yuán fèn (судьбоносная встреча)

…И так наша жизнь –

мимолетный и призрачный сон.

К чему же вязать

себя путами суетных дел?

Идя обратно, я слегка прихрамывал, опираясь на ехидно смотрящего — но твердо отрицающего это — Цзян Чэна. Нет, ноги он мне не сломал. Меня настигла карма и я подвернул её, когда убегал от взбешенного друга вместе с Инъю. Вспомнился момент, когда я замер в неподдельном восхищении от впервые увиденной светлой улыбки Цзян Чэна. Она расцвела на его лице и согнала хмурость как весеннее солнышко сгоняет снег с улиц. Ему становится легче, чему я искренне и тихо радуюсь. — Хорошо время провели, а, Цзян Ваньинь? — Сойдет, — бросил названный. Немного подумав, добавил. — Было неплохо. — Неплохо, да? До сих пор перед глазами твоя широченная улыбка, когда ты бегал за на… — Заткнись, — прошипел, точно разъяренная змея, Цзян Чэн. — Чего это ты меня затыкаешь? О! Я поня-ял. Ты засмущался? — Я тебя сейчас придушу, — со спокойствием серийного маньяка посмотрел на меня юноша. По телу пробежали мурашки и я перестал шутить. Во избежание. Тем временем солнце зашло. Небо стало бледно-серым, из-за чего еловый лес теперь казался совсем чёрным. Недавно закончил моросить дождь. Нас окутывал запах травы и мокрой земли. Заметив неподалеку от нас старый покосившийся домишко, я кивнул на него Цзян Чэну. Тот понял меня без слов, что приятно удивило. Забравшись на крышу, мы сели и открыли кувшин с вином. Тишину никто не нарушал, наслаждаясь ею. Вот бы остановить время и насладиться этим моментом как можно дольше... Интересно, как там Вэй Ин и Лань Хуань? При мысли о них в животе сладостно затрепетали крыльями метафорические бабочки.

"душа моя".

"лотос мой".

— Спасибо, Вэнь Кай, — выдернул меня из размышлений тихий голос. Счастье овладело мной и я перевел сверкающий взгляд на своего собеседника. — Рад стараться, Цзян Чэн! Лёд тронулся и мы разговорились. — ... Что для тебя является успехом и как ты его измеряешь? Цзян Чэн задумался, отпивая вино. — Я измеряю свои успехи... похвалой матушки. А неудачи её молчанием и разочарованным взглядом отца. Я считаю, что стать надежной опорой для Ордена — вот что является успехом. Я прикусил губу, сочувственно глянув на него украдкой. Становится всё более очевидно желание Ваньиня быть гордостью излишне требовательной матери и безразличного отца. И никто из них не сможет удовлетворить его потребность быть чей-то гордостью. А что, если?... — Не смей так смотреть на меня, — поморщился тем временем юноша. — Что насчет тебя? — Я измеряю свои успехи улыбками людей, — ответил я, вспоминая счастливые улыбки приютских детей и Инъю. Первую светлую улыбку Вэнь Яна и Цзян Чэна. Солнечную улыбку Цзысюаня, кокетливую Яньцзы, нежную Вэнь Цин, робкую Вэнь Нина, снисходительную отца и Не Минцзюэ. Спокойную улыбку Лань Хуаня и озорную Вэй Ина. — А успехом для меня является счастливо прожитая жизнь. Ответа не последовало. Посмотрев на своего собеседника, столкнулся с его сложным взглядом. Вскоре он вздохнул и помассировал переносицу. — Чертова недостижимость... — пробормотал он что-то невнятное. — Что же за человек ты такой? Пока мой собеседник был погружен в свои мысли, мне вспомнился интересный вопрос, который Вэй Ин когда-то задавал Лань Хуаню. — Цзян Чэн, — дождавшись его внимания, я продолжил. — Какое из всех своих принятых решений ты считаешь самым главным в жизни? — Ну и вопросы у тебя заковыристые. У меня два таких решения. Первое, когда я решил считать балбеса Вэй Ина своим братом. Второе, когда я поклялся перед цзецзе стоять горой за свою семью. Моё восхищение им как личностью увеличилось в разы. Ведь в будущем он был единственной опорой маленького Цзинь Лина, стоя за него горой и заменяя отца с матерью. Опустив взгляд, я посмотрел на него сквозь ресницы, позволяя словам вырваться: — Я так тобой горжусь! Цзян Чэн замер. Ему показалось, что в этот момент время остановилось. В нём подняли голову отчаяние с неимоверной болезненной жаждой. Зачем он это сказал? Неужели он не понимает?

«Я тобой горжусь.»

О, Небожители, как же он жаждал услышать эти слова!

«Я тобой горжусь.»

Услышав это раз, захочется еще.

«Я тобой горжусь.»

