Семь дней

Вообще он всегда сетовал на себя за то, что, как ему казалось, мало выказывал свои чувства. На самом деле всё было гораздо глубже и сильнее, но внешне это было мало похоже на внутреннюю бурю. Он завидовал поэтам и художникам, которые могли так красиво и глубоко описать мимолётное чувствование, не то, что глубокое. Да, он был косноязычен, да, болтлив не по делу от волнения. Однако и она при всём умении говорить много и красиво, казаться счастливой, лучится хорошим настроением — она тоже была неискренней. Она никогда не говорила о своих настоящих чувствах. Быть может потому, что боялась показаться несчастной. У неё была трудная жизнь, чудовищно трудная. Он узнавал об этом косвенно, от друзей и знакомых из случайных сплетен и лишь в самых редких случаях напрямую от неё самой. Она, как и всякая артистка, была скрытной. В их среде негативный пиар был хорош только для самых раскрученных, а для тех, кто был где-то между небом и Мухосрансокой филармонией, то есть самым днищем, отрицательный пиар мог сыграть решающую роль. Нечистая репутация и нет тебе выгодного контракта. Однако в её неискренности лежало ещё что-то. И эта неискренность, это постоянное замалчивание того, что на самом деле тревожило — вот это и убивало её каждый день, убивали все те нелепые отношения, которые она пыталась выстроить, словно вырвать у судьбы против правил. В этом плане у него и событий в жизни было меньше и проходили они менее болезненно. А те, что затронули сильно — о них он рассказал ей практически сразу, когда они ещё думали, что смогут построить что-то типа отношений. Она оказалась не такой. Она просто молчала на многие вещи, а потом прервала контакт. И хотя казалось, что они знают друг друга как облупленные, оказалось, что он вообще ничего о ней не знает. Он прочёл, случайно. Случайно узнал, что она ведёт страничку, инкогнито. Заметил однажды на её невыключенном телефоне. Её крик души в рядах стройных печатных букв. Пьющий отец. Избиения. Изнасилование собственным братом в детстве. Изнасилование профессором в университете. И ещё очень много разного дерьма, среди которого — выжила в лесу, выплыла из шторма в море через четыре часа борьбы со стихией — это уже казалось фигнёй. Такой себе гладиатор по жизни, абсолютно невозможный человек. Там бы событий хватило на взвод, а досталось одному человеку. С тех пор он её зауважал. Он и раньше её побаивался, и эта вечно ощущаемая на тридцать лет разница. Нет. Там было намного больше. Намного. И после этого ему собственные жалобы на жизнь и невзгоды показались нелепыми. Да, в девяностые у него убили отца. Да, сирота. Смерть матери тоже была не радостным событием. У неё было хуже, много хуже. И при этом она улыбалась и пробовала строить отношения. Понятно, что ничего толкового не выходило. Просто помятуя о том, какими люди могут быть скотами, она разрывала отношения прежде, чем что-то плохое постучится в дверь. Словно интуиция была прокачана на максимум, что, впрочем, почему-то не оберегало её от постоянного столкновения с каким-то дерьмом. Не выдержав своей неозвученности в чувствах ко всему этому, он поделился думами с близким другом. Как он думал близким, которого знал с детства. Но друг, кисло помяв лицо, усомнился в искренности. По его мнению ничего не мешает написать любую чушь, любую хрень. Бумага, как известно, дама терпеливая. Впервые он не поверил другу, но поговорить напрямую с ней он так и не решился. Во-первых, пришлось бы признаться в шпионаже. Во-вторых, ей это могло бы быть неприятно. Но, возможно, это бы наконец лишило бы её той тревожности из-за которой она была так строга к людям. С другой стороны, читая её признания, он понимал, что по сравнению с ней он просто какое-то бесхребетное говно, которому нечего сказать с высоты своей странно нелепо прожитой жизни. О неозвученность, как же ты порой нам мешаешь жить! Но с другой. Она молчала о самом грязном, не желая выливать это на других, делая мир чище и радостнее. В этом было огромное благородство. И тогда что лучше? Озвучить или нет?