Три ночи Мануэля де Лары

ГЛАВА 3. Любовный яд

Я дал вам власть наступать ногами на змей и скорпионов, а также и власть над всеми врагами вашими, и ничто не повредит вам. Евангелие от Луки

Кроваво-алое солнце почти утонуло в реке, небо из аквамаринового стало темно-лиловым, а в окрестных домах загорелись огни и потянуло пряными кухонными запахами, когда де Лара и Мертенс все же решили, что пора и честь знать, и покинули террасу, где провели несколько часов. Мануэль порывался возвращаться пешком, но это по многим причинам была очень плохая идея, и Дирк настоял на услугах местного транспорта, в образе молодого и бодрого велорикши. Рикша, с трудом крутивший педали своей колымаги с цветным тряпичным верхом, по глубоким колеям, полным жидкой грязи, все-таки проявил достаточно упорства и старания, чтобы доставить их обоих (вернее всех троих, если считать спящего в корзинке Бобо), прямо к ступеням временной обители священника. И еще долго кланялся, благодаря белых господ за щедрые чаевые, пока Дирк помогал Мануэлю выбраться наружу и утвердиться на собственных ногах. Непривычного к крепкому спиртному в количествах, превышающих полглотка, и к долгим суетным посиделкам, преподобного отца де Лару немного пошатывало, и он то и дело цеплялся за Мертенса для страховки, как пьяный матрос — за ванты. И Дирк, получив вполне законный повод прикоснуться к телу патрона, крепко обнял Мануэля за талию, перекинул одну его руку себе через плечо, а в другую сунул корзину с новоявленным крестником: — Тааак, ваше преподобие, взяли курс на дверь и пошли… — Я прекрасно вижу дверь!.. — Ага, ну и молодец… отлично… теперь сюда, к лестнице… Держись, Ману! Крепче за меня хватайся, или я тебя уроню! — командовал Мертенс, радостно ощущая, как вечно напряженное, будто из твердого дерева высеченное, тело испанца на сей раз податливо подчиняется его власти и позволяет направлять в нужную сторону. Если бы только Ману еще подчинялся молча… но как обычно, голова де Лары была не согласна с телом, и время от времени упрямец собирался с духом и начинал протестовать: — Отпусти меня, что ты со мной, как с увечным!.. — Не с увечным, а с пьяным… Mea culpa, забыл предупредить тебя насчет пальмового вина. Это, брат, опасная штука, вроде сладенькая и слабенькая — пока не встал. На ноги… Мануэль гневно фыркнул: — Не настолько я пьян… просто Господь напоминает мне — да и тебе тоже, на моем примере — к чему приводит невоздержанность в питье… и нарушение режима… — Господь в своей неустанной заботе о твоем благополучии послал тебе в помощь меня! Так что не ропщи и принимай с благодарностью и смирением… — парировал Мертенс слабые протесты своего подопечного, и только поудобнее перехватывал и крепче прижимал Мануэля к себе… Конечной целью обоих была комната преподобного отца. Точнее, кровать в ней, куда Дирку, как более трезвому, предстояло уложить перебравшего патрона, да еще и раздеть его. В предвкушении этой волнующей операции, Мертенс с трудом сдерживался от соблазна подхватить Мануэля на руки и перенести его через порог спальни, точно невесту-девственницу… О том, что могло последовать далее, он старательно не думал, дабы не искушать себя соблазном вообще не подниматься на второй этаж… но все-таки думал, и более того, в красках представлял. «Вот моя матушка порадовалась бы! Она всегда говорила, что надо жениться на особе чистой и благовоспитанной, что не знала других мужчин… Спорю, у Ману она нашла бы всего один недостаток — что он и сам мужчина… а что священник, так это только плюс…» Представив себе самым ярким образом всю сцену знакомства Ману с матерью, Дирк криво ухмыльнулся и решил, что не станет подставлять себя и любимого мужчину под этот паровой каток оскорбленной добродетели… Да и мечтать о подобном в любом случае было рановато — ему все еще предстояло сделать Мануэля своим любовником. Нет — тайным мужем… когда-то он много читал о таинствах мужской любви, о мистериях греков, о ритуалах братотворения, что существовали в рыцарских орденах и сообществах алхимиков, и спрашивал себя, знает ли о таком Ману… но даже если и не знает, Дирк готов был ему