Три ночи Мануэля де Лары

ГЛАВА 6. Трудный выбор

«Изыди, исчадие лжи, изгнанник из среды ангелов. Изыди, змея, супостат хитрости и бунта. Изыди, изгнанник рая, недостойный милости Божьей. Изыди, сын тьмы и вечного подземного огня.» Обряд экзорцизма

Камбоджа, Баттамбанг и окрестности, 7 ноября 1968 года Дирк проснулся рано и в дурном настроении. За окнами снова шумел изрядно надоевший тропический дождь, и сад вокруг дома, приобрел устойчивый запах болота; цветы и деревья, казалось, дышали малярийными миазмами. Вечером четверга Мануэль объявил, что в полночь наступает пятница, самый строгий постный день, когда следует избегать соблазнов и смирять свою плоть как в отношении скоромной пищи, так и по части всех прочих удовольствий. Со средой еще удалось как-то обойтись, но насчет пятницы твердолобый испанец оказался неумолим… И они спали хоть и в одной комнате, но порознь, раздвинув кровати на ширину табуретки, которая символически заменила меч Тристана… Мануэль не позволил ни обнять, ни поцеловать себя, ни даже взять за руку, и строго выговорил Дирку за нечестную попытку нарушить установленную границу. Нынешняя ночь не принесла никаких изменений, поскольку за пятницей следовала суббота, которую де Лара называл «днем бдения и жертв». И, как ни рано проснулся сам Дирк, Мануэль пробудился раньше него, и бдение вкупе с жертвами было в самом разгаре… Испанец стоял на коленях перед небольшим серебряным распятием, установленном на подобии походного алтаря, и пылкий речитатив покаянной молитвы слетал с его губ, запекшихся, но все равно ангельски прекрасных и полных сладкого соблазна… Плечи и спину Ману прикрывала грубая рубаха из серой ткани, вся в прорехах, видимо, не чинимых совершенно сознательно; а на дощатом полу лежала дисциплина — кожаная плеть с потемневшими от частого использования тонкими ремешками (на конце каждого тускло поблескивала каменная бусина, нанизанная вовсе не ради украшения). Дирку и раньше случалось видеть, как Мануэль истово молится, как повергается ниц, как наносит себе удары плетью или застегивает на бедре адский браслет с шипами, вонзающимися в тело… Он пробовал уговаривать Ману отказаться хотя бы от вериг, приводя аргументы в том числе и медицинского характера, но получил жестокий непререкаемый ответ: — Иисус не снимал с себя тернового венца — мы должны подражать ему… Это не наносит мне никакого вреда. Боль совсем незначительна, и я ношу их всего пару часов, да и то не каждый день… И это очень мало, Дирк, очень мало! — Иисус не снимал с себя венца лишь потому, что был пленником, ведомым на казнь! Будь у Него свободны руки, не думаю, что Он оставил бы этот чертов венец у себя на лбу хоть одну лишнюю минуту! — горячо возражал Мертенс. Ману в ответ упрямо стискивал губы и мало того что оставался глух к подобным воззванием — только сильнее затягивал адское приспособление. Вынужденный наблюдать за этими самоистязаниями — хорошо хоть, не участвовать в них, по отношению к практикам умерщвления плоти Мануэль исповедовал принцип сознательности и добровольности — Дирк мало-помалу стал замечать закономерности, и кое-что понял… Чем строже было наказание, чем сильнее была боль от ударов, тем более расслабленным и спокойным делалось лицо де Лары, тем больше он уходил в молитвенный экстаз. Закончив общение с Господом, он медленно поднимался с колен и долгое время после этого оставался тихим и умиротворенным. Но уже к середине недели, следующей за днем «бдения и жертв», вновь делался резок и беспокоен, и прилагал куда больше усилий к тому, чтобы сдерживать и свой гнев, и свои страсти… То, что случилось между ними в ночь после выдворения из спальни злого крайта, изменило привычный распорядок Мануэля, и Дирк самонадеянно решил, что теперь уж, познав с его помощью другой способ достижения экстаза и глубокого здорового расслабления всего тела, Ману оставит бичевания. Но не тут-то было… — Смерть Христова… Ты что, задолжал Богу с прошлой субботы и теперь намереваешься оплатить долг с процентами? — не удержавшись, съязвил Мертенс, сел на постели и спустил голые ступни на пол. Снизу, через щели перекрытий, источенных жучками, вкусно тянуло чем-то овощным, жареным и пряным — слуги начали готовить завтрак. Сейчас им обоим было бы куда приятнее ленивыми котами неторопливо тянуться под мягким одеялом и приветствовать утренний стояк друг друга крепким и взаимным пожатием оного… но нет! Мануэль даже головы в его сторону не повернул и, закончив тискать деревянные четки, взялся за плеть… Привычный замах, рубящий воздух свист и… Дирк дернулся, как будто кожаные ремни с каменными бусинами на концах впечатались в его собственную спину, и понял, что не может больше выносить это зрелище: — Хватит, Ману! Прошу тебя именем Того, кто подвергся бичеванию перед Пилатом, но по доброй воле не проделывал этого ни с собой, ни со своими учениками! — он вскочил и, подойдя к коленопреклоненному Мануэлю, перехватил плеть за ремни на втором