перед рассветом

Зимой тишина Эдны, казалось, творила сама себя. Извилистые улочки, в которых и прежде терялись звуки, замело барханами: пройди кто меж покинутыми домами — не услышишь ни шагов, ни окрика. Каф не ищет следов. Каф не боится, что чужаки снова — в который уже раз? — заберутся в древние развалины, начнут рыскать в поисках кладов и чудовищ, доберутся до загадочного сада да там и сгинут. Потом — возможно, но никогда — зимой. Для этого времени у Эдны иные заботы. Ноги утопают при каждом шаге, но нет ни шороха песчинок, ни собственного сбивающегося дыхания: мёртвый город забирает даже эти малости. Каф не знает, куда идёт. Блуждания по улицам не имеют цели, они — попытка ускользнуть от безумия. И можно было бы пожаловаться, что тщетная, но там, среди привычных стен, книг и несмолкающих приборов, куда страшнее. Звуки хронометра? Мерная дробь из подтекающего, хоть и только-только чиненного, крана? Разуму не требуется многого, чтобы — забывшись, исподволь, вопреки — окунуться в воспоминания. Будь они хотя бы омутом… но память Кафа — бескрайний океан, и не угадаешь, после какой волны выплыть уже не хватит сил. Здесь, под чернильным беззвёздным небом, памяти нет. Нет ини Кафа, нет исследований, долга и вины — лишь песок, холод и ставшие чужими и незнакомыми улицы. И едва уловимые краем глаза тени. В такие ночи всё, что требуется от Кафа — идти и не смотреть по сторонам. Эдна пуста. Не нарушай правила — и не увидишь несуществующего. Даже если и без того чудится. Даже если слышишь. Даже если знаешь… Очертания домов смазываются, а от бега передавливает в груди. Гудят мышцы, перед глазами чернеет, но тем лучше: если выбиться из сил, то сон станет коротким и пустым. Осталось добраться до дома… Тело сворачивает на тропу в нижнюю часть Эдны быстрее, чем осознаёт разум. От падения уберегают только когти и хвост-балансир; от его взмаха песок стекает с волос по шее и скрипит на зубах. Бежать вниз легко. Сложно — заметить, как силуэт, по колени увязающий в барханах далеко впереди, метнулся в сторону. Гладко выбритый затылок ловит отблеск от брошенной искры, и в этот момент перестают быть важными и боль в пересохших глазах, и сбившиеся накидки. — Иоха! Кафу кажется, что Эдна поглотила крик прежде, чем тот вырвался из груди. Горло дерёт от сухости, хочется упасть и завыть, но гравитации всё равно на моральные терзания, и бег превращается в плохо контролируемое падение. Остановиться выходит гораздо ниже нужного проулка, и Каф, беззвучно хрипя, карабкается обратно, хватаясь за трещины в старых стенах. Под пальцами хрустит мозаика. Маленькой человечьей ведьме пески не помеха: когда Каф падает на колени в попытках отдышаться, её следы уже затирает ветер. Кажется, некогда люди придумали шутку про поиски чёрной кошки ночью. Мелькает и пропадает мысль, как они смеялись бы над поисками чёрной человечицы чёрной кошкой в чёрной Эдне. — Иоха! Она не отвечает. В день прощания она исчезла точно так же, растворившись в пустыне по ту сторону городских стен, и больше не пришла, не сдержав обещание. А было ли оно? “... за завесой таится нечто, с чем я не могу справиться”. На то, чтобы встать, уходит много сил. В висках шумит. “Но я вернусь, когда узнаю больше”. — Иоха! Каф идёт по чуть заметным следам, пока сознание захлёстывают волны. Чудятся запахи прогретого дерева и треск огня, вдалеке — голос. Иоха не откликается, сколько не зови, но смеётся, шепчет неразличимо и торопливо, и Кафу безразлично, что это обман. Личное ли это безумие или шутки Эдны, но прежде оно не заходило так далеко. Значит, всё хуже некуда. Значит, хотя бы на миг, но получится коснуться плеча или даже обнять, будто не было этой пропасти времени, и она… Она замерла, сосредоточенно глядя за край, угольно-чёрная на фоне черноты. Обернулась, поджимая не свои губы на не своём, текучем, как воск, лице. Каф читает в её глазах вопрос, но не находит храбрости ответить. Восемь этажей покорёженного камня, бетона, металла и переплетения мёртвых проводов, уходящие глубоко под землю и кое-как закрытые куполом. Десяток лабораторий, законсервированное хранилище и конвейерная линия. И тела. Не было попыток восстановить или хотя бы разгрести завалы. Среди обломков и теней никто не искал выживших и не спускался на мольбы и проклятия, даже на голоса любимых. Предлагали сбросить на Эдну бомбу, чтобы не сомневаться, что в её глубинах не осталось ни живых, ни мёртвых… Кафу стоило соглашаться ещё тогда. Во рту стоит вкус крови и парного мяса. Руки мокрые и липкие, и одежда, и волосы, и нет нужды разглядывать себя, чтобы знать, что это кровь — столько крови, сколько нет в человечьем теле. И в теле ини нет. Лия смотрит серьёзно, зажимая рваную рану в боку. Комбинезон не уберёг: защитные пластины вывернуло от удара, зацепив печень и разнеся по брюшной полости крошево рёбер и токсичные осколки. Если бы у неё было оружие, то не понадобилось бы подходить так близко, но она хотела успокоить, глупая, глупая, глупая… В зимней темноте движение теряется, и Каф замечает его по отблеску в коротких волосах — уже когда Лия оказывается совсем близко, на расстоянии вытянутой руки. Пальцы бессильно скребут воздух у самых глаз, обмякая так завораживающе медленно, что кажется, будто загустел воздух. Каф отшатывается, разжимая ладонь и давясь подкатившей к горлу едкой горечью; звук подламывающихся позвонков вязнет в памяти. Губы Лии раскрываются, и Каф сквозь грохот и скрежет в висках почти различает… …темнота приходит раньше.

***

Кадис пахнет стужей, мёрзлой хвоей и смолой. Откуда он притащил охапку свежей травы, одной пустоте ведомо, но Каф и не спрашивает. Они пьют молоко, перебирают привезённые книги и о чём-то шутят, пока старый друг не спрашивает, кивая на забинтованную по самый локоть руку: — Учишься готовить? Перебивая привкус металла и соли молоком, Каф качает головой: — Нет. Просто так вот, — облизывает губы, чувствуя только молочную сладость, — повезло.