Три ночи Мануэля де Лары

ГЛАВА 5. Тени лотосовых полей Камбоджа, Баттмабанг, 2 ноября 1968 После происшествия с памой, неизвестно каким путем оказавшимся в кровати Мануэля, Дирк самолично провел тщательный осмотр всех помещений дома и ближайших окрестностей. Убедившись, что пресмыкающимся, а так же с виду безобидным, но на деле тоже ядовитым жабам, здесь полное раздолье и попадаются они в самых неожиданных местах, он всерьез взялся за организацию противозмеиной обороны. Для начала приказал заделать все подозрительные отверстия и починить ставни. Потом велел расчистить задний двор от лиан и высокой травы, подступивших к самым стенам, в все пороги дома проложить жгутами из овечьей шерсти… Давным-давно, еще в школе, он вычитал, что этот способ отпугивания змей от места ночлега на открытом воздухе практиковали кочевники-скотоводы и в Азии, и в Америке. Кто бы мог подумать, что несколько абзацев из потрепанной книжки, вместе с парой цветных картинок, так пригодятся ему во взрослой жизни. Еще одной мерой профилактики стал допрос, учиненный слугам-кхмерам. Оба молодых парня, «горничная» и «кухарка», с опаской поглядывали на сердитого белого господина, кивали как фарфоровые болванчики и на все расспросы хором отвечали, что в дом никто посторонний не заходил и преподобному отцу де Ларе никакой посылки не приносили. Кхмеры в один голос утверждали, что нахальный пама мог забраться в дом самостоятельно, привлеченный легкой добычей в виде грызунов. Зато на логичный вопрос Дирка, почему же крайт открыл сезон охоты не на крыс, обитающих ближе к кухне, а на преподобного отца, забравшись прямехонько в его постель, слуги вразумительного ответа не дали. Начали переглядываться и как будто резко перестали понимать французский… Это усилило подозрения, что с визитом крайта не все так просто, и Мертенс пожелал заменить обоих слуг на тех, кого нанял бы он сам. Мануэль воспротивился было такому резкому решению — дескать, это не по-христиански, из-за нелепого подозрения лишать несчастных честной работы и верного куска хлеба! — но Дирк без труда и без малейших укоров совести пресек этот порыв благочестия: — За твою безопасность отвечаю я, и мне лучше знать, кому доверять, а кому нет! А если ты против — тогда приглашай к себе в комнату любого из них, и пусть они берегут твой сон! И не зови меня, когда тебе подкинут следующего ядовитого гада… Намек был понят, и угроза подействовала. Мануэлю ничего не оставалось, как смириться и подтвердить Дирку его полномочия телохранителя… За ужином он переговорил с отцом Полем насчет найма новой прислуги, но священник поджал губы и посоветовал обходиться теми, кто есть. — Почему это? — Слуг сейчас находить нелегко…. — уклончиво ответил священник, но от Дирка так просто было не отделаться. Он поднажал, и отец Поль выдал себя: понес какую-то чушь, что среди местных жителей, исповедующих буддизм, мало желающих работать на католика, приехавшего проповедовать… «Ясно… такой же блаженный, как Ману, не хочет своих протеже работы лишать! А может и в сговоре с ними, кто знает….» На другой день, пока Мануэль был занят в церкви и в школе, Дирк проштудировал справочник с адресами и отправился в город, на поиски бюро по трудоустройству. Подходящая контора располагалась километрах в пяти от их района, там Дирк и оставил заявку на поиск домашних слуг. Он с некоторым опасением ожидал наплыва желающих на следующий день, но опасения не оправдались… растаяла и надежда быстро произвести замену персонала. На порог дома приковыляла только одна сильно пожилая пара. По их словам, они работали слугами сколько себя помнили, еще при французском протекторате. Они наперебой уверяли Дирка, что все знают и все умеют, и что прекрасно справятся с ведением дома, но Мертенс скептически оценил их физическую кондицию и отправил стариков восвояси. Так и не решив ничего с прислугой, Дирк задумался о том, как бы выяснить у самого Мануэля кое-какие подробности его миссии. Если змея была подброшена, то неспроста, значит, у де Лары могли быть враги из тех, кто не желал его появления в апостольской префектуре Баттамбанга… К осторожным расспросам