Поцелованный солнцем

Тэхен нервно скребет ногтем ветхую обложку книги, покусывая губы. Ушик и Лиен сидят за небольшим столиком на кухне, чуть в отдалении от всех. Юнги позволил им сделать передышку и раздал по стакану брусничного компота. Тэхен не прикоснулся к своему, пока Ушик и Лиен допивали свои вторые стаканы. - Вы сегодня задумчивый, Тэхен. – замечает Лиен, которого Тэхен еще в первый день попросил обращаться неформально, на время позабыв о своей прежней жизни. Здесь Тэхен обыкновенный раб, слуга у волчьего государя. - Родители и братья снились. – отмахивается омега, нервно ковыряя корешок книги. - А мне ничего не снится. – удивленно бормочет Лиен, хмурясь. – Хотя очень хочется еще раз взглянуть на лицо мамы, я уже не так четко его помню. Ушик мягко поглаживает плечико маленького омеги, вздыхая. Он опускает взгляд на кувшин с компотом, и подливает себе третий стакан. Лиен косится на старшего, но ничего не говорит. За то Тэхен отрывается от своих раздумий и выгибает бровь, - Ты разве любил бруснику? – он не особо был осведомлен в предпочтениях своего личного фрейлина, но данный факт заставил его напрячься. - Нет, но почему-то очень хочется в последнее время чего-то такого. – пожимает плечами Ушик, отпивая компот и довольно хмыкая. - А еще он вчера все соленья из кладовой унес! Юнги с утра сильно ругался, но так и не нашел кто это сделал… - тихо-тихо сдает старшего с потрохами, на что Тэхен улыбается уголками губ и мягко поглаживает румяную щечку. - Ты точно себя хорошо чувствуешь? – переводит взгляд на Ушика, и тот утвердительно кивает. - Если Юнги не узнает, что я взял соленья, то буду чувствовать себя еще лучше. – посмеивается омега, обнажая ряд ровненьких зубок. - Ну это я уже не гарантирую, конечно. – суровый голос главного омеги раздается со стороны. Юнги в позе нападающего, Тэхен уверен, что так выглядят те, кто намеревается оттянуть обидчика или противника по сторонам. – Это что выходит? Я ищу кто лапти свои распускает в кладовой, бегаю от повара к повару, заглядываю в их бесстыдные глаза, ища виновного. А он тут сидит и компоты распивает, которые я же и разрешил выпить! – злопыхает Юнги, размахивая руками. Ну все, механизм запущен, теперь Юнги может успокоить только один человек. А он, как назло, со вчерашнего дня находится в отъезде. - Юнги, не злись пожалуйста! – встает на защиту товарища Лиен, поднимаясь со стола и протягивая ему компот. – Вот, чтобы успокоиться. Он вкусный и пахнет то как вкусно, прям как вы! Юнги меняется в лице, но краснота на щеках все еще полыхает предупреждающе. - Зубы мне не заговаривай, малявка! Я сейчас вас всех отправлю эти самые соленья делать в двойном размере, нет.. – уже менее яростнее, - в тройном! А потом будете делать этот самый компот! - Но сейчас не сезон брусники. – умно подмечает Тэхен, едва сдерживая легкую улыбку. Юнги ему нравился. Тот хоть и бурчал постоянно, но всегда выручал и отчитывал по справедливости. Юнги нельзя было не уважать. Он жил по правилам и других тоже к этим правилам приучал. - Ничего страшного, поостужаете свои мягкие точки и будете знать, как на казенном желудки набивать! – хмыкает Мин, окидывая взглядом Ушика. – Ты чего-то какой-то не такой… - растерянно подмечает, - Захворал что ли? Ушик хмурится, отрицательно качая головой. - Все в порядке. Я чувствую себя превосходно. - Ну раз так, то давай поднимайся и топай к Сокджину, пусть он тебе побольше работы найдет, убийца квашенной капусты! – бурчит Мин, подгоняя омег. - Давай, и ты тоже беги на помощь к повару Георгу. Давай. – хлопает по плечу Лиена, - За собой убрать не забудьте. - Тэхен, - теперь уже обращается к омеге, который помогает Лиену убирать со стола, - Откуда у тебя эта книга? – с удивлением спрашивает Юнги, кивая на вещь. Ким опускает взгляд на книгу и буднично говорит, - Взял почитать. - Взял почитать? - Да. – также уверенно. - Взял почитать из покоев государя? Лиен отрывается от своего дела и переводит взгляд