Три ночи Мануэля де Лары

ГЛАВА 4. Ночь первая: in manus...

Ударь меня мечом сто раз в мгновенье — Не разобьешь связующие звенья. Ты говоришь: «Сильнее стану мучить». Зачем же так, небесное творенье? В мечтах вкушаю сладость поцелуя, Но нет, без дыма не сварить варенья. Джами

За окнами давно сгустилась тропическая ночь и шумел сильный дождь, но Дирк и Мануэль не спали. Несмотря на поздний час и все пережитые потрясения, сна у обоих не было ни в одном глазу. Они сидели рядом, прижавшись плечами и держась за руки, при свете масляной лампы и десятка свечей, поскольку электричества так и не включили — и, по словам слуги, не включат еще пару дней. Обычная история в разгар сезона дождей. — На моей кровати хватит места для двоих, — уверенно сказал Мануэль. — Мы не будем мешать друг другу… — Ты-то, может, и не будешь, а за себя я не ручаюсь… Де Лара слегка покраснел под взглядом Дирка и, помолчав несколько секунд, предложил: — Тогда нужно перетащить сюда твою постель… но ты уверен, что так тебе будет удобнее?.. — Мне так будет спокойнее. За тебя. — хмыкнул Дирк, скептически обвел взглядом тесную комнатку с аскетичной обстановкой, и добавил: — Но, в любом случае, я не успею слишком избаловаться. Мы ведь здесь не задержимся на весь остаток жизни? — Я пока не знаю, Дирк. Это зависит не от одного меня… Если я получу назначение на пост управляющего здешней миссией, то, возможно, стану самым молодым епископом в католической церкви. — Хмммммм… значит, епископом… камбоджийским… Мдаааа… Мой досуг на пенсии мне виделся несколько иначе… — Мертенс сокрушенно вздохнул и почесал всей пятерней слегка затекшее плечо и шею. — В самом деле? И… каким же? Что ты себе представлял? — Например, рыбалку в голубых водах озера Леман, неторопливые прогулки по осеннему парку где-нибудь в Фонтенбло… или — посиживать с хорошей книгой в кресле у камина, когда снаружи идет снег и под ногами хрустят льдинки, а не рисовая солома, пропитанная поросячьим навозом… И на завтрак хорошенькая горничная, румяная и беленькая, как булочка, подает кофе и круассаны со свежим маслом, а не горсть риса с жареными кузнечиками… — Какие… суетные у тебя желания… — Мануэль в свою очередь вздохнул и… неожиданно принялся разминать Дирку плечо и гладить шею, стараясь следовать принципам точечного массажа, какие ему Дирк же и объяснял. — Не суетные, а обычные человеческие. — Слишком человеческие… — Нууу… какие есть… я ж не святой, как ты, весь мир спасать не собираюсь… — Мертенс опустил голову, давая тонким пальцам Ману доступ ко всей своей бычьей шее и наслаждаясь странным переживанием, тонко щекочущим что-то внутри… как будто Мануэль своими неловкими касаниями задевал очень тайные струны, и они оживали и вибрировали… Это не было похоже на привычное вожделение, рождающееся куда ниже, в виде почти нестерпимого жара, но по-своему приятно и очень интимно… — Значит, ты уже мечтаешь о пенсии? — в глазах Мануэля блеснула искра… — Не то, чтобы мечтаю… но мой папаша всегда меня учил думать наперед… лет на тридцать. Вот я и подумал, что быть заклинателем змей и воспитателем макак посреди этого долбанного тропического нихуя — это не то, чего я хотел бы себе в будущем. — Сразу видно, что твой отец-маловерующий. Как можно строить планы на такой долгий срок?.. Мы можем быть вырваны из жизни в один миг… и светильник свой надо держать зажженным… — Не вижу никакого противоречия с тем, чтоб мечтать, надеяться и заглядывать мысленно в сколь угодно долгие перспективы. — Дирк пожал плечами и заметил: — Жить одним днем могут мухи-дрозофилы да бабочки-огневки, человеку же свойственно строить планы… — Планы, которые Господь может разрушить одним легчайшим дуновением… видишь, если бы Он пожелал, моя жизнь могла закончиться