рассказать. Ночью, между поцелуями, когда они будут лежать вместе, и между их обнаженными, тающими телами не окажется даже простыни. И он дал себе слово, что это произойдет именно здесь, в Камбодже, пока они волей провидения делят один дом, где их комнаты разделяет лишь тонкая перегородка… Увы, но и этот временный дом не был пуст, даже теперь в нем оставались слуги, нанятые местным священником в помощь отцу де Ларе. И как всегда, посторонние люди все портили. Дирк жаждал первой ночи с Мануэлем, как рисовое поле — воды, но этому не должно быть иных свидетелей, кроме ночной тьмы и тишины … если на то будет воля Божья. «Ох, Ману, Ману… если бы ты умел подслушивать мысли, то наверняка протрезвел бы сей же час… и схватил свою проклятую дисциплину… для самозащиты…» - думал Мертенс, пока скорее дружески, чем почтительно помогал де Ларе подниматься по лестнце, довольно крутой и узковатой для двоих европейских мужчин. — Дирк… — шептал Мануэль с какой-то странной, весьма приятной интонацией. — Дирк, осторожно, тише… тише… Скорее всего, он подразумевал — не столкни меня, не задень корзину с обезьянкой, однако запах Мануэля, запах его тела, теплый, с молочно-медовым оттенком, приправленный сандаловым маслом, все больше сводил Дирка с ума. Густые мягкие, черные как смоль волосы, ласкающие щеку бельгийца, имели собственный аромат… до того чувственный, что сердце принялось вдвое резвее качать кровь, а член — напрягался с каждым шагом все сильнее. — Уже скоро, Ману, уже скоро… — бормотал Дирк, не разжимая руки, намертво сомкнутой вокруг пояса испанца, и сам не очень понимал, что имеет ввиду. Они оба были пьяны, но Мертенс, голова которого была покрепче и попривычнее к высокому градусу, был пьян еще и от страсти, неутоленной и негаснущей. Запретной, греховной страсти, в последнее время дошедшей до грани одержимости… и дольше так продолжаться не могло. Пора было что-то предпринять, определенное и действенное, способное переломить ситуацию, казавшуюся безвыходной. Пока они оставались в Таиланде, Дирк старательно контролировал себя и боролся с искушением, как мог. Жить им довелось на территории католической миссии. Мануэль постоянно был на виду, работал день и ночь, ездил на бесконечные переговоры и благотворительные сборища, вокруг него терлись десятки страждущих, и подступиться к преподобному отцу не удавалось иначе, как из роли мирянина, принявшего на себя обет верной службы. Да и сам де Лара старательно делал вид, что плотские соблазны не трогают его высокую душу и не способны совратить с праведного пути. Он позволял себе лишь спокойную симпатию… кротко принимал служение Дирка, как благодарность за спасение от мучительной смерти — но не более того. За прошедший неполный год, прожитый бок о бок с предметом страсти, Мертенсу повезло всего дважды. Первый раз Ману рухнул в его объятия внезапно, подкошенный приступом эпилепсии…. Дирк держал тело любимого в своих руках, держал достаточно долго, чтобы запечатлеть память об этом не только рассудком, но и пальцами, ладонями. Он свободно гладил, мягко разминал мышцы, закаменевшие и скрученные спазмом, до тех пор, пока напряжение полностью не ушло из них. Страх за жизнь Ману сгладил сексуальное влечение, но Дирк испытал огромное, почти оргастическое облегчение, когда де Лара очнулся от глубокого целительного сна… и, смущенный и выбитый из колеи непривычной телесной близостью, вместо благодарности выбранил его за какую-то ерунду. Дирк не обиделся, уж слишком та брань напоминала любовное признание… Другой шанс стать для Мануэля ближе, чем слуга или даже друг, представился во время дальней поездки через горы. Тогда по воле случая они заночевали в одной хижине, в крохотной горной деревушке на пути к миссии в Чианграй. Их машина сломалась в паре километров от той деревни. Пришлось несколько часов кряду провозиться с тем, чтобы сперва вытащить старый американский внедорожник из горного ручья, где он застрял всеми колесами, а потом еще, уподобившись мулам и таща вещи на своих спинах, добираться до места ночлега пешком. Перед сном Ману, наломавшийся за день не хуже тайского крестьянина, сам смущенно