Мертенс решил подступиться, когда после ужина все те же слуги унесли посуду, подали чай с пряностями, сваренный на кокосовом молоке, и сами убрались восвояси. Дирк и Мануэль остались наедине. Картина со стороны выглядела попросту благостной: неяркие лампы, свечи, плавающие в прозрачной чаше с лепестками лотоса, священник со строгим лицом архангела и мирянин, смиренно внимающий его речам под певческий хор сверчков и цикад за окнами. Но Мануэль де Лара был слишком красив, чтобы размышления Дирка Мертенса оставались благочестивыми, а чувства — спокойными. Хотелось растрепать гладко причесанные и перехваченные сзади тесемкой черные волосы, упиться их лотосным ароматом, и заодно стащить с Ману его черный шелковый халат, совсем не похожий на монашескую рясу, и куда больше подходящий для соблазнения… Когда же Дирк и Мануэль встречались глазами — точно две молнии сталкивались в воздухе, и в разговоре повисала долгая напряженная пауза. Они оба знали, что думают об одном и том же, о времени ночного сна, что вот уже третьи сутки проводили в одной комнате и в одной кровати… как братья… почти как братья. После очередной такой паузы, Дирк пружинисто встал с низкого дивана и заявил: — Надо проверить змей! Наверняка проснулись, мышеловы… — Ты… ты же сказал, что они к нам не сунутся через твои веревки?.. — В теории… но проверить никогда не помешает, так ведь? Test theoria in usu. — веско добавил он, обнаружив, к удовольствию отца де Лары, кое-какие академические познания. Пройдясь дозором по гостиной, заглянув во все углы, Дирк немного остудил кровь и хотел было вернуться на диван, но в последний момент передумал. Он неслышно и как бы невзначай подошел к Ману со спины и положил обе ладони ему на плечи. — Ты… напряжен немного… Могу я?.. Мануэль тихо выдохнул и на секунду замер, словно взвешивал свое решение на весах воли и долга… но в конце концов принял его в пользу Дирка, откинулся назад и сдался горячим ласковым ладоням: — Да… да, пожалуйста… шея болит нестерпимо… Заняв руки полезным и приятным для обоих делом, бельгиец усилием воли вернулся к содержанию их неторопливого разговора, ища в нем хоть какую-то зацепку, чтобы начать спрашивать то, что было ему интереснее отвлеченных философствований. — Расскажи мне, Ману, зачем ты сюда приехал? Неужели церкви так интересен этот нищий городишко на краю света, посреди джунглей и рисовых полей? Священник в местном приходе уже есть… и с тем числом прихожан, которых мы видим ежедневно, он вполне справляется и один. — Ах, Дирк, Дирк… как цинично ты рассуждаешь, — вздохнул Мануэль. — Ты прекрасный помощник, верный друг, моя вторая пара рук… не знаю, что бы я делал без тебя… но… ты не понимаешь сути миссионерской работы. Не забывай, что хлев был достаточно хорош, чтоб стать колыбелью нашего Господа, и Он работал в плотницкой мастерской, прежде чем выйти с проповедью. И к кому же Он вышел? К самым бедным, к самым несчастным, к страждущим и голодным… И мы, посвятившие себя апостольскому служению, должны следовать Его примеру. Господь там, где в нем больше всего нуждаются, и церковь Его следует за ним. — Ману, Ману… я ведь спрашивал не о Боге, а о церкви, о Святом Престоле, от чьего имени ты здесь. Прости мне мой цинизм, но у церкви всегда есть и вторая цель… — Какая еще «вторая цель», о чем ты? — Скажем так… куда более прагматичная, чем несение Слова Божьего язычникам и иноверцам. Паства. Власть и влияние. Церковь ведь служит Богу только с одной стороны, с другой же — служит человеческим интересам… — Что ж… привлечение паствы — важная задача, ибо Господь посылает нас, как овец среди волков… но вместе с тем учит быть и добрыми пастырями. А чтобы справиться с волками, нужна власть… и влияние… — Ну вот видишь! — Дирк обрадовался, что Ману его понял и вроде бы даже согласился. Это воодушевило его продолжать: — Значит, ради достижения этой власти в ход идут не только и не столько проповеди, сколько тайные переговоры и привлечение на свою сторону нужных и важных людей… А раз есть одна сторона, есть и другая… та, что противится распространению влияния католических миссий… Понимаешь, о чем