сегодня. Я мог бы сейчас лежать вот здесь остывшим телом… От этой мрачной картины Дирк едва ли не застонал: — Basta-basta, Ману!.. Сколько можно нудить на покойницкие темы? Ты жив, я жив, обезьяна тоже жива и спит себе в люльке, а змея — в банке… Мануэль крепче сжал его руку, виновато улыбнулся, но все же закончил свою мысль. — …а душу мою повлекли бы на суд. — И я уверен, что назначили бы тебя там в адвокаты грешников… но Он пожелал тебе что-то другое… — Ты не понимаешь… Там… мы сами будем себе судьями, потому что увидим всю свою жизнь, она предстанет как на ладони… и увидим, какими нас задумал Господь — и какими мы стали, греша, делая неправильный выбор… вот что будет самым страшным! «От слов своих осудимся и от слов своих оправдаемся», так написано. Дирк взглянул исподлобья на Ману, неисправимого идеалиста — вот уж кто был мечтателем! — и спросил совершенно искренне: — А ежели я, представ перед тем судом, обнаружу, что Господь задумал меня таким, чтобы мужчин я любил гораздо больше женщин? И это вовсе не испорченность, не поврежденность грехом, как ты все долбишь мне, точно дятел, а Его замысел обо мне… и о тебе, кстати, тоже, потому что ты такой же, Ману! Не отрицай! — Я и не отрицаю… с печалью признаю, что ты прав. Мануэль тяжело, прерывисто вздохнул, не решаясь взглянуть Дирку в глаза, и вдруг признался: — У меня… никогда никого не было, я не познал плотской любви, хотя мне и минуло тридцать, но я знаю, что… неправильный. Я никогда телесно не желал женщину… Меня всегда тянуло к мужчинам. Я желал их. С отроческих лет это стало моим проклятием. — О чем же тогда печаль, раз сам Бог сотворил таких, как мы с тобой?.. — Я священник… и гомосексуалист. Я попаду в Ад. — в голосе Мануэля зазвучало страдание, лицо исказилось от душевной боли. — И… разве ты не знаешь, что лучше утопиться в море, чем соблазнить одного из малых сих?.. Я же, вместо того, чтобы прогнать тебя, отослать и тем спасти, лишь искушаю, соблазняю грехом… и… не отпускаю… не даю тебе уехать, а сейчас вот заставляю сидеть в моей комнате, на моей кровати… потому что не хочу, чтобы ты уходил… даже в соседнюю комнату. «Что это?.. Ману признается мне в любви?» Душная ночь стала раскаленной… Тщательно подбирая слова, Дирк проговорил: — Постой… ты разве не слышал меня? Если это не грех вовсе, а промысел Божий, тогда, выходит, было бы неправильно заставлять себя выбирать кого-то не по любви, так ведь? — Так. — Вот видишь! Как раз это было бы обманом и грехом… и лишать себя возможности любить — тоже… ибо ты ведь сам говорил в своих проповедях, что Бог и есть любовь… — Не такая. — Какая «не такая»?.. Любовь — она всякая! «Ту самую» любовь тоже Он сотворил! И отчасти ею и занимается, любя тебя, как мужчину!.. Подумай сам — Бог любит тебя! — Не кощунствуй. — Если бы я кощунствовал, Он бы сейчас меня поразил молнией… или сделал лучше — позволил крайту меня ужалить… а раз Он сделал так, что мы оба спаслись, и вот, сидим рядом, и ты впустил меня к себе… и просишь не уходить, хотя до этого гнал… значит Ему попросту надоело взирать на твои мучения, и Он… не против… нашей любви… Дирк поймал пальцы Мануэля и, сняв их со своего плеча, бережно сжал и удержал в своих. Ману не отнял своей руки, не отстранился… он словно и в самом деле устал от бессмысленной и бесплодной борьбы с чувством, захватившем все его существо. У Дирка закружилась голова и пересохло в горле от волнения… ему вновь нестерпимо захотелось поцеловать эти упрямые губы, защищающие какую-то трухлявую изуверскую мораль. А еще вдруг посетило странное переживание, почти откровение — что они когда-то давным-давно, несколько веков назад вели похожие беседы и спорили о природе мира и божественном замысле о человеческом существе… Только тогда