Катарсис

      Трусова прикрывает веки, отвечая на поцелуй Марка, поймавшего ее в коридоре спортивного комплекса в Новогорске, и пытается абстрагироваться от ощущений чужих губ на своих; живот сводит в спазме, отдаваясь тошнотворными ощущениями. Кондратюк отстраняется, слегка улыбаясь, а она улыбается в ответ. Саша хочет оттолкнуть его и убежать прочь, но лишь сильнее прижимается к молодому человеку, застывая в его объятиях; это все стало слишком привычным, чтобы сейчас импульсивно отталкивать и придумывать какую-то отмазку. Легче перетерпеть. — Ты выглядишь усталой, все хорошо? — Этот приторный тон раздражает, хочется съязвить или ответить сухо, чтобы парень наконец отстал со своими глупыми вопросами; конечно она устала, они на сборах и сейчас самый разгар тренировок, ну что за тупость? — Да, — Саша все же отстраняется от Марка, выпутываясь из его объятий, — отрабатывали лутц на тренировке. — И как? — Все супер, прости, мне надо идти. — Она, не тратя времени на прощания, стремительно уходит, не в силах больше выносить его присутствия.       Трусова влетает в комнату, громко хлопая дверью, пугая читающую в этот момент Камилу; легкие горели от недостатка воздуха, ведь весь путь она буквально бежала, сломя голову, стараясь отделаться от противного ощущения присутствия Кондратюка. После его прикосновений хотелось помыться, растереть до царапин кожу щеткой, а еще лучше и вовсе проблеваться, вытаскивая из себя все эти ужасные ощущения, сводящие ее с ума. Упав на соседнюю кровать, она отворачивается к стене и пытается уснуть, лишь бы избежать каких-либо комментариев от подруги. — Все хорошо? — Камила откладывает книгу и садится на кровать.       Как же они достали с этим вопросом. — Да. — Ни то чтобы Саше не хотелось поделиться этим с кем-нибудь, просто она явно не тот человек, который сможет ее понять; Валиева — малышка, смотрящая мультики по вечерам и краснеющая от одного упоминания каких-то любовных взаимоотношений между людьми. — Ладно. — Девочка лишь пожимает плечами, возвращаясь к чтению. Если подруге захочется выговориться, она наверняка скажет об этом, так зачем тревожить ее лишний раз.       Мысли Трусовой напоминают ей бред сумасшедшего: я люблю Марка, он дорог мне. Он противен тебе, ты не хочешь прикасаться к нему, ты просто заполняешь им пустоту. Он любит меня, ему будет больно. А ему не будет больно, когда он узнает, что ты параллельно целуешься со своей бывшей подругой?       Саша зажмурила глаза, яростно прижимая ладони к ушам; от этого было никуда не скрыться, это разьедало изнутри. Хотелось высказать это все кому-нибудь, чтобы выпустить этот ураган из себя, чтобы это стало чьей-то еще проблемой. Сердце громко стучало, отдаваясь по всему телу неприятными импульсами; даже инфаркт сейчас казался более привлекательной идеей, чем факт, что ей в конце концов придется с этим разбираться. Она определенно знала, с кем может поговорить; знала этаж, ее номер комнаты, а еще то, что она обязательно выслушает и поймет, опуская все осуждение и язвительные комментарии. Знала но не шла. Все их разговоры заканчивались одинаково и не приносили ничего, кроме горчащего ощущения своей мразотности.       Саша определенно сходит с ума; Саша часами пересматривает видео с Аней в галерее, устраивает свой личный дневник в их диалоге. Пишет ей постоянно, первое, что приходит в голову. Ищет ее в толпе других фигуристок, ловит ее взгляд и раздраженно заламывает пальцы, когда видит ее в окружении других людей, которым она улыбается так, как когда-то улыбалась ей. Саша идет разбираться с ней посреди ночи, переходит на крик в перепалке, безостановочно оскорбляет ее, доводит до слез, а потом целует на ее же кровати, нежно стирая соленые крапинки с ее кукольного лица. Саша сходит с ума и целует какую-то девочку, с которой они пару часов назад познакомились на танцах; их поцелуй страстный и чувственный, ей отвечают и совсем не отталкивают, но это даже не близко те самые ощущения, когда она целуют Щербакову. Трусова даже не помнит ее имени, но помнит, что тогда ей стало так противно от себя, что она расплакалась и убежала, оставляя ту девочку одну, и больше не появлялась в этой студии, бросив танцы.       Саша целует Марка и чувствует отвращение; пытается представить на его месте Аню и кривится, чувствуя его сухие губы и слегка колючую щеку. Саша не выдерживает и дарит ему бальзам, которым он старательно пользуется, но даже это не может заменить ей тех ощущений, за которыми она стабильно пару раз в неделю поднимается на этаж выше в триста двадцать первую комнату.       Саша сходит с ума, плачет, много плачет, кричит, бьет Марка, чтобы он лишний раз не касался ее, еще плачет, и все таки не выдерживает и пишет пост в Инстаграмм. «Мы расстались. Просьба не донимать ни меня, ни Кондратюка больше с этой темой. Спасибо»       А после этого пишет самому Марку, окунаясь в это беспросветное одиночество, которое душит и царапает изнутри, от которого она отчаянно бежала эти пол года.