удивленный на Тэхена, благо Ушик уже упорхал в сторону царских покоев в поисках Джина. - Какая разница где я ее взял, если я ее взял с разрешения? – и этими словами вводит Мина и Лиена в ступор. Если младший остается доволен этим ответом, то Мин не совсем. - Государь тебе разрешил? – глупо интересуется. Он, а кто еще? Тэхен выгибает бровь, передавая грязный стакан Лиену. - Он. – и под странно-удивленные взгляды Мина покидает кухню, скрываясь в темноте коридоров, не желая продолжать этот разговор. Его всегда раздражала привычка окружающих влезать в дела, которые их не касаются. Есть вещи, которые Тэхен хочет удержать в тайне, и не потому что ему не все равно чтобы другие об этом узнали, а потом что это что-то касается только его и никого больше. Оранжерея теперь тонет в сумеречном свете. В ней тихо, прохладно, Тэхен кутается и ежится, направляясь в сторону посаженных ростков белладонны. Они все еще не вырвались из под тяжести земли, но Тэхен терпелив. Он садится на колени перед ними, кладя книгу рядом, гипнотизируя вспаханные грядки. Он хочет себя ненавидеть за неспособность ненавидеть Чонгука. Должен проклинать его, должен желать ему смерти за свою семью. С самого первого дня в его сердце должна была зародиться ненависть, а не непонятная тяжесть и спертое дыхание. Тщетным было вспоминать события той ночи без сопровождения слез и истерики. Он помнит крики и слезы папы, скрежет мечей и мерийскую речь. Он помнит мягкие и нежные объятия родителя, его горячие слезы, которые обжигали. Бешенный стук сердца и родные голоса, что утихали с каждым новым ударом мечей. Сначала закололи старшего брата, его смерть омега не видел, но отчетливо видел смерть двух остальных братьев и отца. Они падали с застывшими слезами и желаниями жить в глазах. Их некогда красивые ореолы таких же янтарных глаз безжизненно прожигали в омеге упущенное сожаление и извинение, за то что не смогли уберечь. Тэхен тогда бы точно умер, если бы папа вовремя не спохватился и не отправил омегу вместе с Ушиком по потайному ходу, из которого они выбрались на окровавленную площадь. Десятки убитых и невинных покоились небольшими кучками, создавая препятствия для все еще живых и сражающихся за свою жизнь людей. Он не видел смерти папы. Родитель любовно завел пшеничные волосы за ухо и одарил его в последний раз самым трепетным и самым печальным поцелуем в лоб. Тэхен никогда не забудет этот влажный поцелуй, смешанный со слезами. Он горит на его коже и по сей день. Сейчас сидя в оранжерее убийцы своих родителей, он согревает теплое чувство, которое ставит его в противоречие. Словно все что он видел это лишь разыгравшаяся фантазия. Он видел смерть, но ее словно не было на самом деле. Чувствовал последний папин поцелуй, но не может разобрать: иллюзия это или действительность. Чон Чонгук – убийца. Горит ярким пламенем, но сразу тушится, когда в памяти возникает его образ в лагере, а затем в покоях и в тронном зале. Он жмурит глаза, отгоняя ненужные мысли. Тэхен ругает себя за слабость, из-за которой позволяет греющему сердцу чувству разгораться сильнее. Эти мельчайшие знаки внимания, уважительное отношение и взгляд, в котором ни капли презрения или превосходства над ним. Они находятся в равных статусах. Только Тэхенов, в отличии от Чонгукова, был уничтожен несколько недель назад. Он не может прикипать к нему. Он не позволяет себе дышать рядом с ним, не впитывать его природный аромат, чтобы потом не вступать в противостояние с собственным телом. Тэхен закрывает глаза руками, тяжело дыша. Хочется элементарного спокойствия, которое ничто не может дать ему в этом проклятом дворце. Даже оранжерея более не дарит ему надежду, что хотя бы тут он перестанет думать о Чонгуке. В голове ворох мыслей, создающий настоящий ураган, не позволяющий остановить его на секунду. На одну секунду, за время которой его неожиданно осенит. И это становится самым страшным и самым плохим знаком. Убийца родителей оказался его истинным.