Ману был не монах, а… рыцарь с красным крестом на белом плаще… ну а он сам… он был вполне себе собой… этаким бродягой — шарлатаном, средневековым пилигримом, что скитается по миру и ищет в нем свое место… или своего человека. — Это меня и мучает… — прошептал Мануэль и, повернувшись к Дирку, прижался лбом к его лбу, и гладкие черные волосы смешались с рыжеватыми кудрями. — Я тебя люблю. Люблю очень сильно. С нашей первой встречи. Люблю так, словно мы выросли вместе, как братья… или знакомы очень много лет… Но, любя, не хочу спасти. — Как это — не хочешь спасти? Ты ведь уже и так меня спас! — Мертенс удивленно взглянул на Мануэля, искренне пытаясь понять, что за странные торги он ведет с Господом, сам с собой, а теперь еще и с ним тоже… — Спас тело от казни, а душу твою гублю… прости меня, Дирк. — Да уж… губишь… это ты верно сказал… — Мертенс горько усмехнулся и, завладев второй ладонью испанца, вновь горячо и страстно заговорил, торопясь высказать все, что накипело: — Признаешься в любви, а любить себя в ответ не позволяешь! Решаешь за меня, что там с моей душой сделается… как будто ты сам апостол Петр! Но это ведь не так! Ты молодой и сильный мужчина, ты… переполнен жизнью, а рассуждаешь как иссохший старик! Ты… ты как страж в пустыне у колодца с водой — и сам не притрагиваешься к ней, и мне не даешь напиться! Разве тебе не видно с высоты твоей гордыни, что это и есть… преисподняя? Мануэль вздрогнул и посмотрел на Дирка почти с ужасом: — Мне следовало бы сказать: vade retro, Satanas! — но это было бы несправедливо… Я не смею тебя осуждать за то, в чем и сам грешен…. и ты прав, я горд, мне не хватает смирения. Mea culpa… но… скажи, Дирк, разве ты не можешь любить меня… безгрешно?.. — он крепко и нежно сжал руку верного друга. — Вот, смотри, я рядом. Моя душа любит твою душу. Моя ладонь лежит в твоей. Мои глаза смотрят в твои… зачем… зачем ты хочешь овладеть еще и моим бренным телом?.. Разве любовь мужчин не полна и так, без плотского соединения, по сути — не имеющего смысла, ибо никогда не даст ребенка? Мертенс сжал пальцы Ману в ответ и… впервые растерялся, не зная, как объяснить, почему хочет для них большего, чем это безгрешное «душа в душу»… И в самом деле — зачем он желает обладать, овладевать, обнимать, целовать, дарить и принимать телесное наслаждение, если семя будет пролито впустую и не принесет новой жизни? Нет, что-то в этом рассуждении, с виду правильном и праведном, было не так… определенно, не так. И Бог здесь ни причем, это постаралась люди, в своем вечном стремлении поправлять и переиначивать Всевышнего, запихивать друг друга в прокрустово ложе ограничений. Дирк нахмурился: — Ты поймал меня в ловушку, Ману, в чертову схоластическую ловушку… выходит, наши тела — всего лишь колбы, чашки Петри для полезных культур? И люди — это как… как племенные кролики или овцы, ибо все, что не ведет в итоге к деторождению, есть грех и пустой соблазн?.. — Или происки дьявола, желающего нас погубить… — неуверенно промолвил Мануэль, впервые в жизни усомнившийся в том, что это действительно так. — Ах вот оно что! Выходит, нельзя получить удовольствие просто так, но лишь в награду за труд по засеванию поля, которое даст новые плоды? — Ты… ты немного передергиваешь вероучение… но в общем-то, да, удовольствие — это награда за тяжкий труд. Или… приманка, побуждающая трудиться… — Чудесно. Тогда мы все должны жить в деревне… и только и делать, что пахать землю, проливая семь потов, и собирать урожай, как те самые крестьяне, которым ты несешь Слово Божье! — Дирк не скрывал сарказма. — Когда-то ведь так и было… люди жили большими семьями, на земле, обрабатывали ее круглый год и питались лишь тем, что сами выращивали… — Читать и писать не умели. — Да, не