попросил Дирка помассировать усталые от нагрузки плечи и размять разболевшуюся поясницу. Дирк едва смог кивнуть: — Да, патрон… — и Ману лег перед ним, обнажившись до пояса… о, что это было за зрелище, какой воистину дьявольский соблазн, и вместе с тем божественное удовольствие!.. И Мертенс, еле сдерживая внутреннюю дрожь, долго и старательно массировал загорелую спину, покрытую отметинами кожаной плети — и старыми, и недавними… У Дирка висел на языке вопрос, за что же Ману в последнее время так истязает себя. Он так его и не задал — но получил ответ, стоило ему забыться и перейти от массажа к более откровенным прикосновениям, напоминающим любовные ласки… Дирк всего лишь прижался членом к ягодицам и дотронулся губами до шеи Мануэля, как тот вскинулся, оттолкнул его и самым суровым тоном пообещал лично наказать за дерзость. В другой ситуации этой угрозы хватило бы, но там, в темной хижине, пахнущей дикими травами и тропическими цветами, где не было никого, кроме них двоих, она оказалась сродни попытке потушить костер бензином… Страсть помутила рассудок Дирка, и, не помня себя, он пошел ва-банк и набросился на глупого упрямца, намереваясь силой сломить его гордыню и преподать урок настоящей любви… но отпор Мануэля был столь же яростным. Он проявил неожиданные для священника силу и навыки кулачного бойца, и после короткой схватки выставил безумца прочь из хижины. Ночь, проведенная бельгийцем в хлеву, в компании овец и коз, что жались друг к дружке в поисках защиты от холодного горного ветра, несколько поостудила страстный пыл. Де Лара тоже не спал ни минуты и горько корил себя за телесную и душевную слабость, и за то, что стал невольной причиной греховного поступка того, кто значил для него столь много… Ранним утром он отворил дверь хижины — и нашел Дирка на пороге, смиренно стоящим на коленях и держащим в руках дисциплину. — Я согрешил… накажи меня! Накажи, как обещал… — глухо проговорил Мертенс и вручил молодому священнику плеть. Де Лара взял ее, но бить не стал, лишь грустно покачал головой: — Ты сам наказал себя… я тебя прощаю и надеюсь, что Господь вразумил тебя. Обещай впредь так не поступать… я не хочу больше гнать тебя прочь, как собаку. Мертенс только тяжко вздохнул и… обещание дал, но оно касалось только того, в чем хитрец искренне покаялся, поняв, что силой этот бастион не взять… Оставалась хитрость. Хитрость и терпение. И танталовы муки, как они есть… «Ох, Ману, лучше бы ты меня все-таки приласкал хотя бы так… плетью по спине… чем это твое показное великодушие на расстоянии…» — посетовал он молча, но дал себе обещание заполучить Мануэля полностью, с головы до пят, до последнего волоска и со всеми потрохами, даже если придется потратить на эту осаду несколько лет… Неожиданным образом это происшествие сломало между ними еще один барьер… с тех самых пор Мануэль, доказывая, что верит данному слову, перестал запираться от Дирка в отдельной комнате. До переезда в Камбоджу они много ночей провели наедине друг с другом. Много с виду целомудренных ночей, приправленных лишь совместными молитвами и звуками стучащих друг о друга бусин на розарии… и пропитанных насквозь жгучим соком обоюдно скрываемой страсти. Может, в этом последнем обстоятельстве — переполняющем соблазне — и таилась причина решения Ману все-таки разделить их камбоджийские постели не просто табуретом, но и бамбуковой стеной… **** — Доброй ночи, Дирк. Постарайся поскорее заснуть, завтра у нас очень непростой день… я после мессы читаю лекцию новоначальным, а потом нужно ехать на озеро, к больным. — Плохая идея, Ману. Просто скверная. — Скверная или нет, но мы поедем. Людям нужна помощь и утешение. А нам понадобятся силы. — Ману, этим людям нужен рис и доллары, ну может, еще лекарства, которые они подмешивают в собственные порошки… а утешение твое они в гробу видали. — Не кощунствуй! Не забудь помолиться. Не пренебрегай испытанием своей совести. И поработай над своим умением молча повиноваться… Erit sicut cadaver! (1) — произнеся это напутствие полностью трезвым тоном — словно не пил ничего крепче воды — Мануэль собрался открыть дверь своей комнаты и