объективный комментарий или разрешить чей-то спор. Аня скромна, никогда не станет нелестно отзываться о своих коллегах, даже в личном диалоге будет подбирать слова, сохраняя максимальный нейтралитет к сложившейся ситуации. Словно идеальная кукла барби — худощавое телосложение, изнуренное многочисленными тренировками, длинные шелковистые голосы и мягкие черты лица; возьми ее к себе домой и поставь на полочку, подбирай ей красивые ажурные платьица и изящные украшения, заплетай ей косы, когда грустно — высказывай все, что тебя тревожит, а она лишь мило улыбнется своей лучезарной улыбкой, не проронив ни слова. Ведь куклам не больно; их можно закинуть в дальний ящик, закупившись новыми, можно бросить ее об стену или вовсе выкинуть с окна в порыве ярости, а когда наваждение спадет — поднять, слегка поправить выбившиеся из прически локоны и поставить на место, где она по прежнему будет улыбаться своей обворожительной улыбкой, согревая душу. Если куклам не больно, значит не больно и Ане.       Щербакова незаинтересованно листает ленту Инстаграмма, оставляя лайки на новых фотографиях своих знакомых, в перерыве между съёмками. На глаза попадается пост Саши, на котором она обнимает Марка, и взгляд девушки останавливается на нем; Трусова выглядит счастливой и влюбленной, ее глаза буквально светятся от счастья, а Кондратюк по обыкновению держит ее за талию и улыбается так, словно в его руках самое большое сокровище мира.       Стоило бы давно отписаться от бывшей подруги(камон, Саша так и сделала), ведь все, что чувствует Щербакова — это всеобъемлющую ненависть и раздражение, когда видит ее лицо, тем не менее, словно самая сумасшедшая мазохистка, она продолжает прожигать взглядом экран, сжимая телефон до еле различимого хруста, и борется с желанием кинуть его об стену, разбивая в дребезги, ведь покупать третий за месяц — достаточно накладно даже с ее гонорарами.       Аня кладет телефон на стол экраном вниз и вспоминает, как мантру, что ей не больно. Она должна испытывать что угодно — агрессию, раздражение, злорадство, когда видит, что Трусова постепенно теряет свои прыжки, но только не боль и тоску, не отчаяние, нарастающее каждый раз, когда она видит эту чертову парочку вместе. В идеале, конечно, не испытывать и вовсе ничего; но это какой-то чрезмерно недосягаемый уровень, к которому она ни на миллиметр не приблизилась за последние пол года. Это разрушает и разъедает изнутри; еле заметно смахнув подступающие слезы, она берет в телефон в руки и блокирует аккаунт, а вместе с ним и страницу Марка, разрывая эту последнюю ниточку, связывающую их.

***

      Саша почти заканчивает макияж, делая последние штрихи, когда к ней подбегает слегка встревоженная Алина, привлекая к себе внимание. — Сашулик, — приобнимая девушку за плечи, она наклоняется к ней, — Щербакову не видела? — Нет. — Трусова поборола желание скривиться при звучании ее фамилии, продолжая вырисовывать стрелки на глазах. — Можешь позвонить ей? У нас поменялся порядок номеров и она теперь выступает раньше, надо ее предупредить. — Она меня заблокировала. — Говорит так, словно это не вызывает каких то эмоций, словно этот факт не отдается зудящим ощущением раздражения с примесью огорчения, при озвучивании этого факта. — Что прям везде? — Недоуменно произносит Загитова, слегка отстраняясь. — Прям везде. — Трусова пожала плечами, давая Алине, стоящей сзади, знак, чтобы та убрала руки. — Ох, боже… Ладно, удачи, я побежала.       Настроение было испорчено в край. В этот же миг макияж, который она скрупулёзно делала последний час, стал уродским и глупым, а платье тесным и неудобным. Резко появившееся желание собраться и просто уехать домой, от которого ее останавливала только мысль о сумме, которую ей придётся заплатить за неустойку, мешало сконцентрироваться и закончить эту чертову стрелку, которая стала получаться неровной, да и вообще — неподходящей к образу. Саша Раздраженно вздохнула, откладывая подводку; ебучая Щербакова продолжает ей портить жизнь, даже находясь за ее пределами, где-то далеко; в новостях в интернете или в сторис ее знакомых, в случайных столкновениях в гримерке во время шоу или в других людях, с чьих губ срывает это ужасное словосочетание: «Анна Щербакова». Хотелось абстрагироваться, хотелось умереть и возродиться в мире, где этого человека не существует.       