умели. — Болели. — Болели… но молились Богу. — И мёрли как мухи. Особенно невинные детишки и бабы без нормального родовспоможения. Чудесное было времечко, да, Ману?.. И не его ли ты наблюдаешь каждый раз, как приезжаешь в бедную деревню среди рисовых полей?.. Ты разве не от такой «жизни» спасаешь людей?.. — Теперь ты меня поймал. — Мануэль чувствовал себя все более неуверенно, прагматические и житейски здравые аргументы Дирка, совсем не похожие на привычную вязь теологических умствований, сбивали его с толку… и в глубине души он хотел, чтобы в этом споре бельгиец одержал верх. Опрокинул все его возражения, сломал все защиты, разрушил границы. — Я просто следую твоей же логике… — ухмыльнулся Мертенс. — Раз по-твоему Бог хочет, чтобы за всякое удовольствие человек платил материальными плодами своего труда, то и ты не должен заниматься чем-то еще, кроме землепашества или ремесла… А ты, такой-сякой, небось радуешься, испытываешь благоговение и восторг, когда молишься или читаешь умные книжки! И на рояле, бывало, бренчишь, песенки там разные, я сам слышал… грешник! — Дирк… дай мне хоть вздохнуть… — Не дам, не надейся, когда еще мы о таком поговорим?.. Я того змия полосатого готов расцеловать, что заполз, напугал тебя, и ты теперь меня отпустить боишься… но не каждый ведь раз так будет везти! Так что слушай меня, Ману, я еще не все сказал… например, насчет твоих монашеских обетов… — А что мои обеты?.. — Да то! Ты хранишь целомудрие — и тем отлыниваешь от священного дела по воспроизводству все новых и новых человеческих тел!.. Так ведь получается по-твоему, да? — Но… я отказался от женщин, чтобы служить Богу, одному только Богу… — Правильно, потому что Бог — мужчина… точнее, ты видишь его, как мужчину! Ну еще бы! Ты ведь каждый божий день смотришь на почти обнаженного Христа на распятии, когда молишься Ему! Я уж не говорю про святого Себастьяна… — Дирк, замолчи! — Мануэль зажал уши, но Дирк схватил его руки и безжалостно лишил защиты от своих дерзновенных речей: — Нет уж! Это ты послушай! Дирк выпустил руку испанца, положил ладонь ему на колено и слегка стиснул, желая растормошить, разбудить в прекрасном до совершенства теле жажду наслаждения, свободную от вины и тяги к самобичеванию: — Ты отказался, потому что не можешь или не хочешь служить женщине, как Богу, и любить женщину больше, чем ты любишь Бога! Но… раз женщины тебе безразличны, с каким же искушением ты борешься с помощью плети? — С… другим. — бледные щеки Мануэля покрылись темным румянцем, и он, по-прежнему глядя в пол, признался, как на исповеди: — Меня… меня тоже тянет к тебе телесно… и я ничего не могу с этим поделать. Ничего. Молитвы и умерщвление плоти помогают на какое-то время, но стоит тебе подойти ко мне близко… посмотреть, как ты сейчас смотришь… оххх, вот поэтому я и просил тебя уехать, оставить меня! Трижды, трижды просил!.. — и каждый раз радовался твоему отказу… mea culpa… — Ману… Ману… — в порыве благодарности за явленную Мануэлем откровенность, Дирк встал перед ним на колени, поймал вновь его руки и прижал их к горящему лбу, а потом — к губам: — Я никогда не оставлю тебя… даже если ты мне прикажешь… нет… не оставлю. Но… выходит, я мучаю тебя так же, как ты — меня… Хорошо ли это? Правильно ли? Неужели Бог так жесток, что ему угодно видеть эти мучения? Тогда Он вовсе не благ и не добр, а попросту завистливый садист! Да-да, садист, которому милее стоны боли, а не наслаждения! — Тшшшш… нет, нет… нет, Дирк! — Мануэль провел кончиками пальцев по щеке Дирка, обнял его лицо ладонями. — Бог вовсе не таков… подумай, как много Он уже дал нам… Он позволил нам встретиться в земной жизни и быть вместе, рядом… ведь это Он привел меня тогда в ту страшную тюрьму, это Он внушил мне