исчезнуть за ней до самого утра… Компаньону из человеческого племени он предпочел общество обезьяньего детеныша, все еще вальяжно дрыхнущего в корзинке, как настоящий махараджа, и Дирк испытал прилив досады и самой настоящей ревности к этому длиннохвостому блохастому узурпатору. «Бедному сиротке» Бобо, во время ужина и после, достались не только самые отборные кусочки фруктов, но и заботливое внимание, и бережное обращение, и неожиданно ласковое воркование сурового миссионера. Мертенсу казалось даже, что де Лара попросту издевается над ним…. По-иезуитски издевается, обращая нежную сторону своей натуры к слабым, убогим и увечным, в то время как на долю верного слуги и друга остаются лишь сухие отповеди и строгие наставления в усмирении плоти… Конечно, все было не настолько полярно, но проклятая макака одним своим появлением разрушила шанс Дирка по-своему воспользоваться проявленной Мануэлем человеческой слабостью… — Кадавр… Это ты станешь тих и недвижен, точно кадавр, если будешь с таким же доверием, как эту макаку, брать у местной голытьбы всяких живых тварей… — проворчал Мертенс, не торопясь разжимать руки и отпускать от себя Мануэля. — Дирк… — севшим голосом пробормотал де Лара, но сейчас же овладел собой и возразил: — Ты же сам осмотрел Бобо и заверил меня, что он вполне здоров… — Я подразумевал, что он не ранен, не бешеный и не готовится издохнуть через пару дней… но анализов у него не брал. — Тогда мы заедем завтра к ветеринару. — Здравая мысль, и лучше б его там оставить. — Нет! — Ладно, патрон, посмотрим, что вы скажете, когда проспитесь. Ну а пока что… — Дирк прижал Ману к дверному косяку и попытался силой забрать у него корзинку: — Отдай Бобо мне, я хотя бы его отмою получше, чем в тазике. И еще раз осмотрю, нет ли на нем каких-нибудь паразитов попротивнее, чем блохи. — Это я и сам могу… включу лампу и посмотрю, я все же учил биологию… — Смешная шутка… — ухмыльнулся Мертенс и приблизил лицо к лицу де Лары. — Если ты намереваешься спать с ним, как с плюшевой игрушкой, сперва макаку нужно смазать или выкупать в керосине, только так и можно избавиться от риска заполучить кусачих гадов себе в кровать… — проговорил он, вновь дернув корзинку в свою сторону, и заодно подтянув поближе своего испанца. Запах Ману стал еще заманчивее… да что там — вкуснее, а дрожь пересохших губ и диковатый блеск темных глаз выдавали его истинные желания, далекие от отеческих забот. — Ману… прошу тебя… por favor… pido… una noche… solo una… (пожалуйста… прошу… одна ночь… всего одна…) — не выдержав искушения, прошептал Дирк прямо в губы Мануэля, и Мануэль впервые не отстранился от столь откровенного выражения чувств. Наклонив голову, почти прижался лбом ко лбу Дирка и едва слышно проговорил: — No… Por favor, ten piedad… Quiero, pero no podemos. Dejame ir, por favor. (Нет… пожалуйста, помилуй… я хочу, но мы не можем. Отпусти меня, пожалуйста.) — Por que?.. ? por que, terco? (Почему? Почему, упрямец?) — горячо и настойчиво зашептал Дирк в ответ, почти коснувшись своими губами темных губ мужчины, желанного до безумия. — No quiero que vayas al Infierno por mi culpa… mi amigo… (Я не хочу, чтобы ты из-за меня попал в Ад, мой друг) — Я и так в аду… — Дирк!.. — …estoy en el infierno… cuando me alejas… como un cobarde! (Я в аду… когда ты меня отталкиваешь… как трус!) — Дирк возвысил голос, презрев риск быть услышанным слугами — да хоть всем Баттамбангом! Терпение практически изменило ему, и он ощутил, что готов нарушить данное Мануэлю обещание — никогда не применять грубой силы… «Боже мой, дай мне сил!.. Я больше не могу сопротивляться… ни сердцу своему, ни телу! Я так люблю его!..» — мысленно взмолился Мануэль, из последних сил цепляясь за образ своего духовного наставника, что был всегда образцом добродетели и несгибаемой воли… на несколько секунд это помогло, но если не использовать крохотную фору — будет поздно. Они оба согрешат. «Нет, я не могу, не должен толкать его на гибельный путь!» — Доброй ночи, Дирк! — на сей раз Мануэль все же преуспел в своей попытке освободиться и скрыться за дверью вместе с обезьяной. Заперев задвижку, он