я? — Да, понимаю. Конечно, у церкви есть враги. Мир лежит во зле от начала времен… но этот век особо полон нечистых миазмов, целые страны заражены чумой атеизма, антихристианским духом, ересями, и откровенным служением Сатане… — Мануэль неожиданно воодушевился, в голосе его зазвучала пламенная вера, глаза заблестели, и в рассеянном свете свечей он обратился в крестоносца, поднимающего меч против мавров, воина под знаменем Реконкисты: — Господь попустил чудовищную войну в Европе, чтобы дать нам шанс остановиться, одуматься… но увы… за двадцать лет стало только хуже… все больше людей отходят от Бога, соблазняются тем, что предлагает сатана, и отрицающие веру улавливают в свои сети все больше и больше душ… мало нам было красной России, красные теперь и в Китае, и повсюду в Европе, их все больше и больше… и сюда, Дирк, они тоже приходят… и… мне кажется иногда… — Мануэль понизил голос, повернулся к Дирку и прижал его ладонь своей ладонью: — Я слышу… как открываются врата Ада… как наружу вырываются демоны… и проникают в людей… управляют ими… это случилось в Вьетнаме… и скоро, Дирк, скоро — это случится здесь, я чувствую… что-то ужасное… дыхание смерти… мучения, адские мучения… и тысячи, сотни тысяч, миллионы смертей… и это будет скоро… это будет здесь… христиане станут мучениками, и другие, невинные души, что не успеют принять Истину — они тоже погибнут… Взгляд Мануэля, продолжая пылать, стал неподвижным — он словно смотрел на невидимый экран, где шел фильм о чудовищном будущем — голос зазвучал глуше, а плечи застыли в каменном напряжении. — Ооо, нет… этого еще не хватало! — с досадой и тревогой пробормотал Дирк себе под нос. — Опять пророческие экстазы…. Ему уже случалось наблюдать подобное состояние Мануэля, и ничего хорошего оно не сулило. Тот самый приступ, похожий на эпилепсию, случился как раз после того, как де Лара на встрече с американцами наслушался новостей о Вьетнаме и насмотрелся жуткой военной хроники, а после ушел глубоко в себя и впал в созерцание картин преисподней… Желая во что бы то ни стало предотвратить новый припадок, Мертенс удвоил свои старания: его ладони проникли под черную шелковую ткань халата и заскользили по влажной прохладной коже Ману, пальцы с усилием вмялись в застывшие мышцы. — Истина… что есть истина, друг мой? Здесь, как везде, идет борьба коммунистов и капиталистов… битва двух идеологий — власти труда и власти денег… коллективного и частного… и что же ты, Ману, ищешь в этой вечной битве? Славы мученика? Вернись ко мне… иди ближе… вот так… расслабься… доверься мне… Мануэль, вопреки обыкновению, не стал возражать и сопротивляться, и сам потянул Дирка к себе: — Ну хватит… пойдем ляжем, я устал… — Пойдем. — Дирк охотно поддержал благое желание Ману. Они вместе поднялись на второй этаж, но в спальню, ставшую общей, Мертенс вошел сначала один и, включив свет, тщательно осмотрел и пол, и стены, и обе кровати, вплотную придвинутые друг к другу. Бобо, что мирно спал в своей корзинке, наевшись фруктов и орехов, тихо пискнул, приветствуя одного из своих приемных родителей, потянулся, расправил ручки и ножки, а когда Дирк подошел поближе, немедленно забрался к нему на плечо. Спокойное поведение маленького макака было дополнительным свидетельством, что в комнате никто опасный не прячется, и Дирк пригласил Мануэля войти: — Все в порядке, преподобный отец. Ни змей, ни пауков, ни коммунистов… — Я чувствую себя полным дураком, когда ты так делаешь… дураком и трусом, — переступая порог, вздохнул Мануэль. — Охххх, Ману… — Дирк быстро подошел к нему, Бобо немедленно перебрался с плеча бельгийца на руки испанца и, что-то нежно попискивая, доверчиво обнял его за шею. — Ты едва не погиб здесь, в этой самой комнате. Проявлять осторожность — это разумно, особенно когда для нее есть повод. — Я должен верить, что ни один волос не упадет с мой головы без воли Его, а сам прячусь за твою спину, как… как в детстве за отца… По лицу Ману пробежала тень, глаза затуманились, у губ залегла горестная складка — таким он стал для Дирка еще желаннее, но сам даже не сознавал своей власти над душой и телом друга. — В твоем детстве