***

      Аня не любит Трусову.       Любовь это что-то эфемерно прекрасное, вдохновляющее, от чего хочется летать и творить. Любовь это что-то нежное, красивое, о чем хочется писать и кричать на весь мир.       Об их «любви» с Трусовой не хотелось рассказывать никому, даже самой себе; окунаясь в рефлексию по поводу их странных взаимоотношений она лишь усиливала эти болевые ощущения, растворяясь в какой-то неопределенной меланхолии. Грусть и апатия словно стали ее логическим продолжением, Аня уже и не помнит, когда на самом деле чувствовала себя «хорошо». Эти радостные улыбки и счастье, которое она испытывала во время проката или общения с фанатами казались лишь синтетическими эмоциями, записанными где-то в прошивке ее сознания, которые она включала по-надобности, а потом снова выключала, осознанно ныряя в тоску по тому, чего никогда не было и уже даже не будет. Впору было бы снова заблокировать ее и не смотреть на сотни сообщений, которые висели в их диалоге непрочитанными и уже по количеству доходили до двух тысяч.       После того спонтанного поцелуя в отеле ей даже показалось, что все снова будет как прежде.       Но уже утром она увидела ее с Марком, они обнимались и выглядели самыми счастливыми на этой планете, а Саша смотрела на него своим горящим влюбленным взглядом, словно и не целовала ее буквально пару часов назад, прижимая к себе и прерывая все попытки остановить это безумие.       Любовь это страсть и огонь, разгорающийся в тебе ежесекундно, приносящий непередаваемую эйфорию. Любовь Трусовой же приносит ей только боль и разочарование, еле заметные засосы и искусанные губы, помятые простыни и очередную психологическую встряску, когда только-только кажется, что все закончилось, и она вновь начинает чувствовать себя по настоящему живой.       Аня не любит Трусову, но все равно идет к ней на встречу вечером на игровое футбольное поле спортивного комплекса.       Саша не любит Щербакову.       Любить — это оберегать, это принимать человека и ситуацию со всеми изьянами, это уметь отпусть былые обиды.       Любить, значит относиться нежно и трепетно, подбирать свои слова даже в ссоре, не пренебрегать чужими чувствами и желаниями, отбросив свой эгоизм.       Саша целует Щербакову, утирает своим рукавом ее слезы, словно это не она ее довела, а в голове тысяча и одна идея как сделать еще больнее, как ранить еще сильнее. Жизнь Щербаковой сплошная сказка — она снимается в телевизионных проектах, ее приглашают на крупные съёмки, с ней стремяться общаться самые лучшие люди на планете. А Саше завидно; Саша буквально сочится злобой и ненавистью, когда видит, что у нее все хорошо, когда слышит ее радостный смех, когда чувствует, что она с легкостью добивается всего, о чем Трусова боится даже мечтать.       Саша не любит Щербакову, но все равно зовет ее на встречу, трясущимися руками отдавая записку в столовой, без надежды, что она вообще на неё явится. И впервые в жизни обещает себе умереть на месте, разорваться от ненависти, но не сделать ей больно.