ударе, не дав ей обрушиться на плечи друга. — Он страдал в пустыне… — нехотя выпустив рукоять плети, все же снизошел до ответа де Лара. — Всего один раз за все Евангелие! А потом вовсе даже нет! С учениками он, наоборот, пил вино и ел мясо…и ходил на свадьбы, и в гости… где ему девушки прислуживали! — Ох, Дирк, души моей мученье… что ты хочешь сказать?.. — Что Он был веселым и здравомыслящим человеком… а как Бог, не выставлял условием для общения с собой плеть и шипы… Отчего бы тебе не прекратить делать это? — Я это делаю с пятнадцати лет… как и должно католику. — Нашел чем гордиться! Ты что, садомазохист?.. Нравится лупить себя и других? — Дирк зашел вперед и, встав между испанцем и распятым на кресте Христом, в раздражении похлопывал себя по ноге оплетенной кожей рукояткой дисциплины. Мануэль метнул на Дирка укоризненный взгляд, давая понять, что считает его вопрос ударом ниже пояса, но все же не изменил своей обычной искренности и прямоте: — Нет. Я… не люблю боль, и сам стараюсь ее не причинять. Но…”Боль, ты не зло!» — это сказал Цицерон, и он прав. — Чем же это он так прав? — Мертенс иронически поднял бровь. — Боль укрепляет нас, раскрывает в нас душу, она… помогает нам понять, что есть страдание, ощутить собственной кожей… Тот, кто сам познал боль, не станет причинять ее другим напрасно, ради выгоды или забавы. — Мануэль указал на плеть, что Дирк зажал в руке, точно зловредную змею: — А дисциплина избавляет от страха перед болью… очень много ужасных, дурных поступков люди совершает именно из-за страха боли, из-за неприятия физического страдания, даже самого малого… Меж тем как с болью надо учиться жить, дружить с нею, дрессировать, как злую, но умную собаку. И тогда она будет не врагом, а стражем… — Отличное объяснение! А почему бы тогда не ломать себе пальцы? Боли будет предостаточно, одного сломанного пальца, даже одной фаланги хватит надолго, чтобы напоминать себе о том, каково это — испытывать боль! — упрямо возразил Дирк и резко сунул плеть в лицо Мануэлю: — Но ты порешь себя так, будто тебе это доставляет удовольствие! — О нет!.. — Мануэль вспыхнул, но почему-то не перехватил плеть у Мертенса, и даже не сделал попытки подняться с колен. — О да, не отрицай! Я заметил, что разукрасив себе спину до кровоподтеков, ты до среды примерно ходишь тихий, как ягненок! И такой благостный, что у тебя… даже кожа сочится миррой! Святой Мануэль де Лара! Что, скажешь, я не прав? Мануэль опустил голову и дрожащим голосом проговорил: — Mea culpa… да, да, я знаю… это все моя гордыня заставляет меня быть первым во всем, даже в покаянии и дисциплине… но от святости я столь же далек, как лужа во дворе — от океана… — Да, ты гордец, Ману! Но еще и трус! Тебе не хватает духу признаться даже себе самому в том, что вот это все ты делаешь вовсе не ради «священной боли»!.. Не ради дружбы с нею… И эти твои жертвы и бдения — вовсе не ради Бога! Ты просто нашел единственную игру с телом, что тебя расслабляет и успокаивает… и что, о слава тебе, Господи, не осуждается церковью! — тут Дирк в праведном негодовании зашвырнул плеть в другой конец комнаты, едва избежав искушения разломать на части… Мануэль, оставаясь все в той же коленопреклоненной позе, наблюдал за ним со смесью растерянности и восхищения… но не проронил ни слова, словно оглушенный таким взрывом чувства. Тогда Дирк приблизился вплотную, сам встал перед Ману на колени и поймал его руки в свои: — Ты можешь теперь избежать этого, Маноло! Тебе не нужно больше издеваться над своим телом, ведь я же показал тебе, как это бывает иначе… как ты можешь делать со мной или без меня, чтобы напряжение ушло само… и нет в том никакого греха или чертового промысла Сатаны! — Дирк… — едва слышно пробормотал Мануэль, склонил лицо, почти касаясь губами жестких пальцев своего грозного наставника в телесной любви, и ничего более вразумительного добавить не смог. Щеки его пылали, он был похож на человека, узнавшего, что болезнь, мучившая его много лет, и требующая тяжелого неприятного лечения, на самом деле существовала лишь у него в голове. — Да, Ману, да, все намного проще! Это просто обычная человеческая, мужская природа! Обычная физиология оргазма! Берешь и дрочишь себе на сон грядущий — и все! Ходишь потом такой же просветленный, как после своих вериг или плетей! — рука Дирка бесцеремонно просунулась под власяницу, скользнула вверх по бедру и вдруг натолкнулась на нещадно затянутый железный пыточный обруч: — Сними это сейчас же! Я требую! — пальцы Мертенса, не дожидаясь дозволения, нащупали и за пару секунд вслепую открыли замок… — Оххххх… — Мануэль не сдержал вздоха облегчения и удовольствия, когда бедро освободилось, а Дирк принялся поглаживать глубокие вмятины на коже… и все же он попытался перехватить контроль: — Что ты творишь?.. Какое право имеешь так со мной обращаться?.. — Какое? Да самое что ни на есть священное… право друга! Данное мне Богом, что оставил мне жизнь на