*****

В привычной тишине, но, в заметно, отепленной царской комнате, Тэхен занимает свое место и открывает книгу. Бутылек покоится на своем месте, возле нетронутых рисунков. Чонгук сидит за столом, занятый какими-то бумагами. Сегодняшний день привел внутренний покой в непривычный раздрай: сначала брат со своими намеками, затем обед вместе с дедушкой, который поднял еще одну щепетильную тему. Женитьбу Чонгука. Игнорирование лишь подожгло на продолжение этой темы, и дедушка оповестил Чонгука, что лично займется подбором идеальной партии для внука. Чон не стал противиться, чем бы старик не тешился. В любом случае, он женится тогда, когда посчитает нужным и на человеке, которое выберет сердце. И пусть Чонгук с ног до головы реалист и преследует более политические цели в любой из ситуаций, но собственный эгоизм немного разгорается ярче, чем прирожденная амбициозность. Тэхен после вечерних раздумий необычайно тих. Он даже не глядит на Чонгука, прожигает дыру в старой книги и бездумно прочитывает одни и те же строки, не улавливая смысла. - Читай. – голос Чонгука выводит его из транса, и Тэхена едва заметно подбрасывает от хрипоты альфы. Ким одаривает Чона коротким взглядом и переводит его на пожелтевшие строки, - Если ж любишь, так без счета верь любви, и в ней сгорай. – фраза читается ломко, с короткими паузами и почти шепотом. – Если тот, кто любит, плачет, это только то и значит, что в себе он жало прячет. Любишь, - знай тишину. И среди людей, средь шума, об одном пусть будет дума. Но красиво, не угрюмо, скрытно, все люби одного. Чонгук отрывается от своих книг, цепляясь взглядом за тонкие пальцы, аккуратно обводящие каждую последующую строку. - Тебе нравятся фиалки? – и опять вопрос, не относящийся к книге, ситуации, к тишине. Просто из ниоткуда. Чонгуку хочется знать больше. Но давить, пугать – не хочется. Шаг за шагом, урывает моменты, когда можно остаться вдвоем и бессмысленными вопросами создавать осмысленный образ интересующего его человека. Тэхен опешил от вопроса, но утвердительно кивает, - Нравятся. – замолкает, но зачем-то дополняет, - Но самые любимые – пионы. Чонгук никак не реагирует на его слова, возвращаясь к бумагам. Но сам всем своим вниманием прикован к омеге, сидящего напротив. - А вам нравятся цветы? – Тэхену показалось, что он может воспользоваться той же тактикой. Только не учитывает, что Чонгук охотно идет на контакт даже и без нее. - Подснежники. – коротко отвечает молодой царь, не отрываясь от бумаг. Сердце делает легкий кульбит, заставляя Тэхена зарыться носом в свою полушубку, хотя жар от камина шел достаточный, чтобы Ким снял ее и остался в обычной рубахе. - Моя мать всегда требовала приносить ей свежих подснежников каждое утро. Но они сезонные цветы, поэтому отцу однажды пришлось столкнуться с бураном в лесу, чтобы найти для нее эти цветы. Он чуть не погиб, но достал ей эти цветы. – неожиданно для Кима говорит Чон, - Для меня эти цветы – символ бесконечной любви. Тэхен прикрывает книгу, обращая все свое внимание на Чонгука. - Позже отец отстроил эту оранжерею, где моя мать могла взращивать цветы, которые любила. Он добыл почву, которая есть только в одном месте нашего государства. Благодаря этой почве возможно вырастить любое растение в любой сезон года, главное соблюдать необходимые условия. – договаривает Чонгук. - У нас не было оранжереи, - потухшим голосом говорит Тэхен, сжимая пальцами ветхую книгу. – За то были огромные сады, где я мог часами гулять и заниматься цветами. Чонгук замирает на секунды, прежде чем поднять взгляд на Тэхена, встречаясь с ним глазами. - Но вы все уничтожили. – получается надломано, но с нескрываемым презрением. Чонгуково сердце выстукивает в разы быстрее, прежде приобрести вновь бесстрастный взгляд. Но Тэхен может поклясться, что на его лице на несколько мгновений проявилось огромнейшее сожаление. Правда, оно никак не облегчает боль омеги. - Тэхен, - на выдохе получается у Чонгука. – Ты ненавидишь меня, я знаю это. Ты желаешь мне смерти и отмщения. – озвучивает логичное Чонгук, не меняясь в лице. – Но, тебе надо вынести урок из происходящего. Не все то, что ты видишь своими глазами – может быть правдой. Тэхен поднимается со своего места, раскрывая свою истинную натуру, его взгляд приобретает царский окрас, стан становится ровнее, а глаза горят гордым взглядом. Сейчас, в эту минуту, с Чонгуком он на равных. И Чонгук, поразительно легко, уступает в этой битве, представляя войну с омегой шахматной игрой. Кто из них пешка, а кто слон? - Кровь моих родителей и братьев на ваших руках. Разорение и уничтожение моего рода на ваших руках. Мои унижения и прислуживание вам на ваших руках. – голос звучит твердо, сейчас ему не страшно, даже если мерийский волк схватит свой тонкий кинжал и коснется нежной шеи омеги. Но Чонгук спокоен, он внимательно слушает и, Тэхену может показаться, но слышит. – Вам нет никакого оправдания. Ни одни молитвы, ни одно раскаяние не искупит ваших грехов перед Богом, перед убитыми невинными людьми. Здесь я пленник, и здесь я имею полное право ненавидеть вас. И я ненавижу вас. – Тэхен замолкает, едва сдерживая порыв наговорить большего. Чонгук не медлит. Он поднимается со своего места, оставляя бумаги и приближается к, казалось уже потерявшему весь пыл, омеге. - Ты пылаешь в своей ненависти, но скажи мне, ты пылаешь больше от нее или от неправильных мыслей обо мне? – мерийский волк не приближается более, он стоит на расстоянии вытянутой руки. Все еще не давит, подводит к правильному разговору, где эмоции должны отступить. Но если он хочет добиться чего-то от разговора, он должен научить Тэхена мыслить без чувств. Здраво, холодно и рассудительно. Ким поджимает губы, но взгляда не отводит. - Я ненавижу мысли о тебе в равной степени, как и ненавижу тебя. Чонгук не позволяет себе проявлять эмоции, но сейчас он дает себе слабину: сожалеюще нахмурить брови. - Я докажу тебе обратно. - Моих родителей ты не в силах воскресить. Их смерть будет твоим огромнейшим грехом. - Смерть сотни других людей. Тысячи сломанных жизней, сирот, бездомных. Войны, болезни и бунты. Все это мой крест, который я несу с самого своего рождения. – говорит Чонгук, ни на минуту не покидая лицо омеги, на котором лишь вселенное разочарование и боль от потери. – Я был рожден нести смерть и повелевать людьми. Но, если я не могу изменить этого. Тогда я буду делать это справедливо. Справедливо лишать жизни, и также справедливо дарить ее. - Мои родители и братья тоже справедливо пали от твоего меча? – с болью выговаривает омега, сжимая пальцами теплые края полушубки. Сильная дрожь охватывает его тело, что тепло от камина не добирается до него. – Они тоже тебе чем-то не угодили? Захотелось расширить территории? Захотелось стать повелителем мира? – его голос срывается в истерике, которую зачем-то никто не собирается останавливать. – Зачем? Мы всегда были в хороших отношениях с соседями! Наше государство никому не мешало! – слезы непрошено засверкали на омежьем лице в свете тусклых лампадок. – Мой отец никогда не вел с кем-то войны, всегда решал миром и верил, что другие тоже отплатят той же монетой… - Этим решением он и привел свою семью к погибели. – не громко говорит Чонгук, заставляя этими словами омегу сорваться с места с желанием покинуть помещение. Но его очевидно останавливают и прижимают к себе в крепкие объятия. Он дергается какое-то время, а затем потухает подобно ярко зажжённой спичке. Он глубоко вдыхает запах зимней мяты и задыхается, не в состоянии пошевелить головой. Хочется просто задохнуться этим ароматом, который медленно растекается по легким, убаюкивая в неподходящем сейчас спокойствии. Сердце Чонгука бьется быстро и сильно, словно для Тэхена этот ритм отчет для губительных поступков. Его личный отчет к собственному концу. - Отпусти. – звучит надломлено, пусто и тихо. - На моем мече сотни душ, которые я забрал. – как ни в чем не бывало говорит Чонгук. – Сотни, а может тысячи? Я сбился со счету еще давно. Но, в этом списке нет твоих родителей. Тэхен начинает плакать громче, скрывая свое лицо в широком воротнике, заливая его слезами. Он рыдает в голос, не в состоянии противиться в накатившейся истерике. Чонгук рядом, он стоит безмолвной статуей, накрывая пшеничную макушку ладонью, и в нежном касании заключает все свое откуда-то