Храни вас Джейна, влюбленные дураки

      Я здорово люблю Харсол — месяц Гара Восточного, третий месяц весны. Потому на самом деле он чувствуется как самое-самое начало лета. И всё оно лежит перед тобой, без конца и края, и кажется, что осень и зима никогда не наступят снова.       А я лежу на коленях у Дарни на зелёном-зелёном берегу Найли. Река перед нами, а сзади, чуть в отдалении — кладбище. Но что поделать, лишь на Берегу Слёз так хорошо и укромно. Никого — только мы и весна.       За рекой товарищи Дарни, которым он сказал, что ему нужно помочь родителям. И родители, которым он сказал, что пойдёт выпить с друзьями. А я вот здесь, и мне кажется, что Дарни многовато скрывает для такого искренне хорошего человека. Это мне в нём и нравится.       Он вообще мне весь нравится. До сих пор.       Я смотрю на него, и почему-то даже в глазах туманится. Он подвязал волосы плетёным шнурком (сестрёнка подарила), но часть уже выбилась. Рыжая прядка прилипла к потной шее. Я убираю руки за голову — от греха подальше.       Дарни на меня не смотрит. Его ясные глаза, голубые как весенне небо, устремлены в сторону реки. А она плещется, волны накатывают на берег, и будто говорят с ним. Всё дальше и дальше зовут.       Через неделю наступит день Лью и Тье. Как его ещё называют — День любви. Тори раньше презрительно говорил: «День глупых девок», но в этом году сам поглупел, и собирается на праздник объявить о своей помолвке с леди Тьерри. У меня при одной мысли глухая ярость внутри ворочается, так что лучше об этом не думать.       И ещё лучше — не думать о том, что после праздника Дар собирается уходить. Наняться охранять какой-нибудь обоз, который приедет на ярмарку. Какой же праздник без ярмарки, а?       Вот поэтому наше сегодняшнее дурачество с деревянными мечами — ну будто прок от этого есть, мы же не дети малые — становится чем-то особенным. Кто знает, когда мы так сможем в следующий раз.       Может, поэтому Дар позволяет мне валяться у него на коленях. Может, поэтому я позволяю себе беззастенчиво на него пялиться. Может, мы даже позволим друг другу сказать что-то важное…       Но Дарни молчит. А я тоже не знаю, стоит ли нарушать тишину — мне и так хорошо. Даже очень.       Я перевожу взгляд на небо, на проплывающие мимо облака, и думаю, как забавно мы с Дарни спускаемся всё ниже и ниже по карьерной лестнице, вместо того, чтобы подниматься к вершинам. А вроде бы молодые — положено стремиться и стремиться, и совершать невиданные подвиги, и Фор ещё знает что. Хотя Фора на кладбище лучше не поминать.       — Вен, ты чего грустишь? — наконец подаёт голос Дарни.       Я в ответ только фыркаю. Это просто моё умное лицо!       А Дар смеётся. Он срывает травяной стебель с пушистой метёлочкой на конце, и проводит мне по губам. Щекочет нос.       Я морщусь, но сдерживаю чих. А вот нежность, вдруг затопившую сердце, мне не удержать.             Хочется… Хочется… Да то ли обнять Дара, то ли заплакать от счастья.       Вместо этого я принимаюсь очень внимательно рассматривать его подбородок. Знаете же эту нелепую штуку — представить, что подбородок — лоб маленького существа с громадным ртом. И ещё у Дарни там как раз родинка небольшая, это будет глаз…       Джейна Пресветлая, ну и рожа-а-а! Я так закатываюсь от смеха, что чуть не стукаюсь головой об землю. Дар смотрит на меня с искренним интересом.       — Что? — спрашивает он.       — Да ничего, — отвечаю я, и неожиданно продолжаю. — Я бы вечность мог так валяться.       Дар серьёзно кивает, хотя у него-то, наверное, ужасно затекли колени. Но вдруг спохватывается:       — Ну, вечность-то нельзя, тебя же обыщутся.       — Кому-у я нужен, — снова фыркаю я.       — Тори будет здорово интересно, куда ты пропал. Кстати, ты ему хоть что-то сказал?       — Не-ет, — я морщусь как от зубной боли. Да уж, Тори меня с потрохами съест за эти фокусы. Но ничего, как съест, так и выплюнет.       — Ты не волнуйся, у нас с ним такая горячая любовь, что слова и вовсе не нужны! — бодро выдаю я, и тут же жалею об этом. Потому что Дар строит понимающее лицо, означающее, что что-то он недопонимает.       — Да шучу я, если что! Дразнить его забавно, конечно, и на лицо он вроде как не урод, но совсем не в моём вкусе! — поспешно поправляюсь я. Хотя, признаюсь, в определённом настроении у меня бывали мысли, что руки Тори хорошо смотрелись бы… где-нибудь подальше от леди Тервины!       Дар посмеивается, но взгляд его быстро становится серьёзным. Я затихаю, потому что чувствую — вот оно, время важных разговоров.       — А… а когда ты понял? — тихо спрашивает Дар.       Я сглатываю. Я знаю, о чём он.       — Про тебя или вообще? — уточняю я.       — Вообще, — выдыхает Дарни. И за этим «вообще» я слышу длинную сбивчивую тираду:                   «Понимаешь, мне очень-очень неловко, я не должен такое спрашивать, я не должен, я очень-очень виноват, но… Но, может, мне бы помогло. Потому что сам я до конца ещё не распутался, и мне жаль, очень-очень жаль».       Я не люблю, когда он так себя чувствует, но делать с этим мало что умею. Могу только начать бодро и дурашливо:       — Понима-аешь, когда я был младше, у меня не очень ладилось с альтийским. И мне посоветовали читать. А леди Тьерри показала, где стоят интересные книжки. Слишком даже интересные.       Я до сих пор думаю, сама-то она читала их, или нет? Да точно же читала.       — Про что книжки? — спрашивает Дар уже более расслабленно. Я продолжаю:       — Про любовь. Понимаешь, альты более замороченные… или менее, как посмотреть. Но они много пишут про то, что есть разные виды любви.       Ага, а потом приезжают посольством, все — и мужчины, и женщины — одинаково длинноволосые и одетые в какие-то балахоны. И думают, что люди идиоты, которые ничего не поймут. А мы старательно делаем вид, что правда не понимаем. И книги такие кладём на самые дальние полки, а лучше уж — в сундуки.       — Там было всякое — про страсть, про любовь, смешанную с ненавистью, и про любовь, в которой никакого желания нет. И был тогда мальчик, которому мне очень хотелось разбить лицо, прям каждый раз, когда я его видел. И я задумался.       — Серьёзно? — с улыбкой бормочет Дар. Я пожимаю плечами.       — Ну, может, мне просто хотелось разбить ему лицо. Гад он тот ещё. Поэтому понял я тогда, когда меня отправили к Наставнику. Понимаешь, он мне был как Прекрасная Дама. Только не дама. Такой вид любви, да?       — М-м-м, — тянет Дар, показывая, что слушает. А я… Я что-то слишком расхожусь. Люблю трепаться, о себе — особенно.       — Знаешь, там, в этих книгах ещё было о том, что альты даже по-разному признаются в любви мужчинам и женщинам. Ерунда же, скажи? Тогда уж просто признавайтесь по-разному каждому человеку. Не думаю, что хоть каких-то двух людей я любил одинаково.       Дар ничего не отвечает на мою глубокую мысль. А я продолжаю, подтверждаю примерами, чтобы не быть голословным:       — Вот Льюла — я думал, что она слабая и маленькая, и мне хотелось её защищать. А потом оказалось, что всё это неправда, ну да ладно. Леди Тьерри, Тервина то есть — она и правда как Прекрасная Дама. Я ей восхищаюсь, но она слишком хороша, чтобы я думал её поцеловать, или что-то вроде того. А Кара…       А Кара до сих пор саднит. Надеюсь, у неё всё хорошо, и она сейчас тоже где-нибудь наслаждается весной. С кем-нибудь, кого любит.       — А с Карой мы вроде как цеплялись друг за друга из одиночества? Ну, или помнишь, как ты говорил — что когда тебе плохо, ты помогаешь другому, чтобы хоть у кого-то всё было хорошо?       Дар кивает, и кладёт мне руку на лоб.       — Ох, Вен, большое у тебя сердце, — говорит он.       Я недовольно морщу нос. Только он мог сказать именно так. Тори бы назвал это распущенностью. Ещё говорят, что я ветреный. Может, это всё правда от одиночества. А может, я слишком люблю целоваться. Вот с Даром как-то так и вышло, да?       Ой, я же не сказал… А надо ведь, наверное.       — А ты… — начинаю я, снова переводя взгляд на небо. Потому что облака интересные, и ещё мне не нравится краснеть. — А с тобой мне очень спокойно. Надёжно. Настолько, что я тебе рассказываю тут про всех, кого люблю, да?       Дар смеётся. Так радостно, чисто и искренне, что даже моё смущение немного стихает.       — Спасибо, Вен, — наконец говорит он, — Я… Я скажу, как оно у меня, можно?       Я пытаюсь кивнуть, но лёжа выходит как-то странно. Дар и так понимает. Дар улыбается, но теперь чуть-чуть грустновато.       — Понимаешь, я даже не думал об этом. Очень долго не разрешал себе думать. Потому что было нельзя. Потому что я знал, что в конце концов придётся поступить так, как мне скажут. Сейчас уже не нужно, но… Но…       Он сбивается, моргает часто-часто. Но всё-таки берёт себя в руки.       — Мне до сих пор жаль, что у нас так получилось. Но я не думаю, что в этом городе у меня бы что-то вышло хоть с кем-нибудь. Я… я хочу полюбить, когда буду уже на свободе. Там, где будет голодно, но зато не нужно лизать руку, что даёт еду.       Я встаю с его колен. Потому что невозможно всё это слушать и не хотеть его обнять.       Дар благодарно улыбается, когда я обхватываю его за плечи. Продолжает почти что весело:       — Видишь, мне с тобой тоже спокойно. Настолько, что я тебе говорю, что уйду, да?       Всё-таки не выдерживаю. Утыкаюсь в него, и что-то бурчу, сам не знаю, что.       Может, нужно уходить с ним. Но я не готов. Он вот разобрался в себе, ну так, более-менее, а я — всё ещё просто избалованный ребёнок. Он будет за меня беспокоиться, будет считать себя виноватым. И что это тогда получается за свобода?       И вообще, уходить я уже пробовал, и ничего не получилось. Только слёзы лишние.       Дар гладит меня по спине — будто я тут самый несчастный, ага. Так что я отстраняюсь, и смотрю прямо ему в глаза. Говорю:       — У тебя всё получится.       Пусть вот только попробует не получиться! Я лично до Джейны дойду, и остальных из Светлой Шестёрки тоже где-нибудь откопаю. Хватит уже Дару в жизни путаницы и несчастий. Пусть не будет ни тоски, ни вины, ладно? Только весна. Светлая Джейна, пожалуйста.       А Дар вдруг что-то смущается. Отводит глаза немного в сторону и выдаёт:       — Знаешь, мне тогда нельзя было, но я всё равно с тобой поцеловался. И… ну… Сейчас тоже не время, и тоже неправильно, но. Но-но-но, на прощание?       — Да-ар, — останавливаю я его. — Тебе хочется. Мне хочется. Значит, ничего неправильного в этом нет. Просто вот такой дурацкий вид любви.       Он всё ещё немного сомневается. Но потом решительно кивает.       И мы целуемся. На берегу реки, неподалёку от кладбища. В конце весны, в начале лета.       Наверное, одно из самых красивых мест, где я целовался. Наверное, один из самых грустных моих поцелуев.       Ну, они у меня через один ужасно грустные. Жизнь такая.       Такая дурацкая жизнь.       ***       И где-то через неделю Дар уходит. Я провожаю его — издалека смотрю, как обоз проходит через ворота. Ближе было бы странно.       Я уже который раз вспоминаю наш разговор. И понимаю, что всё мы сделали правильно.       А ещё — что Дар ни разу за него не назвал меня Нари, как раньше делал всегда.       Что-то это да значит, а спросить пока не получится. А до зимы, когда он вернётся я уже и позабуду об этом.       Ну, для меня это значит, что я буду по нему скучать. И ждать его возвращения.       Хорошо, что ты на свете есть, да, Дарни?