условии, чтобы я защищал и берег тебя! Даже от тебя самого, если потребуется! Не могу видеть, как ты себя калечишь этой дрянью! И искренне веришь, что Бог настолько жесток, что все это одобряет! — А ты считаешь иначе?.. — Да! Мы с Богом считаем, что вся эта хрень как раз и есть от лукавого! Сектантство какое-то! Средневековая дичь! — Carino…Mi querido, fiel y desinteresado amigo… ? De verdad me amas tanto? Este repugnante pecador?.. (Мой милый… мой любимый, верный и бескорыстный друг… неужели ты в самом деле так любишь меня? Меня, отвратительного грешника?..) — едва дыша от подступивших слез, прошептал испанец. Дирк, перейдя от гнева к искреннему волнению, заключил лицо Мануэля в свои ладони и выдохнул ему в губы: — Si… Si, Manolo… Te quiero… te amo mas que la vida! (Да… да, Маноло… Я люблю тебя… я люблю тебя больше жизни!) Губы сперва легко соприкоснулись, но почти сразу же слились в глубоком жадном поцелуе. **** Дирк затащил в кузов внедорожника — военного «хаммера», видавшего лучшие времена и кое-где отведавшего еще и пуль — последний ящик с лекарствами и коробку с катехизаторскими брошюрками на кхмерском и французском языках, и, спрыгнув на землю, закрыл тронутый ржавчиной борт. Затем он критически еще раз осмотрел само средство передвижения, обошел со всех сторон, постучал по баллонам, проверил все, что можно проверить, и даже то, чего обычно не проверяют. Беспечность могла обойтись слишком дорого… пулевые отметины на боку «хаммера» были тому лишним свидетельством. — Черт бы драл этих миссионеров, вечно им на месте не сидится! И ладно бы, от всех этих миссий был хоть какой толк… пока одни только убытки да расходы… — ворчал он, мысленно подсчитывая, во что им обойдется предстоящая поездочка… Им с Мануэлем предстояло прокатиться до большой рыбацкой деревни, что стояла на притоке озера Тонлесап, и снабжала всю округу разнообразными озерными обитателями, пригодными в пищу. Отец Поль, с момента принятия своей должности успел несколько раз там побывать, и с помощью волонтеров из местных организовать подобие лазарета, совмещенного с воскресной школой. Так получалось и лечить местных детишек, а заодно читать им книжки и вести с ними и с их родителям катехизаторские беседы. Само собой, отец Мануэль де Лара не мог оставить без внимания и помощи столь полезное начинание, и загорелся идеей нанести личный визит к рыбакам, что, по словам отца Поля, радостно внимали слову Божьему… и в особенности историям про рыбака Петра, будущего апостола и первого Папу, и про то, как Христос усмирял воды озера Кинерет и ходил по ним, как по суше… Только вот озеро Тонлесап раскинулось отнюдь не в Галилее, и Дирку как-то не виделось, что среди местных рыбаков найдется много желающих последовать за Мануэлем — ну разве только он сам прогуляется перед ними по воде, как Спаситель… Мертенс скорее готовился к тому, что придется закрывать собой Мануэля от летящих в их сторону рыбных голов и гнилых фруктов, если проповедь не увенчается ожидаемым чудом. Судя по рассказам кхмеров, живущих вблизи буддийских храмов и монастырей, хождение по водам было вполне доступно и буддийским монахам, и Дирк не исключал, что на католиков в деревне просто делают ставки. Он вообще был настроен более чем скептически насчет целесообразности этой поездки в опасную камбоджийскую глубинку, наводненную бандами, состоящими частью из загадочных «красных кхмеров», что вроде были коммунистами, частью из местного отребья. Если же сказать прямее — Дирк был категорически против, но тут уже Ману пошел на принцип. Используя свое положение и формальную иерархию, обязывающую Дирка подчиняться всем распоряжениям преподобного отца, он пресек все споры на тему «едем-не едем»… если же сказать прямее — уперся, как осел. Машину, подходящую для поездки из одной жопы мира в другую, еще более отдаленную, удалось добыть с превеликим трудом, но Мертенс занял жесткую позицию: — Или у нас будет джип, или дон Мануэль никуда не едет. Выглядел он при этом ненамного добродушней волкодава или крайта, как и положено человеку, отвечающему за безопасность духовного лица в неспокойном регионе. Мануэлю, что пытался геройствовать и рассуждать о пеших паломничествах, Дирк объяснил все то же самое, и в куда более красочных метафорах: — О да, пешком идти по прямой двадцать километров до озера, через рисовые поля, по пояс в грязи, а местами через непролазные джунгли — это просто чудесная идея! Все окрестные змеи, ядовитые лягушки, москиты и макаки выстроятся вдоль новой тропы Хо Ши Мина и будут приветствовать ваше преподобие, припадая к вашим сандалиям… Это убедило Мануэля, однако он и сам, несмотря на свое чистосердечие, сделал хитрый ход и поймал Дирка в ловушку мужского тщеславия: — Хорошо, тогда найди нам подходящий автомобиль к субботе… Я полностью на тебя полагаюсь, ты ведь все можешь. — Если бы я и правда ВСЕ мог, то ты завтра же летел бы отсюда в Париж первым классом Эйр Франс! — резче, чем того