взявшееся беспокойство. Хочет передать тишину и мир душе, в которой давно не сад с прекрасными цветами, а кладбище страшных воспоминаний. - Тогда кто? Кто убил моих родителей, если это был не ты и не твои люди? - севшим голосом вопрошает омега. У Чонгука нет цели таить что-то от него, поэтому он добивает его до конца. - Тот кому ты всецело доверял себя. – медлит, выжидает, пытается взгляд поймать, но все тщетно. Тэхен в упор не хочет в глаза смотреть. - Я не понимаю, Чонгук, я ничего не понимаю. Кто так сильно желал нам смерти, что предал нас? Кто? - Придет время, Тэхен. И я приведу его к тебе. Он предстанет перед тобой на коленях, и ты самолично распорядишься его судьбой. – обещает Чонгук, в голосе которого одна лишь уверенность в своем обещании. Тэхен еще долго стирает тыльной ладонью непрекращающиеся слезы. Он не хочется доверять, но Чонгук не выглядит как тот, кто обманывает, кто ложью околдовывает тебя, цепляясь за хрупкое доверие. Чонгуку это чуждо, Тэхену тем более. Омега на негнущихся ногах отстраняется от молодого царя, шепотом прося отпустить его на сегодня. Чонгук не держит. Он выпускает птенчика из своих рук лишь на время, давая ему в одиночестве осмыслить их разговор. Не давит, не требует ничего, не ставит свои интересы выше его. Лишь выжидает, подкармливая его правдой и шаг за шагом приводит к скрывающейся где-то в темноте истине. Тэхен покидает покои в гробовом молчании. В молчании Чонгук тушит лампадку, гипнотизирует бутыль с отваром и не прикасаясь к ней, отправляется на покой. Луноликая медленными движениями окрашивает покои государские, мягко ступает по мраморному полу, пытаясь добраться до хозяина покоев. Хочет в колыбели укутать, хочет сердце его на мгновение успокоить, мир в душу принести. Но глаза растворяются в темноте, не подпускают к себе, отдаляются. Не боятся за себя, за омегу, что в своей маленькой комнате, в глуби оранжереи, топит сны в слезах и орошает твердую подушку. Молится. Молится. Воет и душится слезами, не позволяя себе привлечь чужое внимание. Луноликая отступает. Сегодня она позволяет двум душам скрыться во тьме, чтобы встретиться со своими страхами и выйти с ними на поединок. Негласная судья человеческой боли и сломанных судеб.

*****

- Государь! – звучит громко и взволновано. - Государь, на границах волнения! – уже другой голос заставляет отвлечься от торговых бумаг и поднять голову. В оранжерее стояла тишина, лишь тихие бормотания омеги вдали нарушали ее, но Чонгук ничуть не был этому против. Наоборот, он искал утешение в такой молчаливой компании, изредка кидая короткие взгляды на пушистую макушку. Прошло всего пару дней с того ночного разговора в покоях. Тэхен вел себя отстраненно, постоянно избегал взглядов и отвечал односложно. Чонгук понимал, видел, как сильно омега мучается в предрассудках и в предупреждениях тонет, как сказанная им новость острой болью отдается в висках. Он сам перестал спокойно спать с тех пор. Даже отвары не помогают. - На границах с Болниской крепостью вырезали три отряда по десять человек. – один из молодых визирей поспешно кланяется в приветственном знаке, давая понять, что дело серьезное. - Кто посмел? – голос Чона сталью отдается в тишине. Тэхен от неожиданности поднимает голову и поворачивается к разговаривающим. - Персидские и гуннские разбойники. Они вырезали наших и забрали весь провиант с оружием. – поджимает губы визирь, опуская голову в провинившемся жесте. - Соберите сотню человек, выдвигаемся немедля. – Чонгук поднимается со своего места и терпеливо ожидает пока визирь, откланявшись, поспешно покидает оранжерею для выполнения приказа. Тэхен незаметно появляется между колонами, отделяющие пруд и грядки с цветами. Он смотрит с неким налетом страха. В аромате Чонгук улавливает даже беспокойство. Альфа поворачивается к Тэхену и смотрит молчаливо, выловить что-то пытается, но получается как-то тщетно. Омега снова закрывается, намереваясь прервать зрительный контакт, пока Чонгук не покидает оранжерею безмолвно. Тэхен провожает его взглядом дрожащим, беспокойным. Сегодня ночью, он неожиданно для себя думает о том, что будет молиться еще за одного человека.