тебя защищал отец, и это было правильно. Теперь Бог решил, что тебе снова нужна защита от недобрых сил, и выбрал меня твоим защитником… Ослушаешься ли ты Бога… или будешь благодарен Ему за заботу о тебе? — руки Дирка протянулись к завязкам на поясе шелкового халата, распустили их, потянули вниз… Мягкая ткань, как живая, сама стекла с атлетических плеч и упала к ногам Мануэля. Теперь он стоял перед Дирком в одних лишь легких штанах, таких тонких, что не скрывали, а лишь подчеркивали мужественную красоту и безупречность линий и форм. Мертенс слегка качнулся к нему, медленно вдохнул чистый телесный запах… и выдохнул вместе с признанием: — Как же ты красив, Маноло… божественно красив… я готов любоваться тобой целую вечность… — Не говори так…- пробормотал Мануэль, но румянец на его щеках говорил о совсем иных чувствах, и был знаком не стыда, а сильнейшего удовольствия. — Почему же? Таким образом я прославляю того, кто тебя создал! И создал с большой любовью… — его пальцы потянулись дотронуться до желанного тела, остановились под ключицей, прочертили по золотисто-смуглой коже буквы М и Д, переплетенные друг с другом… и скользнули ниже, к плотной кромке штанов, перехваченных тонким плетеным шнуром. — Дирк!.. Что… ты… — Мануэль, чувствуя, что волнующая ласка лишила его способности связно говорить, попытался отступить, но рукой инстинктивно сжал плечо того, кто уже был для него гораздо большим, чем помощник и брат во Христе… и он опять не находил в себе силы противиться влечению, что заполняло все его существо. Бобо встревоженно зачирикал и беспокойно закрутился, поглядывая на Мертенса, и смешно оскалил крохотные зубы. — Пойдем-ка в корзинку, малыш… тебе пора на покой. — Дирк настойчиво забрал у Мануэля обезьянку и, накрыв ее голову рукой, проделал все тот же трюк с усыплением… Бобо немедленно расслабился и без сопротивления позволил уложить себя в свою колыбельку. — Все… он уснул на несколько часов… а теперь твой черед укладываться в постель, querido. Со мной. Обернувшись, он быстрым движением сбросил рубашку с собственных плеч и, кинув ее на стул, вновь подошел к Ману. На левой руке Дирка, повыше локтя, под самым плечом красовалась давняя татуировка, легкомысленно набитая им лет десять назад, в студенческие годы. — Я… никак не могу рассмотреть, что там у тебя? — пользуясь этой почти детской уловкой, Мануэль вплотную приблизился к Дирку — они чувствовали дыхание друг друга — и склонился над его плечом, чтобы изучить детали сложного рисунка: — Ооооо!.. Это же… это то, что я думаю?.. — он обвел кончиками пальцев контур изображения: громадная сова, с распахнутыми крыльями и выпущенными страшными кривыми когтями, крепко держала добычу — изящную диковинную птицу меньшего размера… но если присмотреться внимательнее, становилось ясно, что эта самая птица — вовсе не птица, а эрегированный член, украшенный не то голубиными, не то ангельскими крыльями… Дирк самодовольно напряг мускулы, отчего татуировка на миг словно ожила, и совиные когти шевельнулись на своей жертве: — А что ты думаешь? Мммм? Я ведь не этот… который мысли умеет читать… — Телепат. — Да, не телепат! Ну так скажи мне, Ману… что ты там видишь? — Ты… — у Мануэля пересохло в горле и перехватило дыхание, но он все же сумел выговорить: — Ты… наглец, Дирк Мертенс! Ты… что, всем это показывал?! Всем и каждому?.. Стоящий член… на плече?.. Кто тебя так… вдохновлял, а, Сова?.. — и пальцы де Лары стиснули плечо бельгийца не хуже совиных когтей. Неожиданная вспышка самой настоящей ревности Ману мгновенно усилила возбуждение Дирка и довела почти до точки кипения… Член напрягся так резко, что еще немного — и проткнул бы тонкие полотняные штаны. Вместо словесных пояснений, он сам схватил Мануэля за плечи и, притиснув к себе, впился в его губы. Ману вовлекся в поцелуй и ответил на него с яростной страстью, почти с отчаянием, кусая рот Дирка не хуже разозленного крайта, и сейчас же зализывая укусы котом, лакающим сливки. Мертенс, уподобившись той самой сове, переместил руки вниз, одним сильным движением подхватил Мануэля под бедра и забросил его на себя, прижав к своему животу