По глупым стечениям обстоятельств или злому року судьбы Аня заходит в гримерку уже спустя пять минут, через дверной проем заканчивая свою беседу с каким-то то парнем. — Да, думаю, я свободна в пятницу. Я напишу тебе. — Ее звонкий смех отдаётся в ушах набатом, вызывая непроизвольную головную боль, от которой кажется, что стук закрывающейся двери громче, чем он должен быть. — Супер. — Доносится до сознания Трусовой, и она узнает этот голос. Чертов Семененко.       Щербакова проходит мимо, даже не кинув мимолетного взгляда, и начинает копаться в своей сумке. Саша, собираясь с мыслями и отгоняя прочь ненужные язвительные комментарии, которые определенно можно было бы высказать, поворачивается к девушке. — Тебя искала Загитова.       Молчание и тишина давят, раздражая Трусову сильнее прежнего. Аня, пропустив эти слова, достает из сумки расчёску и начинает заплетать пучок. — Тебя поставили выступать раньше. Очередной игнор. Резко захотелось кинуть в нее косметичку или даже что-то потяжелее, чтобы привлечь ее внимание. — Ты, блять, глухая или просто издеваешься. — Трусова вопросительно выгибает бровь, прожигая взглядом фигуристку. — Я услышала тебя. Каких комментариев ты от меня ждешь? — Ее спокойствие бесило, хотелось подойти и выбить из этой пластиковой куклы хоть какие-нибудь эмоции, лишь бы удовлетворить это зудящее желание убедится, что она ненавидит Трусову так же, как Трусова ненавидит её. Убедиться, что ей тоже больно. — Ну например «Я поняла», а еще желательно «Спасибо», — Саша отворачивается, взяв в руки пудру. Из-за длинных ногтей крышка никак не хотела поддаваться, раздражая девушку еще сильнее; со стороны это, наверное, выглядело глупо и жалко. — Я поняла, — в слегка язвительной манере произносит Аня, вставляя последнюю шпильку в волосы. Подойдя к Трусовой, она вырывает из рук той баночку, открывая ее и возвращая обратно, — спасибо, что в очередной раз напоминаешь мне, какая ты сука.       Тут же выбегая из гримерки, она оставляет Сашу лишь в ступоре и с огромным списком матерных оскорблений, которые определенно ей бы подошли. Фигуристка отбрасывает пудру на стол и задумывается, что сумма за неустойку не такая уж и большая.

***

      Трусова ловит Семененко в перерыве между номерами и, не до конца осознавая свои действия, прижимает его к стене, яростно сжимая мужское плечо. Недоуменный взгляд Жени слегка остужает ее пыл, и она задумывается о том, что вообще творит.       Но пути назад нет. — Что у вас с Щербаковой? — Злобно процедив это, она неотрывно смотрит в чужие глаза напротив, намекая на то, что врать ей ненужно. — Что? — Женя, взъерошенный и накрашенный, выглядел глупо и противно. Этот инфантильный мальчик не вызывал ничего, кроме отвращения и раздражения, что вообще начитанная, скромная и милая Аня нашла в нем?       Трусова мысленно одернула себя; нет, Щербакова тоже глупая и раздражающая, не вызывающая ничего, кроме отвращения. А значит они идеальная пара. — Ты тупой? У вас любовь, вы трахаетесь, ты используешь ее для каких-то своих целей? — Просто… Общаемся? — Женя недоуменно посмотрел на Сашу, прерывая ее поток самых странных догадок о их возможных отношениях. — Аня очень милая и дружелюбная, а в чем, собственно, дело? — Ничего, просто хотела предупредить тебя, что она та еще мразь. — Трусова отстраняется от парня, убегая дальше по коридору.       Возможно, ей было стыдно. Тем не менее это Аня втянула его в их затянувшуюся игру «Кто кого больше ненавидит», а значит все претензии и предложения к ней. Саша тут ни при чем.