замер на месте и несколько секунд стоял, как истукан, с тяжело бьющимся сердцем и до неприличия напряженным членом, натянувшим ткань светлых штанов, ничего не замечая вокруг, не ища поддержку в молитве… и лишь проснувшийся Бобо, вылезший из корзины и резво взобравшийся на плечо спасителя, заставил его вернуться в реальность. И медленно двинуться по темной комнате к столу, чтобы отыскать спички и зажечь масляную лампу… Мертенс глухо зарычал вслед Мануэлю, как хищник в гоне… Он занес сжатый кулак, намереваясь обрушить сильный удар на дверь, в который раз захлопнувшуюся перед его носом, но воля взяла верх над инстинктом. Дирк сдержал свой порыв, опасаясь, что от яростной боли постигшей его неудачи начнет крушить все вокруг и в конечном итоге просто ворвется в спальню Ману. И там… там рассудок уже целиком откажется ему служить и обуздывать гневные и страстные порывы… Но оскорбленная мужская гордость требовала возмездия… и немедленного! — Раз ты так со мной, то вот… вот что я сделаю… прямо здесь! — рука Дирка метнулась к застежке на брюках, высвободила напряженный до предела член и жадно обхватила под самым навершием. Раз Ману вновь отверг его страсть и презрел собственные желание, то пусть теперь, в качестве наказания и для смирения своей гордыни, послушает эти непристойные звуки… почует его, Дирка, запах… запах настоящего мужчины! — Да… да… можешь потом меня побить до крови или даже прогнать… но сейчас я сделаю это так, чтобы ты слышал, Ману! Я не стану больше скрывать… не стану сдерживать себя… Я хочу, чтобы ты узнал, как сильно желанен мне… carino… querido! Расставив поустойчивее ноги, Дирк плюнул на ладонь и, снова плотно обхватив член, вознамерился в самый короткий срок украсить дверь в запретную комнату белесым подобием кхмерских каракулей… Или даже изобразить тайский иероглиф con rak kan, означающий «я тебя люблю», как вдруг… — Ааааааа! Господи!!! — крик Мануэля ударил его по нервам. Контрапунктом тишину дома прорезало пронзительное верещание обезьянки, а вслед за ним донесся новый крик человека: — Дирк! Дирк!!! Она убьет меня! В голосе Ману было столько ужаса, что с Дирка моментально слетел весь мстительный настрой вместе с возбуждением… Быстро спрятав член обратно в штаны, он рванул дверь на себя. Хлипкая щеколда отлетела в центр комнаты, Мертенс ворвался внутрь: — Я здесь!.. В тусклом свете лампы он увидел Мануэля, что, подобно святому Себастьяну, раскинув в стороны руки, замер у дальней стены бледной страдающей тенью. Не хватало только вонзенных стрел… Вторая бледная тень, Бобо, жался на плечах у человека, обхватив его за шею, поглядывал куда-то в сторону кровати и верещал в жутком испуге. Дирк облегченно выдохнул: значит, это не Бобо напал на Ману, не покусал, не поцарапал, уже легче… — Что у тебя тут?! — Стой! Там на кровати… змея! Она точно ядовитая!.. Дирк чиркнул зажигалкой и, напряженно приглядываясь в ее неверном свете, двинулся вперед… — Тогда не шевелись… и не вздумай дергаться мне на помощь… — предупредил он испанца. Пусть лучше страх перед ползучей тварью парализует его на время, чем вызовет панику и заставит совершить какую-нибудь рискованную глупость. — Иисусе!.. Если бы не… если бы я не начал сперва искать спички, не зажег бы лампу, а сразу лег, я был бы уже мертв! Дирк! Осторожнее! Не зли ее, видишь, она шевелится!.. Кровать Ману, сколоченная из досок, поставленных на четыре прочных полена, с брошенным поверх тюфяком, набитым рисовой соломой, помещалась между окном и стеной, смежной с комнатой Мертенса. Постель, обычно по-монастырски аккуратно заправленная, сейчас пребывала в легком беспорядке, но не от того, что на ней беспокойно спали или занимались любовью: в складках смятого покрывала притаилась смертельная угроза. — Смерть Христова! — выругался Дирк. Угроза подняла скругленную плоскую голову и зашипела… Дирк выругался еще грубее, когда рассмотрел ярко-желтые и черные полосы и характерно заостренный гребень на спине у ядовитой твари… Да, Ману было чего бояться… а то, что они минуту назад не ввалились в комнату вдвоем, целуясь и ничего не замечая вокруг, выглядело как вмешательство