его твердый член и дав ощутить свой. Всего пара шагов отделяла их от кровати, и Дирк, не мешкая больше ни секунды, уложил Ману на спину, первым делом совлек с него штаны, и скинул свои себе под ноги. Не дав испанцу ни единого шанса уклониться, он накрыл его своим телом, прижав грудью и бедрами, и переплел его пальцы со своими. Мануэль подался ему навстречу и сам развел бедра, сделав контакт полным и возбуждающим до предела. Казалось, теперь он точно знал, чего хочет… и Дирк не разочаровал Ману, своим членом заскользив по члену, и его движения, ритмичные и мягкие, как при обычном любовном акте, разжигали обоюдную страсть и вели обоих к стремительному финалу. Ни с одной любовницей — или любовником не на один раз, Ману не зря почуял присутствие «вдохновителя», когда разглядывал татуировку — Дирк не испытывал ничего похожего на эту ураганную страсть. Горячая волна захватила, затопила с головой, швырнула в водоворот, откуда ему приходилось то и дело выныривать за глотком воздуха… Он не мог сдержать стонов и рычания, Ману же под ним, отвечая на каждое его движение, в той же мере охваченный жаром той же лихорадочной страсти, — порой и вовсе забывал дышать, лишь судорожно хватался за него, как утопающий за спасательный круг. Обоюдное напряжение возрастало, и наконец Дирк не выдержал, встряхнул Ману, и прорычал по-фламандски: — Ik wil je echt neuken. In de kont! Сum on je kont! (Я хочу трахнуть тебя по-настоящему. В задницу! Или кончить на твою задницу!) Понял испанец или нет, но губы его разомкнулись, пропуская слова, и он хрипло простонал на своем родном языке, словно нарочно созданном Богом, чтобы объясняться в страсти: — Te quiero… me llenaras de esperma… ? hasta las orejas!.. (Я хочу тебя… ты наполнишь меня спермой… по уши!..) Это прозвучало не как дозволение — как истинное, глубочайшее желание, и так горячо, что они одновременно ступили за край, два голоса слились в общем стоне наслаждения, и брызнувшее семя смешалось на их животах и бедрах… Обессиленные этой молниеносной вспышкой, они какое-то время так и лежали, не размыкая объятий, и смешивали сердцебиение и прерывистое дыхание. Душная ночь втекала в распахнутое и прикрытое москитной сеткой окно волнами плотного влажного воздуха, напоенного дурманом тропиков. Хотелось снять с себя не только одежду, но и кожу, или погрузиться в ванну, полную льда… Дирк зашевелился первым, спустил ноги с кровати, и, поцеловав Мануэля в приоткрытые расслабленные губы, шепнул: — Я сейчас приду… Он спустился вниз, в гостиную, собрал на поднос чайник и пару чашек, на обратном пути заглянул в душевую и прихватил оттуда чистое полотенце, чуть смоченное водой. Вернувшись в спальню, Дирк поставил поднос на табурет и с нежной улыбкой взглянул на Ману, лежащего все в той же расслабленной позе: — Ты еще не спишь, querido?.. — No… Estaba pensando en ti. Sobre nosotros… (Нет. Я думал о тебе. О нас…) — Ммммм… и о чем же ты думал? — Дирк провел влажной мягкой тканью по его животу и бедрам, убирая с них следы страсти. — Дирк… оставь все это… иди ко мне, побудь… рядом… — прошептал Мануэль на причудливой смеси испанского и французского, перехватил его руку и потянул к себе. Он не утратил мужественности, но в его лице и жестах проступило что-то детское, невинное, как будто он был инопланетянином, вышедшим из анабиоза, и пытающегося освоиться в совершенно новом и незнакомом мире. — Я рядом, Ману… но раз ты так просишь, не могу тебе отказать… — оставив все мелкие заботы на потом, Дирк улегся возле него и, подставив свое плечо, как подушку, привлек к себе ближе: — Ты очень храбрый человек, Ману, я это сразу понял, когда только увидел тебя в Тае, в тюремном дворе… услышал, как ты разговариваешь с тем узкоглазым гадом, начальником охраны… но я давно заметил, что никто из людей не пугает тебя. — Это правда. Люди не входят в число моих главных страхов…. — А вот ползучие твари, змеи… они заставляют тебя дрожать, даже когда совершенно безобидные… — И это правда. Змеи мгновенно превращают меня в труса… — Этому ведь есть причина, да? — Ты… правда хочешь знать?.. — Мануэль повернул голову и посмотрел Дирку