Семь дней

Он пил уже неделю. Он не знал что ему делать. Она была другой, совсем другой. Возраст, полнота, остриженные волосы. Как все это было ужасно. Одним словом, ранняя старость. Конечно, он и сам не молодел. Вместо кипарисовой стройности смазливого юноши, он превратился в заурядного мужичка с небольшим брюшком. Пышные волнистые волосы стали ёжиком, в словах появилось брюзжание. Это, наверное, портило более всего. Брюзжащий мужичок — самое противное, что может быть в жизни любого парня. Не дай бог вам обрюзжеть. И самое смешное и грустное, что это понимается и осознаётся вполне адекватно, но вот типа поделать с этим ничего нельзя. Он пил и брюзжал, жаловался на жизнь, жаловался на то, что уже не хочет ту, ради которой раньше выстаивал очередь на спектакль, ради которой мчался через весь город и готов был ходить под окнами, ожидая, что настроение сменится с гнева на милость. Что уже не хочет ту, которая раньше бесила, но была профессиональной. Не хочет ту, тайны которой открыл случайно. Он просто банально не хочет её. Не любит. Что-то остыло, словно украли краски, словно потухли глаза. Да она стала другой, и ему не хотелось принимать её такой. Хотя и раньше принимал ли он её такой какая она была? Да он и не знал её настоящей. Но последней каплей стало то, что спустя годы, спустя его развод, спустя все её очередные трудности, она повернулась к нему. Она позвонила первой. Нет, не он, не выжидая, когда она соизволит поднять трубку. Сама. Это было словно он добился, победил и… уже не надо. Самое говённое было в том, что других ему тоже было не особо надо. Седеющий брюзжащий мужичок у которого стояк через раз. А она, как ни странно, с возрастом и потерей внешней красоты только набралась внутреннего огня. И вот тут он стал бояться другого — того, что рядом с обнажённым телом не сможет сделать ничего стоящего. Он отрицал то, что безумно боится. Что теперь он боится быть искренним, сказать: «Дорогая я старею, я не в форме». Боится сказать: «Дорогая ты себя запустила, я скучаю по той огненной роковой с вьющимся переливчатым каштаном волос». Наверное, она бы ему тоже много чего интересного сказала. Хотя он наконец-то почувствовал, что она перестала его отрицать как человека, с которым могла бы быть рядом. Но это было так странно, как только она перестала его отрицать, он стал отрицать её. Ему вдруг стало скучно и жалко той безудержной полной мороки и склоки сценической жизни. Он отрицал, что ему пофигу, что она перестала быть певицей, что стала преподавателем. Ему не нравилось. Ему нравилось, когда она была звездой, манкой и далёкой. Обычная полная женщина под сорок ему никак не импонировала. Тем более преподаватель пения. Школьный учитель. Да она как-то резко бросила все амбиции. Это было странно. Это ему ужасно не нравилось и он это тоже отрицал. Типа свобода выбора и всё такое, но треклятая свобода выбора и всё такое. Это совсем не то по чему он скучал, и чего он хотел. Совсем не то. Совсем, сука блять, не то! Чего там, как там? Отрицание, гнев, торг, принятие… Хрень эта психологическая. Он был даже не уверен в правильности порядка этих действий. Но то, что он был в отрицании, отрицании действительности — это он признавал. Хотя бы это.