***

      Затянувшееся афтепати в честь последнего шоу в цикле их тура не вызывало ничего, кроме скуки. В начале, конечно, было весело: алкоголь, о котором тренера «не знают», приятная компания из коллег, с которыми они прошли слишком много за эти пару месяцев, любимая музыка и расслабляющие разговоры «ни о чем». Только вот опьянение постепенно спадало, обнажая всю ту усталость, которая скопилась в Щербаковой, отчего хотелось просто уйти в номер и упасть на кровать, проспав так несколько суток. Она и сама не знала, почему до сих пор оставалась, скромно усевшись в уголочке, наблюдая за всеобщим весельем, не желая становится его частью.       На душе было горько и тоскливо; мозг отчаянно блокировал все негативные эмоции, подкидывая зудящую идею залить в себя как можно больше алкоголя и наконец отключиться от мирской суеты, и Аня очень долго противилась этому, переключаясь на все, что только можно.       Ситуацию определенным образом скрашивал, начавший резко ее избегать, Семененко; буквально пару часов назад он осыпал ее комплиментами и звал на свидание, а сейчас, находясь постоянно в диаметрально противоположном углу от нее, болтал со всеми, кроме нее. Ранящие воспоминания постепенно пробивались сквозь мантру «мне не больно, все хорошо». Она чересчур хорошо помнила, кто сделал точно так же, резко отстранившись и охладев, без слов оставляя ее одну; только в этот раз это произошло молниеносно и спонтанно, без каких-либо предпосылок в виде медалей и соревнований.       Зацепившись взглядом за то, как Женя обнимает Камилу и рассказывает ей какую-то очередную шутку, Щербакова не выдержала и, схватив со стола первую попавшуюся бутылку, вышла из комнаты, направляясь в неизвестном даже для себя направлении. «Мадера Массандра» — прекрасное вино, которое определенно скрасит этот одинокий вечер лучше, чем эта глупая вечеринка.       Задумчиво прогуливаясь по отелю, Аня увидела подоконник в конце коридора, находящийся в оттдалении от жилых номеров. Усевшись на него, она сделала глоток из бутылки и прикоснулась затылком к холодному стеклу; жидкость во рту жгла, отдаваясь неприятными ощущениями в желудке, но даже это было приятнее, чем все те атаковывающие мысли, наступающие на нее со всех сторон.       Хотелось хорошенько удариться головой об стену, чтобы выкинуть из нее все, что мешало. Хотелось опустошиться, выблевать из себя все, что ее наполняет, стать неживой оболочкой, выполняющей лишь команды тренера. Хотелось стереть свою личность, забыть все, что имело хоть какое-то значение. Тошнотворность происходящего удручала, все казалось ужасным и бессмысленным: и сегодняшнее выступление, и фигурное катание, и учеба, и любые отношения с людьми.       До сознания доносятся редкие обрывки фраз, но Щербаковой плевать; каждый, кто сейчас захочет вырвать ее из сводящего с ума омута мыслей определенно почувствует на себе ее искреннюю злость и агрессию, и ей все равно, что после этого о ней подумают. — Да, мам, завтра уже будем в Москве… Нет, ничего не надо... Все хорошо, я доеду сама.       Этот голос она узнает из миллиона; конечно, Саша по обыкновенно вышла поговорить с матерью после выступления, и именно сейчас она направляется в ее сторону.       Безусловно, Щербакова была уверена, что та просто пройдет мимо, ничего не сказав; так выглядели их отношения последние пол года, и это стало чем-то привычным, почти даже не ранящим. Возможно на теле и разуме Ани уже просто не осталось места для новых ран.       Звук шагов и стихший голос, и девушке просто хочется растворится, слиться со стеной. Ведь ей не больно, и так должны думать все, в первую очередь эта чертова Трусова. — Что ты тут делаешь? — Саша иронично выгнула бровь, останавливаясь напротив Ани. Ее многозначительный взгляд на бутылку говорил сам за себя. — Женский алкоголизм не лечится, ты в курсе? — Иди нахуй, — Щербакова раздраженно выдохнула, отворачивая голову и рассматривая что-то за окном, — а еще лучше иди куда шла. У меня нет сил и настроения ругаться с тобой. — Кто испортил настроение нашей крошке? — Язвительно протянула Саша, делая все наоборот — села на подоконник рядом с девушкой и сделала глоток из бутылки. Горчит.       