прямо в глаза. — Это не очень-то веселая история… — Я догадываюсь… но да, хочу услышать ее от тебя… быть может, тогда пойму кое-что важное о тебе… — Дирк провел по щеке Мануэля тыльной стороной ладони, убирая упавшие на лицо пряди, и поцеловал в висок. Мануэль помолчал, собираясь с мыслями — у него не было намерения что-то скрыть, но история, что он собирался поведать, хранилась в самом дальнем углу его памяти крепко запертая, и ключ еще нужно было найти. — Это случилось в сорок втором, мне было тогда пять лет. Отец перевез нас в Аргентину, в Буэнос-Айрес, формально у него были там дела по дипломатической части, но на самом деле, он хотел увезти нас подальше от войны в Европе, а себя самого — от генерала Франко… да простит мне его превосходительство такую нелояльность, — Мануэль желчно усмехнулся, дав понять, что и сам не питает теплых чувств к бархатной диктатуре, что вот уже почти тридцать лет довлела над его страной… и спокойно продолжил: — Видишь ли, Дирк, наша семья всегда была богатой и влиятельной в Испании, никто не мог нам повредить, но многие хотели. У моего отца было много врагов. Он всегда оставался ревностным католиком и последовательным монархистом, даже когда это было смертельно опасно. Разумеется, у него хватало врагов. Его ненавидели республиканцы и не любили франкисты, потому что он так и не смирился со свержением законного короля… после Гражданской войны он не принял душой нового порядка, хотя и был законопослушным человеком. Конечно, я был слишком мал, чтобы понимать происходящее вокруг, но мне было достаточно того, что я чувствовал… В Аргентине мы с матерью и сестрой жили за городом, на большой асьенде. Отец и старший брат приезжали время от времени, и тогда отец почти целые дни проводил со мной. Я хорошо помню это… Дирк молча слушал рассказ Ману, и ему на память невольно приходило собственное детство, прожитое им на каналах Брюгге, и образ его отца, немолодого и сурового человека моря, с пронзительными синими глазам, обладающего бычьей силой и властным характером. Он тоже имел врагов, умел воевать с ними… и пережил всех, кто пытался с ним сводить счеты. Но сейчас речь шла не про Петера Мертенса… Покрепче обняв притихшего и вдруг снова напрягшегося шеей и плечами Мануэля, Дирк успокаивающе положил ладонь ему между лопатками и помог рассказать самое трудное: — Ты сказал, у отца были враги… и говоришь о нем так, словно его уже нет в живых… я верно понял, что это как-то связано с твоим страхом перед змеями? — Да, ты верно понял, мой друг… — Мануэль испытал облегчение, в который раз убедившись, что Дирк понимает его не то что с полуслова — с полувзгляда, и даже легчайший намек для него становится подробной картой… Он глубоко вздохнул, собираясь с силами, чтобы заглянуть на темную сторону своей души, где покоились самые тяжелые и горькие чувства и воспоминания, и снова заговорил: — Моего отца убили, там, в Аргентине… то есть… все сочли, и засвидетельствовали, что это был несчастный случай… трагическое стечение обстоятельств… но нет это было убийство, подлое жестокое убийство… Теперь я особенно ясно это понял… Мануэль побледнел и вцепился в руку Дирка, и глаза его стали прозрачными и глубокими, как два колодца, когда он с усилием, с нажимом проталкивая слова сквозь устье пересохшего горла, открыл свою тайну: — Мы с ним обычно проводили сиесту на открытой веранде, выходившей в сад… лежали в гамаке или на подушках, ели ягоды, он читал мне книжку или что-нибудь рассказывал, а потом мы засыпали рядом с нашими собаками… это были аргентинские доги… никто не мог бы к нам подойти незамеченными… но в тот день у обоих псов отчего-то случилось расстройство желудка, их увели к ветеринару… и мы с отцом остались без охраны. Мы, конечно, ничего не боялись в своем доме, да и чего было бояться?.. Было жарко, но в тени — просто рай, и мы заснули, как обычно… а проснулся я от крика отца… Боже, Дирк, прошло уже двадцать пять лет, а у меня все в ушах звенит этот ужасный крик, а перед глазами — его искаженное лицо с посиневшими губами, белки в кровавых прожилках… Мануэля передернуло, едва он погрузился в кошмарное