хотел, огрызнулся Мертенс. — Что ж, querido mio, я погорячился… — кротко ответил Мануэль. — Но машина-то у нас будет?.. И Дирк, сам того не желая, землю носом рыл, чтобы достать этот чертов «хаммер» к нужному сроку… Помощник отца Поля, в чьем распоряжении был крохотный автомобильчик китайского производства, больше похожий на моторикшу, чем на полноценную машину, намеревался ехать впереди, в компании своего сына-подростка, чтобы показывать короткую дорогу и не позволить заплутать. Осмотрев предполагаемый караван, Дирк вздохнул и сходил в ближайшую лавку за мотком крепкой толстой веревки — на случай, если придется вытягивать сей драндулет из колеи или канавы… Он понимал, что в местных болотах, в липкой глиняной жиже, полной змей, может застрять и сам «хаммер», и даже вездеход. Предстоящая ночевка в хижине на воде тоже оптимизма не внушала, по многим причинам… но на сей счет Мертенс предпочел не высказываться вслух, иначе получилось бы очень длинное нецензурное выражение всех тех чувств, что он ощущал, готовясь к выезду из Баттамбанга, как к военной операции. Вернувшись в дом, Дирк поднялся в свою комнату и захватил оттуда паранг, запасной пистолет и коробку с патронами. Со своим «зигзауэром» он предпочитал не расставаться, его железный ствол приятно холодил взмокшую поясницу… — Дирк! Ну что ты возишься? — окликнул его Мануэль снизу. Испанец был до тошноты пунктуален и, если событие назначалось на определенный час, не терпел ни малейшей проволочки: — Так мы и до ночи не доберемся! Ты мне уши прожужжал, какая дорога сложная, а сам возишься, как девица перед вечеринкой! — Уже иду! Нет, Бобо, ты остаешься на попечении Педро! — Мертенс предупредил желание мелкой макаки взобраться по его ноге, отловил и передал слуге, которого нарек на испанский манер, чтобы не запоминать непроизносимое кхмерское имя. Бобо недовольно заверещал, но Дирка это не задержало, и он резво сбежал вниз по лестнице. Мануэль, одетый в резиновые сапоги, джинсы и футболку, в соломенной шляпе, сдвинутой на затылок, ничем не напоминал священника — скорее, туриста, собравшегося на сафари, и выглядел лет на пять моложе своего возраста… Судя по выражению его лица, он собирался отругать Мертенса, но, увидев, передумал, из чего Дирк заключил, что в глазах Ману выглядит неплохо… а ведь перед выходом из комнаты он даже в зеркало не посмотрелся. Что ж, тем приятнее было смотреться в глаза Мануэля. На Дирке были практичные штаны защитного цвета, такая же жилетка со множеством карманов, накинутая на льняную рубашку в грубую клетку, и широкий ремень, туго обнимающий поясницу. Не сводя взгляда со своего испанца, он заправил за пояс второй пистолет и, привесив к ремню мачете в ножнах, вдруг широко улыбнулся Мануэлю: — Ну вот, теперь я сам похож на разбойника с большой дороги… — Ты… — де Лара резко втянул ноздрями воздух и на миг прикрылся ладонью, словно его ослепил яркий солнечный луч — но тотчас убрал руку и тихо, отчетливо сказал: — Я не знаю никого красивее тебя. И желаннее… и… это безумие. Безумие! Дирк быстро и бесшумно придвинулся к нему вплотную, приложил палец к любимым губам и, понизив голос, серьезно предупредил: — Тсссс… лучше не искушай местных фей, иначе они все слетятся… или сползутся смотреть на меня… — Думаешь, та змея на самом деле была феей? — в голосе Мануэля не слышалось иронии, и он не спешил увеличить дистанцию между ними. — Скорее уж нагом… это такие местные родственники, феи со змеиной внешностью и характером… — Вот оно что… жаль, я не святой Патрик, и не умею гонять твоих скользких поклонниц силой молитвы… но обещаю, что научусь. Дирк только ухмыльнулся и, похлопав Мануэля по плечу, бодро скомандовал: — Идем, Ману, машина нас ждет! Они спустились с террасы и едва оба скрылись в кабине, как с небес зарядила новая порция дождя. — Как говаривал мой папаша — хорошо отправляться в дальний путь под дождем… но знаешь, никогда бы не подумал, что устану от этой чертовой погоды! — Дирк включил зажигание раза с третьего, видать, свечи в двигателе — и те отсырели, и первым делом запустил работать дворники. Мануэль молча достал четки и прочитал короткую молитву, прося у Бога благословения и ангелов-хранителей в качестве сопровождающих, но, совершая этот привычный дорожный ритуал, поймал себя на том, что представляет Дирка — таким, как есть, в жилете и штанах из грубой ткани, с мачете у пояса — и с большими белыми крыльями… Эта странная фантазия взволновала его, заставила покраснеть и прочитать на всякий случай еще добавочные Pater и Ave, однако чувство горячей, пекущей нежности, на грани благоговения, не исчезало. Дирк, привыкший, что отец де Лара постоянно молится, тоже перекрестился на всякий случай и посигналил их проводнику, чтобы тот трогался с места. Маленький караван медленно пополз по улицам Баттамбанга, превратившимся в желтые канавы, в сторону единственной приличной дороги, что связывала городок с озером. Согласно карте, им предстояло проехать