*****

Тэхен нервно перебирает сушенные листья трав, очищая их от земли и насекомых. Он поглядывает мельком на запыленные окна, наблюдая за тем как сумерки окутывают округу. Чонгук покинул дворец еще днем, забрав с собой немногочисленную армию, ведя ее прямо к границам. И с тех самых пор Тэхен не может остановить тремор рук, постоянно сжимая тонкие пальцы в кулаки. Он нервничает, как и все остальные в дворце. Но по разным причинам. Именно сегодня Тэхен решил воплотить свой план в действие и сбежать. Он дожидается полной темноты и омег, которые рискнули пойти за своим принцем. Более того, они готовы жертвовать своей жизнью ради него, потому что всей душой верны Тэхену. Старая деревянная дверь сдает с потрохами. Из-за проема показывается чернявая макушка Лиена. Он озирается по сторонам, ища Тэхенову фигуру и расслабляется, когда к нему подскакивают навстречу. Тэхен заводит мальчишку вглубь, раскрывая дверь шире и пропуская еще и Ушика. Тэхен окидывает взглядом омег, останавливаясь на необычайно бледном лице Ушика. Он вглядывается внимательно, пытаясь уловить какие-то изменения, но не понимает в чем дело. - Ты захворал? – интересуется Ким, откладывая в сторону принесенные Лиеном небольшие мешки. Ушик слегка кивает, присаживаясь на стул, - С утра чувствую слабость. Наверное, это потому что вчера весь вечер занимался стиркой. Сокджин загонял. – выдыхает омега. - Ушик-а, если ты себя чувствуешь не очень хорошо, мы можем отложить побег. – теплым голосом говорит Тэхен, мягко обхватывая ладонями бледные щеки своего бывшего фрейлина. У того глаза начинают искриться от мягкого тона. - Я не хочу быть обузой, но и отпустить вас одних не могу. Я в порядке, просто небольшое недомогание. Это пройдет. - Государь не вернется еще пару дней, - вклинивается Лиен, усаживаясь на высокий стул и размахивая ногами. – Мы можем сбежать и завтра? Ушик-а, отдохнешь может? Тэхен внимательно рассматривает лицо омеги, соглашаясь со словами Лиена. - Мы сбежим завтра, если тебе станет получше. Спешить некуда. - Тэхен, - на выдохе шепчет Ушик, пытаясь передать всю благодарность взглядом. – Прости меня. Я тебя подставляю… - Нет, нет. – отрицательно махает головой Ким, притягивая бывшего фрейлина к себе в объятия. – Ради вас, я все еще хочу бороться. Хочу подарить вам свободу. – говорит четко и уверено, не оставляя после своих слов и долю сомнения. - Я готов отдать за тебя жизнь. – полушепотом вторит Ушик, прикрывая уставшие и болезненные глаза. - Я тоже! – вклинивается звонким голосом Лиен, вызывая благодарную улыбку у Тэхена. – За нашего Принца! - А я, - обнимая омегу, говорит Ким сбивчиво, - я тоже. За вас хоть на смерть, на край земли. Вы все что у меня осталось с той жизни. Лиен соскакивает со своего места, падая прямо в объятия старших. Они окунаются в приятную тишину, в темноту сбивчивого дыхания и тихих слез. Понимают, что держатся благодаря друг другу. В эти мгновения важно цепляться за любую возможность оставаться на поверхности как можно дольше.