воспоминание, губы искривились в судорожной гримасе… но он заставил себя продолжать: — Там… были змеи, Дирк… две огромных змеи, я как сейчас их вижу… пятнистые, с такой уродливой, странной формы головой… одна обвила отцу плечо и кусала в шею, а вторая — в бедро… и потом… она напала на меня. Мануэль повернулся на постели, согнул ногу в колене — и показал Дирку два шрама на голени… — Отец умер от укусов за пару часов, а я… врач говорил, я спасся лишь потому, что меня укусила одна змея, а не обе, и яд ее был уже почти израсходован… мне досталась лишь малая доза… Дирк притронулся к шрамам на ноге Ману, силясь вообразить, какой первобытный, запредельный ужас должен был испытать мальчик, на глазах которого погибает любимый отец… Отец, забравший у мерзких тварей весь их яд, и ценой собственной жизни спасший сына от неминуемой мучительной смерти… — Ману… твой отец умер, как герой. Он тебя защитил… и я… не представляю… как ты перенес все это… и не сошел с ума от ужаса… Но… не могу понять, зачем, зачем ты выбрал быть здесь, в стране, где эти твари кишмя кишат? — Ну… — Мануэль улыбнулся и погладил его по щеке. — Я раньше тоже спрашивал себя об этом… потому что жутко трусил, когда впервые ехал в волонтерский лагерь по заданию моего наставника… И для меня самого было странно, что я решился остаться в Таиланде… Змеи — это, пожалуй, самый серьезный минус жизни в тропических странах… но зато теперь мне совершенно ясно, в чем заключался промысел Божий. Господь не просто хотел укрепить мой дух в испытаниях, Он вел меня к тебе…. вел неуклонно и прямо, чтобы я нашел тебя… и спас… и я смиренно склоняюсь перед Его благостью и милосердием. — Ты… ты правда веришь, что Бог тебя послал сюда только ради меня одного? — слова Ману, сказанные им с искренней верой, поразили Дирка еще сильнее, чем услышанный им рассказ о давней семейной трагедии в Аргентине. — Да. Потому что тебя никто не смог бы спасти, кроме меня. — спокойно подтвердил Мануэль. — И… лишь у меня одного было при себе нечто столь ценное, что я сумел обменять на твою жизнь у королевства Таиланд. Таких совпадений не бывает, Дирк, в этом я узнал промысел… — И… чем же ты выкупил мою жизнь у… косоглазых? — Дирк, не знающий никаких подробностей переговоров, приведших к его освобождению и полному помилованию, совершенно смешался. Гуманитарная акция влиятельных европейцев-христиан, по спасению несчастных сограждан, схлопотавших смертные приговоры из-за незнания жестоких местных законов, казалась ему ранее случайной удачей, улыбкой фортуны. Теперь же, после слов Мануэля, его спасение предстало совсем в ином свете — чудом Господним. Адресным чудом, совершенным ради него, Дирка, руками столь прекрасного существа, как Мануэль де Лара, похожий на архангела Михаила… Было от чего сойти с ума! — Не у косоглазых, а у тайцев… у королевских чиновников. Это был фамильный перстень, с розовым бриллиантом в двадцать карат, с наивысшими характеристиками чистоты… я носил его не на пальце, на шее, камнем вниз, он служил мне талисманом, да простит мне Господь подобное язычество… когда-то он принадлежал Изабелле Католичке, она пожаловала его моему предку, дону Алонсо, приору ордена Сантьяго, за его мужество и доблесть, проявленные при взятии Кордовы… ну а теперь… теперь, насколько я знаю, он будет украшать корону короля Таиланда. Господь большой шутник. Он учит нас смирению и всегда дает понять, что земные сокровища не имеют ценности сами по себе, и надо без сожаления расставаться с ними, если они могут спасти человеческую жизнь. — И ты… ты отдал за освобождение каких-то незнакомцев, авантюристов и контрабандистов, такую чумовую фамильную драгоценность? — Нет. Я отдал ее только за тебя. — Мануэль печально покачал головой, глаза его затуманились. — Мне не оставалось иного выбора, кроме как выкупить твою жизнь… когда стало ясно, что наши хлопоты за приговоренных не увенчались успехом, помилования не будет, и на рассвете вас всех казнят. — Но почему?.. Чем именно я заслужил твое внимание и милосердие? Я ведь и в Бога-то толком не верю… и не молил Его о спасении… уже смирился даже… в отличие от остальных… — тут