порядка тридцати километров вдоль реки Сангке, сделав небольшой крюк в объезд местной сельвы вдоль бесконечных рисовых плантаций. А потом погрузиться вместе с джипом на паром и спуститься вниз по течению Сангке до ее слияния с рекой Срэнг, и уже по ней еще километров десять сплавляться до той самой деревни, что стояла на водах Срэнга, впадающего в Тонлесап. Дорога, на которую они выбрались, проехав через половину Баттамбанга, была грунтовой, местами изрядно размытой, но на ней попадались и вполне приличные участки. Несмотря на дождь, то слабеющий, то набирающий силу и переходящий в ливень, движение на трассе было весьма оживленным. По большей части навстречу попадались велорикши, тук-туки — местное мототакси, на вид такое же, как в Тае, и множество пешеходов, что тащили на плечах мешки, корзины или шесты, к которым были привешены все те же корзины с разнообразной снедью или связки кокосовых орехов. Изредка приезжали автобусы и более-менее приличные машины, несколько раз встретился военный патруль, но к счастью, солдаты ими не заинтересовались. Глядя по сторонам на убогие, крытые разномастным железом домишки, со стенами, покрытыми облупившейся краской, и уныло текущий в обе стороны поток плохо одетых и худых крестьян, Мертенс все больше утверждался в мысли как можно скорее покончить здесь со всеми делами и уговорить Мануэля вернуться в цивилизованный мир. Это была сложная задача, поскольку де Лара абсолютно серьезно воспринимал свою миссию как апостольское служение, и надеялся, что добросовестный труд и грамотное вложение средств смогут уменьшить количество страдания, помочь беднякам и сделать мир хоть немного лучше. При этом он не считал ни самого себя, ни своих соратников духовным совершенством или образцом нравственности, в спорах с Дирком нередко соглашался с его критикой церковной политики, не закрывал глаза на пороки и недостатки клира, н ограниченность и невежество мирян, с их потребительским отношением к Богу, но… это ничего не меняло в его мировоззрении и не избавляло от идеализма. Около четверти часа они ехали почти в полном молчании, Мануэль задумчиво смотрел в окно, Мертенс крутил ручку приемника и пытался поймать приличную радиостанцию, музыкой и новостями, но получалось не очень: приемник хрипел, кашлял и то и дело терял волну. Это дополнительно разозлило Дирка и побудило его все-таки начать очередной подкоп, с намерением убедить отца де Лару, что работа в Юго-Восточной Азии — ни что иное, как медленный способ самоубийства… и что такой талант переговорщика и дипломата стоит применять не в хижинах, а во дворцах, где живут те, кто принимает решения по улучшению жизни в хижинах… — Ману… ты не спишь? — Нет… я думаю. — Извини, что вмешался в твои раздумья. Могу я кое о чем спросить? — Конечно. О чем угодно. — Мануэль повернулся к Дирку, и по губам его скользнула невольная улыбка, смущенная улыбка влюбленного, получившего новый знак внимания от того, кто владел и мыслями и сердцем… — Скажи мне честно, как на исповеди, тебе здесь нравится? — Нет. — Стало быть, если бы ты захотел уехать, то уехал бы? — в душе Дирка вспыхнула надежда, что эта его попытка увенчается-таки удачей. — Это… не от меня зависит, Дирк. Во всяком случае, не от одного меня. Работа в лагере беженцев в Тае была моим волонтерским проектом, это… это что-то вроде экзамена… а здесь, в Камбодже, у меня послушание. Я не могу уехать, пока не получу дозволения от моего наставника. — Ясно. Твой наставник сам-то бывал в этой мировой заднице, а? — В этой — не бывал. Мертенс хмуро покачал головой и не устоял перед искушением высказать, что думает по поводу подобных отношений Ману с наставником, тем более, что мысли о них вызывали неприятную, очень неприятную ревность: — Наверняка, сидит где-нибудь в приличной стране, в хорошем доме с нормальным водопроводом… и знать не знает, на какие испытания тебя обрек, отправив сюда… Или у него таких как ты много, что он вовсе не бережет тебя? Или это еще и наказание за твои прегрешения, о которых знает лишь твой духовник да сам Господь? — Нет, Дирк. Дело совсем не в этом. — Мануэль терпеливо дождался, пока бельгиец добрался до финала в скачке своих предположений, одно другого краше. — Отец Педро Аррупе — великий человек… и очень хороший человек, великое, благородное сердце. Герой. Я знаком с ним с детства, и… когда я был послушником, перед принятием в орден, я больше года прожил с ним в Японии. Ты представляешь, он же пережил взрыв атомной бомбы в Нагасаки! Вокруг был ад, а он организовал госпиталь в здании новициата… и он сам, и все, кто был с ним, смогли уцелеть. Должно быть, эта история повлияла на меня сильнее, чем я думал. Орденский устав обязывает меня повиноваться наставникам, повиноваться не рассуждая… с моей гордыней, своенравием, склонностью спорить и возражать это всегда было тяжелым испытанием. Особенно — не рассуждая… но благодаря отцу Педро, я стал иначе к этому относиться… наверное, проникся