попросить о встрече с христианами, приговоренными к казни… и все, что я делал потом, спасая тебя, было с Его помощью — меня словно вела невидимая рука, и нужные слова сами приходили на язык… Дирк покачал головой и тихо засмеялся: — Да-да, и все это Он проделал ради того, чтобы теперь ты себя бил плетью перед распятием, а я… звал тебя во сне и просыпался в луже семени, как подросток… По телу испанца пробежала дрожь, дыхание сбилось, и он едва слышно пробормотал: — Ах, с тобой это тоже происходит?.. — Что? — Ну… Эти особые сны… с излиянием семени… Мертенс вскинул на Мануэля глаза, потемневшие от желания, и с горькой иронией подтвердил: — Чуть ли не каждую ночь… а иногда с повторением, если я сам не солью дурное семя перед тем, как лечь… Он поднялся с колен, встал над Ману так, чтобы тот заметил его возбуждение, и развел руками: — Видишь? Я не могу справиться с этим, я не властен приказать себе не желать тебя… всем собой. — Я тоже… — ответил Мануэль полностью севшим голосом и потянул Дирка к себе, еще не зная, что хочет сделать, но чувствуя, что умрет, если промедлит хотя бы секунду, если не окунется в запах и тепло мужчины, единственно любимого на всем свете: — Иди сюда… Мертенс поддался и, боясь, что странная решимость Ману даст сбой и растает, поспешил проявить своевластие — мягко опрокинул его на постель, сам надвинулся сверху и наконец-то ощутил желанное тело не только ладонями. Мануэль вздрогнул и схватился за Дирка обеими руками… каждая клетка в нем была сгустком горячего напряжения. Он по-настоящему боялся, что не выдержит, и страсть, заполнившая артерии и вены, не найдя иного выхода, рванет по кровотоку в мозг и взорвется судорожным припадком… так бывало и раньше. — Могу я… могу я поцеловать тебя? — сдерживая внутреннюю дрожь нетерпения, спросил Дирк. Ему не хотелось ошибиться и сделать что-то против воли Ману, испортить то, что сейчас вдруг стало так реально, так близко фантазиям, что утешали его ночами почти целый год… — Я… не умею… — прошептал Мануэль, приоткрывая губы навстречу губам Дирка, так волнующе пахнущим вишневым табаком и перечной мятой, с примесью пальмового вина — и вспомнил свой единственный настоящий поцелуй с другим парнем. Ему было тогда всего пятнадцать лет. — Я научу… научу тебя… просто разреши мне стать твоим учителем… наставником… — Дирк приподнялся, удерживая вес на одной руке, пальцами другой притронулся к губам Мануэля, побуждая их раскрыться чуть шире… — Закрой глаза, если тебе страшно… и доверься мне… Мануэль с готовностью сомкнул веки — так было легче — но не видеть Дирка, не смотреть ему в лицо, оказалось тем еще испытанием… и теплые, чуть жестковатые губы, коснувшиеся подбородка, уголка рта, нижней губы, мгновенно привели в такое возбуждение, что он не сдержал стона. Нервный полувздох-полустон Ману подстегнул и без того резво стучащее сердце Мертенса, и сделал жажду близости совершенно нестерпимой. Он коротко вдохнул, прежде чем погрузиться в поцелуй, полностью накрыть своими губами губы Мануэля, проникнуть языком между безвольно разжатыми зубами… и, целуя, не отрываясь, не останавливаясь ни на миг, пропустил ладонь под шею и густые волосы любовника. В ответной ласке Мануэль обхватил ладонями затылок Дирка, языком скользнул по его языку, коснулся нёба, и тут же сделал это еще раз, и снова, не замирая, не боясь, потому что ложный стыд не имел значения и выглядел бы гнусным и запоздалым притворством. Он чуть шире раздвинул ноги, желая самого тесного контакта с тяжелым мужским телом. Живот Дирка сейчас же прижался к его животу — и Мануэль понял, что погиб… Удовольствие, растекшееся в паху, проникло глубоко внутрь, превратило кости в желе, оно было таким сильным, таким сладким, что потрясало до основ и тело, и