Дирк вдруг испытал странное чувство удушья, нехватки воздуха — как будто невидимая рука пережала ему горло… или ему на голову накинули пыльный мешок из-под риса, прежде чем поставить спиной к выщербленной пулями кирпичной стене, перед расстрельной командой с пулеметом… Если сказанное Мануэлем — правда, если из девяти человек спасся только он один… то остальные его товарищи именно так и расстались со своими жизнями, на заднем дворе тайской тюрьмы… К щекам Мануэля прилила краска, он придвинулся к Дирку вплотную и сказал очень тихо, словно боялся быть подслушанным: — Suena loco, pero te reconoci. Reconoci tu cara, tus ojos… y te ame desde la primera vez que te conoci, a primera vista. (Это прозвучит безумно, но я узнал тебя. Узнал твое лицо, твои глаза… и полюбил тебя с первой нашей встречи, с первого взгляда.) — Но откуда?.. Как ты мог меня узнать? Я не помню, чтобы видел тебя раньше… я бы точно запомнил, Ману… как тебя можно не запомнить! Я… я ведь сам, когда твое прекрасное лицо впервые увидел… сам себе сказал — вот если выйду отсюда живым, найду этого парня и… скажу ему, что влюбился, и будь что будет… Что же это, выходит, Богу пришло на ум сначала засунуть меня в тайскую темницу, а потом прислать тебя мне на выручку, чтобы мы точно встретились?.. Выходит, Бог нас с тобой соединил, и не посмотрел, что мы оба — мужчины?.. — Нам неведомы Его замыслы, но — да, Он нас соединил… затем, быть может, чтобы ты поверил, как апостол Фома. Ты зачем-то нужен Богу, Дирк Мертенс, и… поэтому Он послал за тобой меня. — Хммм… нет, Ману… будь я нужен Богу, Он бы не стал меня спасать — наоборот, призвал бы, как остальных бедолаг… Но я теперь точно знаю, что нужен тебе… и знаю, зачем. Видно, Богу очень надо, чтобы у тебя появился верный тебе человек, твой защитник… и я верю в это куда больше, чем в желание Господа сделать из меня примерного христианина… Мертенс внезапно понял, что это объяснение его полностью устроило и примирило с тем, что из всей экспедиции выжил лишь он один. Если Бог и в самом деле существует, существует не как абстракция, далекое провидение, холодный и отстраненный высший разум, а как живой, конкретный Бог-отец, с любовью и пониманием смотрящий на своих детей, то свои чудеса Он совершает именно так… — Главное, что ты спасен, Дирк… и что за свое спасение ты благодарен Богу, а не мне одному… — взгляд Мануэля, обычно суровый или пылающий, или глубоко отстраненный, смягчился и стал нежным. Дирк снова ощутил спазм в горле и першение в носу от прилива сентиментальности, какого не припоминал с детства, но волевым усилием совладал с секундной слабиной и взглянул на Ману с хитрым прищуром: — Ну хорошо… пусть так, я не стану с тобой спорить, тем более — с Ним… Но раз ты меня уже спас, тогда почему мы все еще здесь, в змеином раю и человеческом аду? Сдается мне, потому что ты — или святой, или гордец, испытываешь Его терпение… — Дирк… но ты же сам видишь — у меня здесь работа… — «Работа»! — передразнил Дирк и стукнул кулаком по кровати. — У меня в Тае тоже была работа, и видишь, что вышло? Нет, будь моя воля, я бы завтра же увез тебя в Европу! В Брюгге, во Францию, в Испанию… куда угодно, только бы подальше отсюда! — он приподнялся, ухватил Мануэля за плечо и стиснул его так, словно хотел немедленно стащить с постели и заставить паковать чемоданы… — И подальше от тех, кто желает твоей смерти, Ману! Дирк на миг представил, что сотворил бы с теми негодяями, которые подстроили то злодейское убийство неугодного дипломата, хладнокровно обрекая на смерть и мужчину, и ребенка… и что еще устроит тем, кто вздумал подбросить Мануэлю змею в постель… Оооо, герр Петер Мертенс, многому научил своего смышленого сына, но одним из главных уроков было то, что лучший враг — враг мертвый. И Дирк был с ним полностью согласен в этом. Глаза бельгийца опасно сузились, губы сжались в жесткую линию, он со змеиным свистом втянул ноздрями ночной воздух… Враги Мануэля де Лары, кем бы они ни были, в каких бы тайных сообществах ни состояли, какими бы высокими санами или должностями ни прикрывались — это теперь и его личные враги. И пощады им не будет.