самурайским духом, да простит мне Господь подобное сравнение. По губам испанца снова скользнула улыбка, и он прямо взглянул на Дирка, желая понять, какое впечатление произвел его рассказ. Мертенс внимательно выслушал Мануэля и… понял всю безнадежность своей очередной попытки: сыграть на несправедливости или откровенной жестокости наставника Ману не получится… Похоже, этот загадочный отец Педро Аррупе, всякий раз упоминаемый чуть ли не с придыханием, являл своим примером путь истинного христианского подвижника. И для такого впечатлительного юноши, как Мануэль де Лара, должно быть, стал чуть ли не Франциском Ассизским… что было, с точки зрения Дирка Мертенса, признаком катастрофы. Если этот святой отец сочтет нужным годами держать Мануэля в камбоджийской глуши, тот так и просидит здесь, пока наставник не помрет, или не надумает все же поручить верному ученику служение в каком-нибудь более приятном месте… И едва ли ему, Дирк Мертенсу, под силу убедить Ману проявить своеволие и непослушание, несмотря на все, что между ними произошло, несмотря на связавшую их взаимную страсть… Этой страсти от роду был едва год, а в священники Мануэля, готовили, похоже, с рождения. — Орденский устав… — протянул Дирк, чтобы заполнить повисшую тяжелую паузу. — орден… что еще за орден такой? — Монашеский. Разве ты не знаешь, что католические священники могут принадлежать к разным орденам, с разным уставом и обязанностями? Разве никогда не слышал про доминиканцев, францисканцев, бенедиктинцев, госпитальеров?.. — Слышать-то слышал, но подробно только про тамплиеров читал когда-то… и про инквизиторов-доминиканцев да масонов с иезуитами… Но понял уже, ты не простой кюре, ты же и не служишь почти никогда сам, только присутствуешь на мессе, и не таскаешь на себе постоянно этот балахон… — Сутану. — Да, какая разница!.. Балахон он и есть балахон! Так из какого же ты ордена? Мучеников-макакокрестителей? Мануэль покосился на Дирка со сложно читаемым выражением лица, а потом… расхохотался, что было для него довольно редким явлением. Испанец обладал развитым чувством юмора, виртуозно владел таким оружием, как сарказм, на лету понимал шутки и скрытые намеки, но почти никогда не позволял себе хохотать от души, проявлять обычную жизнерадостную веселость… Отсмеявшись, де Лара вытер выступившие слезы и проговорил: — Ты… ты послан мне для избавления от греха тщеславия. Никто и никогда еще не отзывался о моих священнических атрибутах с таким пренебрежением… Это прекрасный урок смирения. Святой Игнатий Лойола, основатель нашего ордена, был бы доволен… — Лойола? Так ты что же… иезуит? — Ты сказал. — Мануэль приложил палец к губам и опустил ресницы, призывая этими знаками к скромности и молчанию. — Это не стоит разглашать всем и всюду… Достаточно того, что я католик и пресвитер. — Ах вот оно что… — Мертенс в свой черед сделал жест, означающий сохранение тайны Мануэля, и, вернув руку на руль, выровнял «хаммер», заехавший правыми колесами в особенно глубокую колею. Теперь ему было о чем поразмыслить. Весьма далекий от вопросов религии и веры в своей прежней жизни, Дирк волей-неволей весь последний год читал только то, что предлагалось в библиотеке католической миссии в Тае. Книг про монашеские ордена там было немного, однако ж про орден иезуитов Дирку было известно больше, чем про другие. В отрочестве он запоем читал мушкетерскую трилогию Дюма, а после совместного просмотра кино по этой книжке приятели единодушно стали звать его Портосом… Дирку это не очень-то нравилось, потому что его самого куда больше прочих персонажей восхищал Арамис — сочетанием ума, хитрости, храбрости, обаяния и… своеобразным отношением к вере. Мануэль дотронулся до колена Дирка и слегка сжал, чтобы привлечь внимание — слишком уж отрешенным и далеким стало лицо друга: — Что с тобой?.. Я тебя напугал? — Напугал? Нет… скорее огорчил… и озадачил. — честно ответил Мертенс и, сунув руку в нагрудный карман жилета, выудил оттуда сигаретную пачку и зажигалку. Но, прежде чем сунуть сигарету в рот и поджечь ее, вдруг спросил: — Не возражаешь, если я покурю малость? Мануэль в удивлении моргнул — прежде Дирк не спрашивал разрешения, чтоб воскурить фимиам никотиновому бесу, и преспокойно игнорировал его ворчание на сей счет — и отозвался: — Кури… но только в окно, а то в салоне и так не продохнуть от бензина. — Конечно… — Дирк опустил заляпанное грязевыми брызгами стекло на треть, и сбавил скорость до минимальной, хотя они как раз подъехали к мосту с полицейским постом и шлагбаумом и едва тащились за вереницей таратаек с мотором и гужевых повозок, нагруженных какими-то горшками и листьями. Закурив и сделав пару глубоких затяжек, Мертенс коротко и испытующе взглянул на Мануэля и задал ему тот вопрос, который волновал его на самом деле: — Значит, ты должен теперь до конца своих дней исполнять волю твоего наставника… и генерала ордена? Де Лара как-то странно улыбнулся, и это побудило Дирка