ангела-хранителя — того, первого ангела, что помогал обнаруживать опасности. Теперь же настал черед действовать второму, в образе смертного мужа, призванного устранять угрозы и беречь Мануэля как зеницу ока. Де Лара, отчаянно стыдясь своего страха, но все же бессильный его преодолеть, поскольку мальчишкой едва не погиб от змеиного укуса, прошептал вслед своему спасителю: — Боже мой, Дирк, ты знаешь, что это за тварь?.. Ты в них разбираешься — она правда так опасна?.. — Это пама… или ленточный крайт… и здоровенный, судя по тому, что я вижу отсюда… Метра два точно… Очень опасная змея… одна из самых ядовитых в здешних джунглях… — ровным голосом сообщил Мертенс Мануэлю и, потушив нагревшуюся зажигалку, плавно отодвинулся назад к двери. Для того, чтобы изловить крайта и выставить его прочь из дома, голых рук было недостаточно. Мануэля сказанное Дирком отнюдь не успокоило, а когда бельгиец отступил назад, на него накатила новая волна панического ужаса: — Не уходи! Не бросай меня! Или хоть скажи, что делать!.. — Спокойно, Ману… стой спокойно, где стоишь, и ни шагу от стены… Я сейчас уберу этого гостя из твоей кровати… и потом проверю, не привел ли он с собой подружку или дружка… — Что?!!! Ты думаешь, их здесь много?! — Не знаю. Потому и говорю тебе — замри, как жена Лота, и даже моргать старайся медленно… — монотонным голосом увещевал Дирк своего нервного испанца, а сам лихорадочно соображал, чем вооружиться. — Что, мне просто стоять здесь?! — Можешь еще молиться. От укуса не спасет, но хоть отвлечешься… — Maldito bromista, ahorcado… — как ни мало располагала обстановка, губы Мануэля дрогнули в усмешке… и зашевелились, повторяя подходящие к случаю молитвы. Пама из всех ядовитых змей был опасен тем, что отличался весьма дурным нравом и, если его разозлить неудачной попыткой захвата, мог кинуться на змеелова и кусать до тех пор, пока тот не отдаст концы от паралича дыхания или стремительной интоксикации мозга. Но к счастью, в отличие от кобры, зубы у ленточного крайта короткие и могут завязнуть в плотной ткани. Это Дирк помнил еще из своих экспедиций по Тайланду, в компании серпентологов и охотников за ядовитыми рептилиями и пресмыкающимися. Змеиный яд и сами его поставщики в живом виде были ценными трофеями. За попытку нелегально вывезти несколько десятков редких особей кобр и дабойя, Дирк и другие его компаньоны, обвиненные в контрабанде в особо крупных размерах, и угодили в тайскую тюрьму… Припомнив все, что следовало предпринять при встрече с агрессивной змеиной особью, Мертенс ретировался к себе в комнату, где отыскал плотный холщовый мешок и ту самую бамбуковую палку, которую предлагал Ману в качестве посоха. Крюка или скользящей петли не имелось, но искать приспособления получше точно было не с руки. На самый крайний случай у него был при себе револьвер, а Ману ждал помощи, и каждая секунда была на счету. «Ишь как дрожит… Никогда его таким не видел… Наверняка поседеет прямо там, если я немедленно не избавлю его от незваного гостя…» Вернувшись в спальню де Лары, Дирк первым делом приблизился к столу и подкрутил фитиль масляной лампы, сделав свет максимально ярким. Электричества в доме не было со вчерашнего дня, ливнями размыло столбы ближайшей к ним линии электропередач, они покосились и попадали, так что вся обширная городская окраина оказалась обесточена. Но сейчас отсутствие яркого света было даже к лучшему — Дирк хорошо видел и в темноте, а паму не стоило раздражать еще больше… Судя по издаваемому шипению и угрожающей позе, что могла вот-вот перейти в бросок, змей и так уже был изрядно рассержен на людей, потревоживших его покой… «Или его кто-то нарочно разозлил и запустил в постель к Ману прямо перед нашим возвращением…» — подумал Мертенс, сходу припомнив с десяток историй убийств, замаскированных под якобы трагическую случайность в тропиках. Ему вовсе не казалась странной или невозможной версия, что у преподобного отца де Лары появились враги, желающие ему смерти. Многие из местных уроженцев терпеть не могли белых иностранцев, и лишь с виду казались кроткими и дружелюбными… Постоянные нападения вооруженных