***

— Привет. — Аня машет руками, поднимаясь по деревянной лестнице и присаживаясь на соседнее от девушки место на трибуне. Саша выглядит, мягко говоря, плохо; растрепанные волосы, осунувшееся лицо, бледная кожа. — Привет. — Отвечает Трусова, и все заготовленные речи моментально испаряются из головы.       Между ними повисает неловкое молчание, которое каждая боится нарушить; на Новогорск уже опускаются сумерки, поглащая последние лучики теплого июньского солнца, а им в спины дует слегка прохладный ветер. Щербакова смотрит на девушку рядом и ее сердце пропускает удар в неумалимой тоске. Последний раз они сидели так, без ссор и языительных комментариев в обе стороны, словно бы в другой жизни, настолько давно, что этого и вовсе будто никогда не существовало. — Можно я заплету тебе волосы? — Спрашивает она, слегка наклоняя голову. — Эм, — Трусова, слегка сконфуженно, смотрит на Аню; она практически никому не разрешала касаться волос, считая это слишком… Интимным? — да, конечно.       Щербакова перебирается на ряд выше и берет в руки рыжие локоны, рассчесывая их своими изящными пальчиками; руки слегка трясутся от волнения. — Ты хотела поговорить? — Аня бросает это невзначай, увлеченная переплетением шелковистых локонов, струящихся в ее ладонях. — Да, я… Хотела прояснить наши отношения. — Саша тушуется, ее голос дрожит, а ей самой ужасно неловко; какие к черту «отношения», их даже знакомыми сложно назвать. — Проясняй. Я жду.       Очень легко скинуть на кого-то ответственность, когда твое сердце разрывается от нескончаемого количества эмоций, испытываемых в данный момент; это что-то на грани безумия — в него хочется окунуться, в нем хочется утонуть и забыться, но мозг отчаянно вопит, противится, взывает к разуму. — Я знаю, что я много раз ранила тебя. — Трусова отчаянно сдерживает слезы; истерика им сейчас ни к чему. — Я постоянно это делаю. Начиная от Олимпиады и заканчивая недавним происшествием в твоей комнате. Мне стыдно. — Ты называешь «происшествием» ту ночь, когда пришла ко мне, начала оскорблять меня и бросаться драться, а потом целовала и не выпускала из комнаты? — Аня пересказывает все события, словно это ее не касается.              Словно это сюжет какого-то глупого сериала, который она посмотрела на выходных. Саша даже завидовала ее выдержке, неважно, напускной она была или нет. — Да. Впрочем, — Трусова поворачивается и устремляет свой взгляд на Щербакову, — мне тоже больно. От своих действий, от моих мыслей, от твоих слов. Я не хочу это чувствовать, я хочу, чтобы все было как раньше. — Как раньше, это ты про те пол года, когда мы не разговаривали? — В Щербаковой словно обрывается что-то важное, когда она произносит это; ну конечно, Саша просто хочет поставить точку и снова оставить ее одну, упиваясь счастливыми отношениями с Кондратюком.       Марк — нежный, добрый и совершенно не изломанный изнутри, коей была Аня. С Аней сложно; Аня истеричная, жестокая, плаксивая, ее просто невозможно любить. Ее, в общем-то, и не за что любить. Она просто одна из сотни «хороших девочкек», коих в жизни Саши было и так много, столько, что можно выбрать любую, и она будет лучше в миллион раз. — Как раньше, это до Олимпиады. Я не хочу делать тебе больно. Я не хочу, чтобы ты плакала из-за меня. — А как же Марк? — У Щербаковой кружится голова, ей кажется, что это все глупый сон, как и тысячи других, которые ей приснились за эти шесть месяцев. — Мы расстались. Я не люблю его. — Саша берет ее руку в свою, чуть сжимая, и смотрит прямо в глаза. — Я люблю тебя.       Ане кажется, что она сейчас задохнется; мимолетный порыв ущипнуть себя, чтобы убедиться, что точно не сон, она присекает, ведь если так — она не хочет просыпаться, она хочет продлить это ощущение еще хоть на пару минут.       Саше кажется, что она вот-вот умрет; смотреть на лицо Щербаковой, на котором в секунду пронеслись самые разнообразные эмоции, и ждать отказа, было невыносимо, хотелось уже сказать, что все это нелепая шутка, и убежать, захлебываясь в подступающих слезах. Сердце, бьющееся чересчур сильно, норовило разломать ребра; тем не менее, Саша ждала, она не подгоняла ее, не требовала ответа, а уж тем более не требовала взаимности. Если понадобится, она готова ждать еще миллионы лет. — А я, кажется, люблю тебя.