Рекурсия

обрывки больной памяти. обломки мирка нашего. я снова сойду с паперти, – и снова сгорю заживо.

      Эдвард окидывает их пренебрежительным взглядом. Сиэлю хочется скривиться, но он чудом удерживается, представляя, как вмиг помрачнело лицо позади стоящего Себастьяна. Они с Эдвардом не переносят друг друга ещё со студенческих времен, когда Себастьяна чуть не увезли в каталажке за избиение господина Миддлфорда.       Сиэль никогда не забудет, как несся через весь университет, чтобы остановить Себастьяна до того, как он успеет сделать что-то непоправимое. Но Себастьян оказался быстрее: к тому моменту, как Сиэль добежал до места происшествия, Эдвард уже лежал на полу и стонал от боли. Вокруг его головы лужа крови: разбитый затылок и сломанный нос, а нога неестественно вывернута. Себастьян же сидел на поверженном противнике, цепляясь за его горло. Эта сцена была организована уже не столько из желания навредить, сколько из желания покрасоваться. Себастьян не собирался его убивать, просто хотел припугнуть. Но тогда, издалека, Сиэлю казалось совсем иначе. И он закричал, в удивительно притихшей толпе зевак, которая не смела вмешиваться в побоище: «Себастьян, блядь, какого хера?».       Это был первый и последний раз, когда от Сиэля слышали мат в стенах университета. Когда же Сиэль принялся расспрашивать о причинах такого поступка со стороны Себастьяна, то получил краткий ответ: «Он сказал, что ты катишь к его сестре и что ты безвольный сыночек мажоров». Само собой, Себастьяна это разозлило. Само собой, он не стал держать себя в руках. Себастьян вообще плохо умел себя держать в руках, что часто выходило ему боком. Но они научились, с горем пополам, выживать и с неконтролируемой агрессией.       В общем, Себастьян недоволен и Сиэль уже чувствует угрожающую ауру, которая донельзя знакомо обволакивает все его естество. Сиэль наконец поджигает сигарету и затягивается. Эдвард же морщится от запаха табака.       — Давно не виделись, — Миддлфорд протягивает руку первым. Сиэль уверенно за неё хватается и пожимает с присущей только ему легкостью.       — Да, не ожидал тебя встретить в центре Лондона как обычного пешехода, — Сиэль знает о том, где работает Эдвард, и он знает, что парламент не позволяет своим работникам просто расхаживать по улице. Он усмехается, чувствуя, что Себастьян подходит ближе к нему, почти вплотную. Как бы не задеть его сигаретой. Уже был один инцидент, когда они, лежа в кровати после шикарного секса, обожгли друг другу что-то, куря в постели. Сиэль попал сигаретой в губу, а Себастьян — в плечо. Впрочем, и хорошая доза алкоголя тогда тоже сыграла свою роль.       — Я очень спешу, приятно было повидаться, Сиэль.       Эдвард быстро проносится мимо них, даже не поинтересовавшись о делах дорогого кузена. Сиэль весело усмехается, а Себастьян сжимает губы в тонкую полоску:       — Он всегда меня боялся.       — Конечно, он тебя боится. Не на каждого набрасываются, словно животное. Если бы я тогда тебя не остановил, то ты мог бы его прикончить.       Сиэль двигается по Лонг-акр, элегантно лавируя между прохожими. Себастьян знал, что Сиэль ненавидит людные улицы, но слишком любит чай, чтобы отказать себе в посещении Чайного дома неподалеку и лично выбрать понравившийся сорт. Ещё Сиэль предпочитает получать желаемое как можно быстрее, поэтому доехали они на общественном транспорте, вместо того чтобы стоять в пробках по несколько часов.       Себастьян знал Сиэля лучше, чем Сиэль знал самого себя. И Сиэлю действительно нужен был тот человек, который был бы ему предан сильнее, чем самый верный пес.       Себастьян полностью удовлетворял этому критерию: он предан Сиэлю больше, чем самому себе. Сиэль, в свою очередь, ценил преданность больше, чем самого себя.       Сиэль наконец останавливается у мусорки, заботливо поставленной около входа в магазин, чтобы докурить сигарету. Себастьян снова бесшумно встает рядом, молча осматривая прохожих.       — Его дочке на днях исполнилось четыре года, — закуривает ещё одну сигарету и усмехается, — живут же люди.       Эдвард примерный человек. Примерный во всем. Примерный работник, примерный семьянин, у него примерная жена и примерная репутация, которую он холит и лелеет. А Сиэль… он специальный агент МИ5. Он королевская крыса, которая готова залезть во все самые далекие притоны Лондона и изничтожить всех, кто посмеет посягнуть на её Величество. Себастьян же… просто исполнитель. Просто живое оружие, у которого руки по локоть в крови, который убивает и получает от этого удовольствие.       Себастьяна нисколько не волнует, как на него смотрят в обществе во время приемов, его нисколько не волнуют пренебрежительные взгляды, кинутые на него самого. Его в этом мире волнует только Сиэль. И никто больше.       Эдвард был нормальным. В жизни Сиэля не было ничего, что люди считали бы нормальным.       Он псих, который никому и никогда не доверится, кроме своей псины, потому что люди неизменно лгут. А Себастьян — его пес.       — И ты так хочешь жить? — Себастьян спрашивает с усмешкой, после того как зажег сигарету. Сначала Себастьян пытался отучить Сиэля от этой пагубной привычки, что особенно вредоносна из-за его слабых легких, но Сиэлю это жутко надоело. И он сказал, что смерть — дело времени, и сигареты — последнее, что его может убить. Себастьян успокоился.       — Вопрос в другом: могу ли я так жить. И ответ очевиден: нет.       Сиэлю двадцать шесть, и все что у него есть, — Себастьян и работа. Он не верит ни в любовь, ни в Бога и каждый раз, выходя из объекта испачканным в крови и с новыми царапинами на теле, одними губами шепчет: «Блядство».       Снова живой. Снова почти невредимый. Застрявший в интерфазе, Сиэль готов на все, чтобы умереть, отжив свою полужизнь, но ему умирать не позволяют. Они оба — паразиты в живой природе; паразиты, которые вздумали, что могут лишать жизни других людей.       Они, впрочем, готовы на все, чтобы почувствовать себя живыми хоть когда-то. Паразитическое чувство живости. Чтобы чувствовать живость, ты забираешь жизнь у другого. И то, чувствуешь лишь на миг. Лишь на миг, когда понимаешь, что сейчас жертва испустит последний вдох.       Сиэль уже не хочет чувствовать себя живым, но убийство — наркотик, никогда так просто не отпустит, как и ощущение жизни. Паразитами по своей воле не становятся.       Они много раз говорили об этом с Себастьяном, который уже переставал даже вспоминать о человечности. Он действительно становился похож больше на добермана, который будет пытать жертву до тех пор, пока Сиэль (хозяин) не прикажет остановиться. В пытках не было никого искуснее Себастьяна.       Впрочем, сакральность боли исследуют ещё с давних времен. Сиэль согласен, боль — всё, что заставляет его жить, идти, совершать таинство движения. Боль заставляет его существовать. Он пропитан болью вдоль и поперек.       Сиэль признает сакральность боли, сигарет и смерти. И Себастьяна.       В его острых чертах столько непознаваемого, что Сиэль только успевает замечать все новые и новые оттенки его бледной кожи и переливы черных волос, словно бы созданных из темной материи. Это не влюбленность, нет, это встреча с океаном чужой боли, с поразительно большим океаном чужой боли, который перетекает и сливается с собственным. Действительно, они слились друг с другом настолько, что уже не представляют жизни по отдельности. Они живут одной, общей болью. Несоразмерно огромной по сравнению с маленьким, худосочным телом Сиэля и чересчур долговязым станом Себастьяна.       И Сиэль признает первоначалом боль. А Себастьян признает первоначалом Сиэля.       Они молча тушат сигареты о мусорку. Себастьян открывает дверь магазинчика и ждет, пока Сиэль зайдет. Сегодня Фантомхайв держит курс на индийский кардамон.