И еще, еще, еще… — Цзян Чэн? Он поднял голову, и я невольно вздрогнул, увидев лихорадочный блеск в его грозовых глазах. — Я просто задумался, — отстраненно пробормотал он, словно кукла, впиваясь в меня цепким и тяжелым взглядом. Затем он моргнул и выражение его лица пришло в норму. Я сглотнул, подавляя дрожь. — Перестань усложнять всё, ладно? — закатил вдруг привычно глаза Цзян Чэн. — Давай просто поговорим? — Хорошо, хорошо, — облегченно вздохнул я. Что это было?... — Самое защищенное от разочарования чувство? Ваньинь недоверчиво посмотрел на меня. — И это ты называешь "не усложняю"? Следующий вопрос ты задаешь обычный, понял? Иначе я тебе ноги переломаю, — подумав, он ответил. — Ненависть. — К кому? Цзян Чэн поджал губы, не отвечая. Ответ был очевиден. К себе, за то, что доверился. К человеку, что не сдержал слово. Ко всем остальным за непонимание. — А у самого поди прощение? Как у Лань Сиченя, — вяло и совсем не обидно съязвил Ваньинь. — Хах, — серьезно? Я считаю, что неплохо успел узнать и до сих пор узнаю А-Хуаня, и, как оказалось, прощение точно для него нетипично. — Ты плохо знаешь его. — В смысле? — заинтересованно прищурился юноша, отпивая вино. — Не важно. — Да ты заебал. Сказал "а", говори дальше! Ну что ты за человек? Я прыснул. Раз уж воспитанный Цзян Чэн перешел на мат, значит ему хватит пить. — Мы видим лишь то, что человек хочет нам показать, — туманно сказал я, безуспешно пытаясь забрать у него из рук кувшин с вином. Столкнувшись с предупреждающим взглядом, поднял руки, капитулируя. — Безразличие. — Безразличие? — поднял бровь Ваньинь. — Да. Безразличие. Если ты изначально ничего не ожидал от человека, то и разочаровываться не будешь. Цзян Чэн смерил меня недоверчивым взглядом. — По тебе не скажешь. — Что именно? — Что ты способен на безразличие. — До определенного момента мы все безразличны к некоторым вещам. Не хватит часов, чтобы все понять и осознать. Представь, если ты придаешь значение каждому сказанному тебе слову. Мой собеседник поморщился, признавая мою правоту. На какое-то время мы замолчали, рассматривая звездное небо. — Пастух и ткачиха, — нарушил тишину Цзян Чэн. — М? — Пастух и ткачиха, — терпеливо повторил юноша. — Любимые созвездия цзецзе, как и легенда. Она часто рассказывала нам её перед сном. Я знаю её наизусть. Я почувствовал воодушевление и молниеносно повернулся к нему, состроив брови домиком. — Расскажи мне, прошу! Я ни разу не слышал эту легенду, — немного слукавил я. — Да не пизди, — фыркнул Ваньинь. — Чтобы ты и не знал? — Ну да, да, я её знаю. Ты меня хорошо успел узнать. Но я очень хочу услышать её от тебя! — Ладно, — сдался он и начал рассказ. Голос его приобрел завораживающие и глубокие ноты, удерживая внимание на своих словах. — Ткачиха была дочерью бога Солнца. Она была настолько увлечена своим ремеслом, что отец начал беспокоиться. Он подумал, что нужно бы выдать замуж за соседа, который пас скот на берегах Серебряной Небесной реки, тогда она, возможно, переменит свой образ жизни. Как только девушка стала женой Пастуха, ее привычки и характер изменились в худшую сторону. Она не просто обрела жизнерадостность и стала беспечной, но и совсем забросила станок и иголку, ночи и дни напролет предаваясь играм и безделью. Теперь никто не мог сравниться с ней в легкомыслии. Возмущенный бог Солнца решил, что во всем виноват муж, и решил разлучить пару. Он распорядился, чтобы Пастух переместился на другую сторону Небесной реки, и позволил молодым встречаться только раз в год, на седьмую ночь седьмого месяца. Чтобы построить мост над потоком звезд, бог Солнца созвал множество сорок, которые слетелись и образовали собой мост, а затем должны были удерживать несчастного возлюбленного на своих крыльях и спинах, пока он двигался по их спинам. Оставив свою плачущую жену, несчастный муж пересек Небесную реку, после чего сороки разлетелись. Так разлучили мужа и жену. Ему пришлось пасти своих волов, а ей плести нить в течение долгих дневных часов. Близилось время воссоединения, и только одно беспокоило любящую жену: что будет, если пойдет дождь? Ведь Небесная река всегда полноводна, и лишняя капля способна вызвать наводнение, которое смоет даже высокий птичий мост. Но ни одна капля не упала, на небе не было ни облачка. Собралось множество сорок, они, ликуя, образовали мост для своей госпожи с крошечными легкими ножками. Ткачиха трепетала от радости, ее сердце часто-часто билось; она пересекла Небесную реку и оказалась в объятиях мужа. Так происходило каждый год. Муж оставался на одной стороне реки, а жена на другой. Они не встречались, только если шли дожди. Поэтому каждый год люди надеялись и до сих пор надеются на ясную погоду. — Цзян Чэн, я восхищен, — признался я. — Не ожидал. Уши юноши покраснели, но брови нахмурились, а рот его начал жить своей жизнью, как происходит всегда, когда он смущается: — Бестолочь, будто я сделал что-то особенное. Какой вы, оказывается, впечатлительный, Господин Вэнь, — съязвил он. — Вставай, холодает. Не хватало еще, чтобы ты заболел и мне придется стеречь тебя. — Какой вы заботливый, я в восторге, Господин Цзян. Получив подзатыльник, я послушно замолчал, вставая. Пора домой.