банд на блокпосты, рынки, городские учреждения, и террористические акции устрашения, с убийствами то одного, то другого дельца, ведущего бизнес с американцами или французами, случались в Камбодже все чаще, и были предвестниками волны красного террора, как в Китае или соседнем Вьетнаме. Осветив место операции, Дирк обмотал левую руку мешком и, держа палку наперевес, мягко прокрался к Мануэлю и Бобо. Загородив обоих своим телом от возможной атаки змеи, он все тем же ровным тоном приказал: — Медленно двигайся к двери — медленно, очень тихо! — и держи крепче обезьяну, чтобы она не порскнула с тебя и не устроила тут переполох… Не будь здесь Мануэля, у Дирка рука не дрогнула бы сделать из маленькой макаки отвлекающую приманку для памы, но в присутствии милосердного «крестного» Бобо он не стал даже на пробу предлагать столь жестокое решение. Пусть оба для начала выберутся из комнаты, и будут счастливы тем, что спаслись… К удивлению Дирка, Ману горячо заявил: — Нет, я тебя не брошу одного!.. Скажи, чем я могу помочь?.. — Идиот! Ты и правда полагаешь, что, торча за моей спиной и бормоча молитвы, сможешь облегчить мне задачу? Ты змею когда в руки брал в своей жизни, а? — не повышая голоса, огрызнулся Мертенс. — Делай, как я сказал, и никто не пострадает! К несомненным достоинствам Мануэля де Лары относились быстрая реакция, готовность принять неизбежное как данность — и способность разумно вести себя в опасной и сложной ситуации. Он коротко кивнул, показывая, что все понял и признает правоту Дирка, и стал медленными боковыми шагами двигаться вдоль стены, к порогу комнаты. Обезьянка в его руках тоже вела себя на удивление тихо — то ли считала, что находится под надежной защитой, то ли вконец обессилела от страха… Мануэль решил для себя, что перенесет Бобо в безопасное место, а сам отыщет в комнате Дирка тяжелый паранг или второй пистолет, и вернется на помощь к другу… Панический страх перед змеями, мучивший его с детских лет, мог заставить его дрожать — но не мог остановить. Дирк довел Ману до двери и, выставив за порог с нелюбезным приказом «проваливать вниз», плотно закрыл ее. Уж лучше поймать змеюку в одной маленькой комнате, чем гоняться за ней полночи по всему дому… Конечно, было бы намного меньше возни и риска просто достать из кобуры пистолет и пристрелить гадину, но Дирка интересовал змеиный яд, а много ли яда выдоишь из дохлятины? «Нет, дружочек… если ты пожаловал к нам в гости, то должен будешь оплатить свой постой… и тогда у тебя будет шанс уползти отсюда живым… и вернуться к твоей скользкой бабёнке…» — рассуждал бельгиец, медленно приближаясь к кровати и решая, как будет действовать дальше. Набросить на крайта плед и прижать его палкой, или же не упускать из виду и рискнуть схватить за шею, когда рассерженная тварь вцепится в мешковину? Пама решил не ждать, пока Дирк выработает план по его захвату. Он первым перешел в атаку и, сделав длинный выпад в сторону змеелова, шмякнулся на дощатый пол. Шлепок вышел сочным, но промах миролюбия крайту определенно не добавил. — Ах ты… ну погоди же… — Мертенс отпрыгнул в сторону, как мангуст, и мысленно посетовал, что на ногах у него всего лишь ременные сандалии. Прижать ползучего гада к полу было бы куда сподручнее армейским ботинком с высоким кожаным верхом и плотной шнуровкой … Крайт даже не подумал сбежать, не искал щели в полу или дырки в стене, чтобы в нее утечь… наоборот, собрался в тугие желто-черные кольца для новой атаки, повернул голову вслед человеку и пробовал воздух раздвоенным языком. — Сссссссссссс… — как будто угадав ход мыслей Дирка, змей предостерегающе зашипел на него. — Сам ты ссссс… сука! — парировал Мертенс, почему-то решив, что имеет дело именно с самцом. Стало быть, и разговор у них будет мужской. Змей медленно, угрожающе, широко извиваясь, двинулся в его сторону. Выглядело это жутковато — крайт как будто был уверен, что человек никуда от него не денется и поэтому не торопился нападать… — Ссссссссссс… — шипение, вырвавшееся из зубастой пасти, звучало почти насмешливо. — Да, сссскверно, это ты прав… — Дирк вновь отступил назад и замер на месте. Еще