нажать понастойчивее: — Скажи мне правду, Мануэль! Ты что, приговорен к ссылке? Или же… или у тебя все-таки однажды появится право решать самому, как и где тебе жить и… с кем? Миссия в Камбодже была не единственной занозой в заднице, куда больше его тревожило, согласится ли Мануэль и дальше делить с ним, Дирком, дом и постель… — Ты только это хочешь узнать… насчет моих планов на будущее? — Нет. Я хочу знать, что у вас в вашем орденском уставе говорится насчет… насчет таких, как ты и я?.. Что ты думаешь… насчет нас? — Это долгий разговор. — Мануэль не стал замыкаться и отводить глаза, бормотать какие-то отговорки, наоборот, взял руку Дирка и положил ее к себе на грудь, туда, где гулко и тяжело билось сердце: — Я рад, что ты его начал первым… но ты уверен, что готов к нему сейчас? — Путь неблизкий… а поговорить уже давно пора… почему бы и не теперь? — Дирк глубоко и обреченно вздохнул, уже сожалея, что спросил и опасаясь ответов, которые ему не понравятся. И на всякий случай сразу расставил точки над «и»: — Если даже все твое католическое начальство будет против, я тебя не оставлю. Пусть хоть анафеме предадут или к позорному столбу поставят! Грехом для меня будет забыть, чем я тебе обязан и перестать любить тебя… и служить тебе, всем, чем могу. Мануэль вздрогнул и положил руку на плечо Дирка: — Друг мой, кажется, ты насмотрелся голливудских фильмов про инквизицию… Анафема, позорный столб… Скажи еще, колодки и испанские сапоги! Нет, Дирк, нет. Ты мало что знаешь о внутрицерковной жизни, и поверь моему слову, что нравственные вопросы здесь решаются совсем не так… И грехи — это лишь дело нашей совести, нашего духовника и самого Господа. Мертенс недоверчиво покосился на Мануэля: — Да при чем тут голливудские фильмы? Иной раз достаточно посмотреть новости или почитать левацкую газету, где полощут какого-то очередного долгополого за то, что он-де сам греховодничает. То пьет как рыба, то детишек слишком уж любит, то с прихожанками не тем катехизисом занимается, а то еще что похуже… или все вместе… — Сатана имеет много лиц и много имен, — вздохнул Мануэль. — Он изобретателен. Иногда он сам работает в левацкой газете, водит рукой карикатуриста или репортера… но бывает, что скрывается в самой церкви, прикрывается сутаной и крестом, и даже проповеди читает с кафедры… и вот это куда страшнее. — Вот и я о том же… раз в самой церкви так много тех, кто грешит, то с ними же как-то там борются ваши высокие начальники? — Борются с грехом, не с грешниками… — Ну и… нет, ты меня не понимаешь! — Дирк досадливо помотал головой, никак не справляясь с тем, чтобы донести Мануэлю свои собственные сомнения и опасения, которых сам Ману в упор не видел или не хотел замечать. Он перевел дыхание, выбросил окурок и вновь попытался объяснить как можно проще, как сказал бы его папаша — на пальцах: — Ну вот ты придешь к своему наставнику и скажешь ему — мол, влюбился в меня один тип, и я его тоже люблю, грешу с ним плотски и все такое. Благословите нас жить вместе, святой отец. И что он тебе ответит на это признание? А? — Я уже обо всем написал отцу Педро. После нашей первой ночи. — ответил Мануэль де Лара так спокойно, словно сообщал, что отправил своему духовнику ящик консервированного манго в подарок. Мертенс немного опешил — и даже не столько от того, что Ману написал своему наставнику о пережитом, а от того, что сделал это с такой скоростью и без всяких сомнений. — М-да… и ты что же… обязан ему немедленно сам на себя доносить, если доведется впасть в соблазн и не устоять перед искушениями? И… присылаешь ему подробные отчеты про нас с тобой? — Он мой исповедник. И очень хороший друг… можно сказать, что он заменил мне отца… если бы моего отца было возможно заменить. Конечно, Дирк, я сразу написал ему. Не сделай я этого, на меня бы все равно донесли… но доносы не имеют значения. Это просто информация, и все. Гораздо важнее другое: отец Педро знает обо мне все. И… то, что соблазном для меня всегда являлись мужчины, а не женщины, он тоже знает. Мануэль отвечал подробно и терпеливо, не проявляя ни смущения, ни сожаления, ни раскаяния — как будто для него все было давным-давно понятно и решено. Лицо его вспыхивало от волнения лишь в те мгновения, что они встречались с Дирком глазами, или чуть более резкий рывок машины прижимал их друг к другу. — Я догадываюсь, о чем ты хочешь спросить дальше, querido… что будет, если мой наставник велит нам с тобой расстаться, под страхом наказания или лишения сана. Что я выберу, тебя или служение Богу в сане священника? Останусь ли я покорным, как того требует устав?.. Для меня здесь нет никакого сомнения, Дирк. Мой выбор — ты. Дирк так резко надавил на педаль тормоза, что в «хаммер» едва не въехал какой-то бедолага-рикша. Но Мертенсу на это было совершенно плевать — он повернулся к Мануэлю и, презрев всевозможных свидетелей и зевак, притянул его к себе и вовлек в глубокий и долгий поцелуй. Все его существо сейчас