душу, его нельзя было назвать, определить — только испытывать, переживать вместе, делиться им… Так, значит, вот чего он хотел все это время, вот чего ему так не доставало, вот о чем была тяжкая, неизбывная жажда, рождавшая ночную тоску и дневную злость… И, единожды утолив эту жажду, он больше никогда, никогда не сможет отказаться от источника. От Дирка Мертенса. — Te quiero. Te quiero mucho… — Si. Si. Tambien te amo. Te adoro. Eres mi Dios… — Дирк едва справлялся с возбуждением. Каким же страстным оказался Мануэль… страстным и чистым, как полыхающий на вольном воздухе огонь. В первом поцелуе, жадном, глубоком, его не пришлось даже направлять: все вышло так, словно их губы радостно воссоединились после долгой, очень долгой разлуки. Дирк тоже прикрыл глаза, и, внутренне ликуя, целиком отдался наслаждению… Вот оно, то, чего он ждал, о чем молил и Бога, и временами даже дьявола!.. Ману, его Ману сам открылся перед ним, сам признал, что желает его не только как друга! Ооооо, сквозь морок вожделения Дирк ощущал настоящую страсть. Она рождалась не в голове и не внизу живота, а глубоко в сердце и… в позвоночнике. Опутывала, сковывала, вжимала друг в друга, гнала кровь жаркими волнами по всему телу, так что горели руки и ноги, а член напрягался до ноющей боли. Едва их губы немного разомкнулись, пропуская воздух, как Дирк зашептал: — Скажи мне… скажи, Ману… чего ты хочешь дальше? — No se. Pero se que morire si dejas de hacerlo. (Не знаю. Но знаю, что умру, если ты перестанешь). — Ну так направь меня… я все сделаю… все сделаю для тебя, mi deseado… (мой желанный) — Дирк… Dirk… piensa… ? que estamos haciendo?! Nunca volvere a abandonarte. De todos modos, estoy acabado (Подумай, что мы делаем?! Я больше никогда не смогу от тебя отказаться… в любом случае, мне конец.) С трудом соображая, как правильно отвечать по-испански, Дирк запустил пальцы под расстегнутый ворот рубашки Ману — кожа была как теплый атлас: — No estoy pidiendo que me… niegues, estoy pidiendo que te muestres… como quieres que te ame (я не прошу тебя… отказать мне, я прошу тебя показать… как ты хочешь, чтобы я любил тебя.) — Сильно. Это все, что мне известно о такой любви… — Охххх… Que valiente, ? no? — рассмеялся Дирк, и его рука со змеиной настойчивостью проникла еще дальше под рубашку Мануэля. Мануэль слабо улыбнулся в ответ, закрыл глаза и еще крепче вцепился в плечи Дирка, как тонущий в спасателя, хотя был уверен, что они оба тонут. «Mea culpa… mea maxima culpa… это конец, мы оба погибаем… завтра я накажу себя, я… испытаю свою совесть и спрошу ее, что мне делать… но… я хочу узнать… хочу узнать, от чего я всю жизнь отказывался… Дирк!.. оооо, если уж я выбрал согрешить, то ради любви… ради любви?.. Согрешить любовью — как такое возможно?.. И как же я пойду завтра на мессу… мне нужна исповедь… я напишу отцу Педро… он мне поможет… он поймет… Дирк… что же ты со мной делаешь, что, что, Дирк…» — мысли Мануэля метались, как обезумевшие мотыльки, но дрожь все сильнее охватывала тело, и все чувства, все желания свелись к одному-единственному: быть с Дирком. Потолочный вентилятор не работал, и ночная влажная духота, сменившая кипящий дневной зной, оседала на коже каплями росы, пропитывала одежду и простыни вязким запахом тропиков… Мертенс сдвинул край рубашки, обнажая грудь Мануэля, на секунду припал к ней щекой, глубоко вдохнул… сместившись чуть ниже, поцеловал сосок и несильно сжал губами. Дрожь Ману и тихий сбивчивый шепот на испанском были ему наградой и поощрением. — Я могу снять?.. — Да… да! Рука Дирка спустилась еще ниже, нащупала завязки пояса на легких штанах Ману и ловко развязала их… Мануэль помог ему справиться с этим — и сам схватился за пояс Дирка, сам расстегнул на нем одежду и