*****

Небольшой конный легион из ста человек пробирается сквозь засушенную долину, разделяемую глубоководной рекой Арагви. Конница уверенно топчет сырую землю, утопая в ней. Первые ряды плотно замкнулись в непоколебимом щите, защищая молодого царя. Его величавый конь разъяренно оставляет после себя глубокие следы на земле, так и норовясь броситься в бой и покарать врагов, посмевших ступить на родную землю. Морозное солнце молчаливо провожает воинов в свой путь, обнимая ледяными объятиями их плечи, шепотом посылая холодный ветер. Зима в Мериси вступила в свои права с особенной агрессивностью. Чонгуку нравился холод. Нравились мурашки по коже, медленно ползающие по телу. Он дышал полной грудью, совершенно не ощущая дискомфорт. Что нельзя было сказать о его поданных и воинах, которые усерднее кутались в свои меха. Снег под властью солнца начал уступать место грязной топи. Но небо было восхитительно белоснежным. Чонгук молится о будущих убиенных душах, чью кровь впитает начинающийся снег. Потребовалось более пяти часов, чтобы добраться до Болнийсой крепости, несмотря на то что до центра провинции старший Чон добирался около семи часов. Чонгук поднимает руку, приказывая остановиться. Их встречает могильная тишина, расползающаяся страхом в глазах смотрящих. Несколько рядов из тридцати человек, насаженных на огромные копья с пустующими глазницами благоговейно приветствуют своего государя. Топот копыт затихает. Ни шороха. Что-то настораживает Чонгука. Он оглядывает кладбище своих воином и устремляет взгляд за ними, в чащу лесную. Темнота в ней неприветливо колышет сухие ветви, покрытые снегом. Ветер воспевает молитвы, унося зловонный запах далеко за горизонт. Совсем не касается живых, обходя их от какой-то притаившейся напасти. Все еще не поступает сигнала подойти к кладбищу и убедиться, что чернота — это пустующие глазницы некогда верных людей Чонгука. Они даже после смерти не покидают своего государя, оберегая собой от затаившейся опасности в лесной темноте. Мерийский волк хмурится и в следующую секунду спрыгивает со своего коня, делая несколько шагов вперед. Что-то не так. Что-то определенно не так. И он чует это. Первым предупреждением стал оглушающий крик белого сокола, которого Чонгук часто брал с собой на охоту и на разведочные походы. Он взлетел высоко над землей, скрывшись в облаках, привлекая к себе внимание и спустя мгновение из неба посыпался град стрел. Смертоносным дождем он накрыл головы небольшого легиона и забрал с собой жизни нескольких мерийских солдат. Чонгук же прикрывшись своими доспехами и волчьим шлемом, мгновенно забрался на лошадь и выудил из-за пояса стальной меч, направляя его в сторону появившихся персидских разбойников. Они неслись небольшой кучкой со стороны темного леса, крича и призывая к бою на персидском. Чонгук ринулся в пекло первым, за ним последовал Хосок вместе с Чимином. Они два верных слуги своего государя, плечом к плечу сносили головы врагов, оставляя после них одно лишь имя, и то, которое в скором времени превратится в пыль. -Дур аз горгасар! – кричат со стороны. Скакун Чонгука давит мощными копытами грудь противника, втаптывая его в грязь. А тем временем всадник рубит головы, купая свой меч в кровавых слезах. Чимин с Хосоком отбиваются от персидских разбойников, одного за другим отправляя в царствие небесное. Они чуть поодаль от Чонгука, лошадь которого напоролась на острое копье убитого перса. Скидывает мерийского волка с себя и издает истошный крик боли, совсем сходя с ума и снося со своего пути людей без разбору. Чонгук на секунды теряет равновесие, оглядываясь по сторонам. С ужасом замечает, что персов становится больше и раздраженно выдыхает, с особой яростью набрасываясь на рядом оказавшегося врага, разрывая его грудную клетку в клочья. Меч танцует под хриплые стоны умирающих, окрашивая грязевую топь в темно-алый цвет. - Чонгук! – слышится из толпы голос Хосока, но тут же теряется в персидском кличе. Чон оборачивается, пытаясь найти своего брата, но тщетно перебирает лица незнакомцев. И отбивается, забирая очередную жизнь. В какой-то момент из небольшого легиона остается совсем жалкая горстка. Было понятно, что персы устроили ловушку, которую им определенно помогли устроить со стороны. Потому что на этих землях они чужестранцы, не знающие тропинок и удобные позиции для нападения. Кто-то очень сильно постарался. Чонгук понимает, что если он сейчас что-то не предпримет, то потеряет всех до одного. Волк прорывается сквозь тела умирающих, останавливая свой взгляд на чуть поодаль стоящем персе, облаченного в блестящие доспехи. Он восседает на коне, крепко держа меч в руках