шаг — и он упрется в стену. Позади него, на книжной полке, лежала громадная потрепанная Библия, в тяжелом кожаном переплете с застежками. Мертенс медленно забрал ее оттуда и выставил перед собой, как дополнительную защиту. «Видел бы меня сейчас Ману… Святой Георгий побеждает змея Словом Божьим…» - сыронизировал он сам над собой, ведь и до святости, и до победы было еще далеко. Крайт без предупреждения снова атаковал, метя вцепиться в голую ступню, но Дирк был начеку и с помощью палки отшвырнул гада обратно к центру комнаты, а пока тот не опомнился, прицельно запустил в него книгой. Тяжелый фолиант обрушился точно на плоскую голову памы… Оглушенная, но живая и разозленная еще больше, змея немедленно запустила в кожаный переплет зубы и несколько раз сильно сжала челюсти, впрыскивая яд в обманного врага. Дирк воспользовался моментом, не дав крайту ни малейшего шанса сменить цель атаки. Крепкие пальцы Мертенса, как когти хищной птицы, сомкнулись на шее памы, прямо под головой. Крайт задергался, яростно молотя по полу хвостом, но это ему не помогло. Дирк вздернул добычу в воздух, лишая мускулистое тело опоры, и торжествующе воскликнул: — Ааааа, попался, красавчик! Змей вновь попытался высвободиться и подтянулся к руке Дирка, чтоб обвиться вокруг, но был перехвачен бдительным охотником ближе к хвосту и нещадно растянут в воздухе: — А ну, не шали мне! Попался — смирись! Или пойдешь на ремень и в суп! Я тебя предупредил, так и знай! — назидательно выговорил Дирк змею и понял, что теперь ему точно понадобится помощь слуг или Мануэля — крайт был обезврежен только наполовину, и только до тех пор, пока Мертенс держал его. Усыпить пресмыкающееся так же легко, как курицу или обезьяну, у него никогда не получалось, змеи наоборот становились активнее, попав к нему в руки. Вот и этот экземпляр продолжал выкручиваться, давая человеку сполна оценить силу собственных мускулов и жажду свободы. Господь снова не оставил его своими заботами — не успел Дирк подумать, что не помешала бы подмога, как дверь распахнулась, и в комнату вбежал Мануэль, с парангом в одной руке и запасным пистолетом — в другой: — Дирк!.. Ааааа… Боже, что ты делаешь!.. — Да вот, решил примерить… думаю сделать из него ремень, если будет продолжать себя плохо вести. — ухмыльнулся бельгиец, повернувшись к Ману, и залихватски приложил желто-черное тело крайта к своему поясу. — Осторожно! Аааааа, не упусти только!.. — Не упущу, не бойся… Ты глянь, Ману, какой милашка! Крупный, жирненький… хватит и на суп, и на жаркое! Испанец побелел как полотно и невольно отшатнулся, но тотчас вернулся на исходную позицию и занес паранг: — Что с ним делать теперь?! Разрубить?.. Выбросить?.. — Ээээ, погоди махать мачете, как индеец! Хотя ты неплохо смотришься… Мануэль нервно кивнул, не то принимая комплимент, не то досадуя на желание Дирка порисоваться и снова спросил: — Что нам делать с этой тварью? — Я его отловил, значит мне и решать… Сейчас он мне отдаст весь яд, который у него накопился в железах, в качестве платы за беспокойство… ну а потом, если будет умницей, я его помилую. Да, сссссладкий? — Дирк повернул крайта и поднес его морду чуть ближе к лицу, делая вид, что хочет поцеловать, что вызвало у Мануэля рвотный позыв: -? Que estas haciendo, pervertido! (Что ты делаешь, извращенец!) — Quiero besarlo si no puedo besarte… (Хочу поцеловать его, если не могу поцеловать тебя.) — как ни в чем не бывало ответил Дирк и тут же возмущенно взглянул на Ману, нарушившего его распоряжение — А ты вообще должен быть внизу! Зачем тебя принесло обратно? Позови-ка сюда слуг, они не такие впечатлительные, и помогут мне управиться с этим гадом куда лучше тебя… Примечания: 1. Erit sicut cadaver (лат. «Точно труп») — выражение полной покорности. Считается, что выражение принадлежит монашескому ордену иезуитов и взято из его устава. Оно означало беспрекословное повиновение. Автором этого девиза считают Лойолу, который писал: «Каждый из вступивших в орден должен предоставить провидению, в лице своих начальников, так управлять собою, как если бы он был трупом, которому можно придать любое положение…»