переживало какой-то сумасшедший момент невероятного, запредельного счастья. И то, что оно накрыло его посреди грязной сельской дороги на краю камбоджийских джунглей — не имело ровно никакого значения, когда внутри «хаммера» вдруг образовался космос… — Так ты… ты и правда выбрал быть со мной? И… и твой наставник тебя отпускает? — заглядывая в глаза Ману, спросил он, едва их губы неохотно разлучились. — Да, Дирк… si, amore mio… — Мануэль на несколько секунд потерял связь с реальностью, и, полулежа в сильных объятиях друга, был не священником, не покорным сыном, не прилежным учеником и тружеником, а очень молодым и без памяти влюбленным живым человеком. — Значит… значит, ты уедешь со мной назад, в Европу? — Я уеду, если ты на этом настаиваешь. Откажусь от всего. Вопрос в другом — сможешь ли ты остаться здесь со мной, и захочешь ли? — Что значит — остаться здесь с тобой? Ты же сказал, что тебя отпускают… — Дирк, в чьей душе загорелась было надежда на скорое возвращение домой, оторопело уставился перед собой, опасаясь какой-то каверзы, обмана… не от Ману, нет, но от неизвестного и очень влиятельного человека, который был ему как отец… Мануэль глубоко вздохнул и объяснил без обиняков, в своей обычной прямолинейной манере: — Все было бы очень просто, если бы мой наставник, узнав о нас, обрушил на меня свой гнев… подверг наказаниям… и в конце концов изгнал, поняв, что я неисправим. Но в том-то и дело, Дирк, что отец Педро так не поступит. Я нужен ему, необходим… да и без этого… видишь ли, иезуиты отличаются от всех других католиков тем, что принимают всего человека… не только с достоинствами, но с грехами и слабостями… и вопрос только в том — как эти грехи и слабости обратить к благой цели, как использовать их в интересах Бога… — То есть, твой исповедник тебя попросту шантажирует, пользуясь твоей же простодушной откровенностью с ним? — ревность к могущественному отцу Педро грозила перерасти в гнев, едва Мертенс допустил, что Мануэль из-за своей доверчивости и поразительной чистоты может оказаться жертвой шантажа, заложником ордена иезуитов… — Нет. Выйти из ордена можно, это не тюрьма. Как-нибудь я расскажу тебе побольше… или постепенно ты сам все узнаешь… сейчас важно лишь одно: никто не будет меня не изгонять, ни наказывать. Но… я точно знаю, что отец Педро захочет познакомиться с тобой. Захочет испытать. И, как любой отец, будет придирчив… так скажи мне… желая быть со мной, примешь ли ты, Дирк Мертенс, меня всего, целиком? Примешь ли то, что я служу Богу — и хотел бы продолжать служить, оставаясь священником? Будешь ли ты со мной в моей работе, как друг и соратник, дашь ли нам шанс доказать Богу полезность нашего союза, союза не просто любовного, но и братского? Или… тебе нужен только Ману без рясы? — Без рясы ты намного лучше смотришься, чем в ней… — неловко пошутил Дирк, испытав некоторое облегчение от понимания, что на его возлюбленного никто не давит и удерживает никакими гнусными приемчиками. Просто таков уж он, Мануэль де Лара, человек, чье сострадание спасло его от гибели, и чья любовь к нему оказалась прозрачна и чиста, как воды горной реки. И высока, как небесный свод… Ответить на нее одной лишь грубой похотью было бы жестоко, несправедливо и… неправильно. И Дирк поспешно добавил, пока Ману не решил, что с его, Дирка стороны нет ничего, кроме обыкновенного блуда, толкающего к прелюбодейству и разврату: — Да, Ману, да! Я готов разделить с тобой твое служение и стать тебе верным помощником в твоем деле… Это самое малое, что я могу и должен тебе и Богу за то, что вы дали мне второй шанс… И пусть я проклятый безбожник и богохульник, как называла меня моя мать, но буду следовать за тобой, как ученики шли за Христом… только вот не позволю твоим врагам тебя распять. «И никому не позволю встать между нами… даже этому твоему наставнику, раз Бог уже на моей стороне!» — добавил он про себя и крепко стиснул зубы во рту и пальцы на руле. — Ты не богохульник, Дирк… — улыбнулся Ману и положил тонкую ладонь на загорелую щеку друга. — Ты просто честный малый… и ты не безбожник, нет. У тебя чистая, прекрасная душа, и Господь не случайно устроил нашу встречу так, как она произошла. То был одновременно и знак, и испытание… Мы должны принять любовь друг к другу не как забаву, но как служение. Мертенс вновь овладел руками Мануэля и, поочередно поцеловав их, совершенно серьезно произнес: — Клянусь и призываю Бога в свидетели, что отныне я весь: мои знания, мое тело, моя душа, каждый миг, что отпущен мне в этом мире, служу тебе и только тебе, Мануэль де Лара. И пусть не будет надо мной иного суда, чем твой суд. — И Божий, Дирк… Всегда помни про Бога. — Да, Ману, только твой суд и Божий… Но твой все же пусть будет первым. Дирк склонил голову, Мануэль положил руку на его затылок, словно давая благословение, но почти сразу же рука соскользнула на шею, мягко погладила, и Мануэль прошептал: — Этот суд всегда будет судом любви, Дирк.