и при удобном случае наносит смертельные удары по мерийцам. Не сложно было догадаться, что этот перс – командующий, после смерти которого, остальные сложат оружие и преклонят колено новому победителю по персидским традициям. Осталось только эту смерть принести. И Чонгук движется по направлению к нему, отбиваясь от персидских ударов. Шлем неприятно давит на виски, перекрывая обзор на врага. Он стягивает его, откидывая в сторону, тяжело дышит, двигаясь, не останавливаясь. Тот занятый чужой душой, не замечает, как Чонгук подходит к нему с другого края и нагибаясь, разрезает мечом икры коня, заставляя того захрипеть от нестерпимой боли, сбрасывая с себя всадника. Перс, опешив, роняет меч, с трудом оборачиваясь на спину. Все тело током бьет болью, застилая мурашками взгляд. Он видит темноту, в которой прорывается разъяренное лицо молодого царя. А в его грудь утыкается конец окровавленного меча, намереваясь проткнуть ее насквозь. Перс затихает, словно гипнотизированный. Чего-то выжидает. Он медленно опускает руки на пояс, почти незаметно доставая острый кинжал. Порывается вперед, но не успевает, лишь задевая предплечье царя, оставляя глубокую рану. Чонгук не остается в должниках, он со всей силой ударяет руку перса сапогом, заставляя того откинуть кинжал в сторону. Меч нетерпеливо врезается вглубь грудной клетки. Персидский главнокомандующий хрипит в страшной агонии. Он неповоротлив, труслив и до безумия испуган. Чонгук меняется в лице: ярость уступила место бессердечию. С пустым взглядом молодой царь продолжает медленно вводить острие в человеческую плоть, вызывая гортанный крик. - Горг… - хрипит персидский враг, затуманенный глазами Чонгука. - Те кхаси эма а бех инда? – на чистом персидском спрашивает Чонгук, останавливая свою пытку. Он выжидает, угрожающе наступает сапогом на явно поврежденную руку перса, заставляя того дернуться от боли. - Маар наз ди, ас горгасар! пхажан эма бех зу ди фахр мейх асад! – ядовито выплевывает перс. Чонгук готов покляться, что на умирающих губах заиграла ухмылка. - Ман аз маар, таахсом. - бесцветно говорит Чонгук, резко надавливая на меч, но все еще удерживая дыхание побежденного. Перс уже почти не дергается, он смотрит в глаза прямо, теперь сверкая ярким испугом. Он слышал о Чонгуке многое, и то, что тот с особым искусством отбирал человеческие жизни, не выражая ни единой эмоции. - Ва Бахад зиаа ин мот ал ништ цаах эмаа а. – добавляет Чонгук и протыкает перса насквозь, отбирая его последний вздох. Чон внезапно падает на колени, пытаясь отдышаться. Он прикрывает глаза, старательно приводя сознание в порядок, мотая головой из стороны в сторону. Головная боль ярко слепит, но сейчас время идет на секунды. Его почти нет. Чонгук превозмогая боль, поднимается с колен, вознося меч высоко над головой и одним движением обезглавливает персидского военнокомандующего. Он бездушно хватает пальцами волосы и поднимает голову вверх, вырывая из грудной клетки яростный крик все еще на ненавистном персидском. - Аар даар бэра рааб гохр саам чах, аз ин саниээ та! - Чонгук высоко поднимает голову, убитого над оставшимися живыми воинами. Они шокировано опускают руки с мечами. Чимин и Хосок облегченно выдыхают в унисон, хватая рядом стоящих персов и силой заставляя встать на колени перед новым главнокомандующим. Спустя минуты все оставшиеся опускаются на колени. Чонгук обводит взглядом незначительное число уцелевших своих солдат и персидский легион, превосходящий почти на несколько десятков человек. Он выслеживает из толпы старших по чину персов и отдает приказ Чимину заняться ими по прибытию в Мериси. Он выбьет из них имя предателя. И когда узнает его, то найдет его, где бы он не скрывался. Даже если для этого потребуется спуститься в ад - Чонгук сделает это. Голова ничком падает в грязь поодаль от тела. Чон не удосуживается оглянуть побежденного, хватаясь за свой меч и ступая к своим людям. - Чонгук, - на выдохе зовет старший брат, начиная хмуриться. – Тебе не хорошо? Чон поднимает на него помутненный взгляд. Он всматривается в темно-ореховые глаза Хосока, не сразу понимая, о чем его спрашивают. Открывает рот и тут же закрывает его в немом ответе. Хосок начинает плыть перед глазами, а голос его разносится из-под толщи воды. Мир внезапно тухнет перед ним, вызывая водоворот, в котором он теряется так бездумно. В нос резко бьет недавно полюбившийся запах снежных подснежников и яркое солнце в пшеничных волосах вместо темноты. Чонгук теряет сознание в братских объятиях, последнее что, слыша это испуганный голос Хосока, зовущий его из необъятной и такой притягательной темноты. В ней он мгновенно расстворяется.