вытащил наружу напряженный член. Громко выдохнув то ли от возбуждения, то ли от восхищения перед таким мужским богатством, он начал мягко гладить ствол кончиками пальцев… Смелость Ману восхитила Дирка, и он переместился так, чтобы позволить ему свободно изучать себя, в то время, как его пальцы тоже давали урок телесной любви — ласкали, поглаживали, показывали, как доставить предельное удовольствие, не причиняя боли и не торопясь подвести к пику ощущений. Наконец, полностью накрыв член Мануэля ладонью и прижав чуть сильнее, Дирк требовательно прошептал: — Dime como te sientes en este momento… pero se honesta. (Скажи мне, что ты чувствуешь сейчас… только честно.) — Deleite… te estoy disfrutando. ? Y tu? (Наслаждение. я наслаждаюсь тобой. А ты?) — Yo tambien… Тебе нравится так? Ты… делаешь это сам с собой? — Дирк задвигал рукой по члену Мануэля, пока медленно, в непривычном ему ритме. — Нет… нет, что ты… — Да ладно!.. Что, никогда не брался за член руками? — Брался, конечно… но не для этого! — лицо Ману залила краска мальчишеского стыда, и он невольно отдернул руку, точно обжегшись, но Дирк поймал ее и вернул обратно: — Я тебе не верю, Ману. — И напрасно. Я никогда этого не делал. — За все тридцать… ну ладно… не тридцать, конечно, но за пятнадцать лет — ты что, ни разу себе не подрочил? — Сознательно — нет. Бывало только случайно… во сне… или на спортивных занятиях… оооо, тот еще стыд… но никогда в том смысле, что ты спрашиваешь. — А что так? Не давал себе спустить семя понапрасну? — не удержавшись от легкой иронии, спросил Мертенс. — Я вот лет с четырнадцати начал… и мать вечно ругала меня за испачканные полотенца и футболки… — Что ты несешь!.. Как это можно было?.. — Как? С огромным удовольствием! Как это можно было не делать, вот чему я удивляюсь! — усмехнулся Дирк и, видя, что Ману, кроме смущения, явно испытывает любопытство, и возбуждение не спадает, а только растет, продолжил дразнить его занимательными подробностями своего отрочества: — Однажды в запале не посмотрел, что схватил, и вытерся ее свежепостиранной сорочкой, так мне уже отец за это наподдал как следует, а рука у моего папаши была тяжелая… и ремень тоже. — Побил ремнем за испачканную сорочку? — Не совсем… Он решил, что я нарочно так сделал, что посягнул похотью на собственную мать, а у меня и в мыслях ничего такого не было! Едва не выставил меня вон из дома, а мне только пятнадцать исполнилось… — Ужасно… — А ты? Как же ты обходился без этого? — Я воздерживался, Дирк. Терпел. Для того нам и дана молитва… и практики умерщвления плоти. И тяжелые физические нагрузки. Все это помогает избегать блуда… в том числе и с самим собой. — Да ну… какое еще умерщвление плоти, когда эта самая плоть только о себе и заставляет думать постоянно? А… дай угадаю… тебе, наверное, рассказывали, что если дергать себя за член, то ты ослепнешь? Или станешь идиотом? Заставляли руки поверх одеяла класть, так что ли? — Перестань. Я… я не хочу вспоминать свое детство… и все, что тебе стоит знать и запомнить — у меня было мало досуга и мало сна… и всегда находились дела поинтереснее и поважнее, чем… дергать себя за член. — в голосе Мануэля мелькнула нотка привычной властности, но конец его речи прозвучал просто грустно, без всякого превосходства. Дирк с трудом удержался от едкого комментария в адрес тех, кто с самого детства лепил из пылкого юноши, красивого как бог, сухого и холодного монаха, аскета и постника, и, судя по всему, преуспел. Вместо этого, он вновь тесно обхватил и ласково погладил член Ману, несправедливо наказанный столь долгим воздержанием: — Что ж… я тебе сочувствую… но никогда не поздно исправить это досадное упущение! Сейчас у нас с тобой достаточно времени, чтобы ты понял, чего был лишен…