Аня промолчала, испытывая лишь желание уйти и абстрагироваться от этой ситуации; в ней не осталось ничего, даже ненависти. — Так упади в объятия Семененко, думаю он найдет способ тебя развеселить, — Трусова хитро улыбнулась, слегка прищурив глаза; ее объективно забавила вся эта ситуация — какая услада для глаз, смотреть, как Щербаковой больно, на ее покрасневшие глаза и слегка затуманенный от алкоголя взгляд. — Он избегает меня. — Вот оно как, — Саша рассмеялась, прикрывая губы ладонью; глупый мальчишка, — а еще год назад говорила, что он мразь. Теперь ты видишь сама — сначала любовь и обожание, а потом холод и неприязнь, как наигрался.       Аня, резко побледневшая от этих слов, посмотрела на девушку в ответ; застилающая глаза злоба шептала ей о том, как приятно будет ударить или вообще убить Сашу, чтобы она больше никогда не причиняла ей боль. — Ты сделала так же, — процедила Щербакова, в раздражении закусывая губу до крови; руки буквально чесались от желания стереть эту самодовольнуюю ухмылку с ее лица, — видимо влюбляться в мразей, это мое жизненное кредо. — Не сравнивай нас, — чтож, ухмылка и правда пропала с ее лица, уступив место недоумению, — то была совершенно другая ситуация. — Какая ситуация? — Аня вскочила с подоконника, нависая над Сашей. — Ситуация, что ты, блять, бросила меня, когда я стала тебе неудобна? — Ситуация, что ты разбила мою мечту детства! — Процесс их ссоры был давно запущен и был необратим; когда-нибудь, они бы определенно столкнулись в этом разговоре, возможно поэтому и молчали последние пол года, оттягивая этот момент. — А что я должна была сделать по твоему? Я и так специально упала с последнего прыжка, я сделала все, чтобы ты выиграла! Это была нелепая случайность, которой я не хотела! Мне не нужна была эта медаль! — То есть ты считаешь меня настолько жалкой, что чтобы выиграть мне, тебе нужно упасть? — Трусова иронично усмехнулась, вновь делая глоток из бутылки. — Я просила тебя об этом? — Нет, но ты была важна мне! И я хотела сделать все, чтобы ты была счастлива! — Аню сводила с ума тупость Саши, которая не понимала таких очевидных вещей и выкручивала ситуацию совершенно по своему. — И ты сделала это, сьебавшись из моей жизни! — Трусова встала с подоконника, поравнявшись с девушкой; ей казалось, что еще немного, и они обязательно подерутся. — Последние пол года без твоего присутствия я была счастлива как никогда! — Так иди и радуйся дальше! — Щербакова вытянула руку в сторону темного коридора, указывая Саше, куда ей определенно стоит прямо сейчас уйти, и сорвалась на крик. — Выкладывай свои поцелуйчики с парнем и не лезь ко мне ради Бога! — А что ты имеешь против наших поцелуев с Марком? Завидуешь, что меня любят, а тебя нет?       Если каждое слово до этого, отдавалось в душе Ани порезом, приносящим нестерпимую боль, то это высказывание попало в самое сердце, разбивая его в дребезги; мир перед глазами потух, а эфемерное ощущение нереальности происходящего мешало нормальному восприятию. Щербакова и сама не поняла, как сорвалась с места, потянувшись к Саше, в отчаянном желании ударить ее, сжав кулак.       А Саша, эта чертова Саша, которую она ненавидит, которая бросила ее, исчезнув из ее жизни в самый ужасный момент, которая оставила ее одну разбираться с этими осколками от души, с этим клубком из отчаяния и разрчарования, которая приносит ей только боль, берет и целует ее, перехватывая занесенную для удара руку.       Целует агрессивно, кусая и даже не обращая внимание на то, что ответа на поцелуй от Ани нет; Щербакова пытается выбраться, отталкивает Трусову от себя, но та лишь кладет свои ладони на ее щеки, притягивая ее еще ближе, целуя еще сильнее и отчаяннее. Аня толкается, пытается драться, но в конце концов сдается и отвечает.       Понимает, что будет больно, понимает, что пожелеет, но отвечает, вкладывая в этот до одури опьяняющий поцелуй всю свою агрессию и ненависть, слизывает капельки вина с ее губ и будто бы пьянеет еще больше.       Сердце стучит внутри оглушительным набатом, когда Саша все же отстраняется, в попытке отдышаться; мимолетный зрительный контакт, в котором они считывают все, что чувствуют друг к другу, и Аня срывается с места, убегая по коридору в сторону своей комнаты. — Я, блять, ненавижу тебя, Трусова! — кричит это, смахивая жгучие слезы.