Храни вас Джейна, влюбленные дураки

      Все пошло не так очень быстро.       Я должен был быть счастлив. Я заполучил Льюлу, утер Эйгу нос. Пусть он выиграл битву, но проиграл войну, ха! Дурак — он и есть дурак. Пусть ему дали место в личной охране принца, зато пока он занимался важными делами, мы с Льюлой проводили время вместе.       Всё было как в старые добрые времена. Мы болтали обо всем на свете, смеялись над моими глупыми шутками. Но внутри меня все время скреблось смутное беспокойство. Мне казалось, что Льюла не была счастлива. Не была, хотя должна была быть. Эй, она же скоро заключит помолвку с человеком, которого… любит? Так что не так? Может, ее расстраивало то, что наши семьи все никак не могли договориться. Как всегда все портил дед: говорил, что я еще мальчишка, что мне еще рано, что такой дурень вообще не заслуживает невесты. Отец, как всегда, не возражал ему, но и не соглашался. У семьи Льюлы тоже были сомнения — кажется ее братец, Торальт, рассказал про меня каких-то гадостей. Это все ужасно портило настроение, честно говоря.       А когда у меня настроение портится, я ужасно ехидный. Догадайтесь, на кого я выливал весь яд — разумеется, на Эйга, которого теперь считал врагом номер один. Льюле это не нравилось, Льюла даже зажимала уши или уходила, когда на меня накатывало такое настроение. Я не понимал, в чем дело. Сама же первая сказала, что он дурак. Сама же отказала ему. Или… он ей все-таки нравится? Для своего же спокойствия я попросил Льюлу никогда с Эйгом не разговаривать, а она почему-то обиделась. Я чувствовал себя ужасно, но извиняться не спешил.       Да, я тоже не был счастлив. Я злился на семью, на Эйга… даже на Льюлу. Когда я злюсь, я могу очень быстро пустить все под откос. Что я и сделал.       В тот злосчастный день я кого-то из них искал. Я не помню, искал ли я Эйга, чтоб еще раз его поддразнить, или искал Льюлу, чтобы наконец перед ней извиниться. Я не помню, но это было неважно, потому что я нашел их вместе.       Они стояли у стены дворца, обращенной к саду и о чем-то говорили. Кажется, Эйг отчаянно просил прощения, а Льюла что-то односложно отвечала. Я не стал вслушиваться — просто выскочил из-за угла и пошел в атаку.       — Ты, не смей с ней разговаривать! — крикнул я Эйгу. Он и бровью не повел, а вот Льюла вздрогнула. Я подошел и взял ее за руку, хотя злился на обоих.       — Я же тебя просил, — произнес я чуть слышно. Льюла гневно взглянула на меня — серые глаза как бушующее море.       — Я с ним и не разговариваю! — возмущенно выпалила она. — Это он разговаривает со мной!       Эйг вздохнул.       — Я тогда пойду, Льюла, — попрощался он, не обращая на меня никакого внимания. Я такое терпеть не могу.       — Иди — иди! — насмешливо заявил я ему в спину, — А к ней чтоб на выстрел не подходил!       Эйг обернулся и подошел обратно.       — Веннар, не смей, пожалуйста, ей указывать, — мягко произнес он.       Ненавижу его манеру речи. Он всегда такой вежливый, даже когда злится. Всегда обращается по имени, в отличие от того же Ника или Торальта, от которых только и слышно «Гарриэт то», да «Гарриэт, поди сюда». И его выговор тоже ненавижу. «Веннар» почти без «р» на конце. Так говорит моя мама.       — А ты… ты не смей указывать, что там мне указывать! — Это прозвучало сбивчиво и жалко. Я хотел уже подкрепить слова кулаками, но Льюла вцепилась мне в рукав.       — Вен, не надо, Вен, пойдем, пожалуйста, — умоляюще пробормотала она. Я позволил увести себя в сад. Эйг так и остался стоять, будто статуя, глядя нам вслед.       По дороге до ели я успокоился и почти перестал злиться. Во-первых, последнее слово вроде как осталось за мной. Во-вторых, Льюла была не виновата и на нее злиться смысла не было.       И это место действовало на меня успокаивающе. Ветки ели скрывали от мира нас, и мой плащ, на котором мы сидели. Мы не стали вспоминать про Эйга или кто что кому пытался запретить. Мы не говорили о наших семьях. Не строили планы, что там будет после помолвки — такие разговоры Льюле почему-то были неприятны. Мы просто говорили о том, как прошел день, что Льюла собирается вышивать, когда дошьет рубашку для своего брата, как там у меня дела под началом старины Марлара. Просто смеялись и болтали, болтали и смеялись.       Все было так хорошо. Так замечательно. Я наконец был счастлив, пусть и ненадолго. И Льюла была счастлива. Она немного раскраснелась, ее глаза блестели. Из ее теперь почти взрослой прически — уложенной на голове косы — выбились прядки.       Я наклонился и поцеловал ее.       Просто коснулся её губ своими, потому что очень примерно знал, как это вообще делается. Ну, первый поцелуй, всё-таки. В чём-то неловко, но так важно. То, что я нашел ее руку и взял в свою. То, что она подалась мне навстречу. Все было… правильно?       Нет, не было.       Ее руки были холодными. Она вся дрожала. Я нехотя отстранился, чтобы спросить, что не так, а она… расплакалась.       По ее щекам стекла одна слеза, другая. Я не знал, что делать. Я ничего не понимал.       — Льюла? — я несмело позвал ее. Все стало только хуже. Она рыдала и всхлипывала, как тогда, когда я ее в первый раз увидел. Только в тот раз не было ничего серьезного, детская ерунда. А сейчас что-то стряслось.       — Вен, — произнесла она между рыданиями. — Вен, ох, Вен. Мне так жаль.       Джейна Пресветлая, да что такое? Это из-за нашей ссоры с Эйгом? Да пусть говорит с ним, пусть хоть что угодно с ним делает, только не плачет так отчаянно.       Будто услышав мои мысли, Льюла взяла себя в руки. Она вытерла глаза вышитым платком и серьезно посмотрела на меня.       — Вен, я тебя не люблю.       Я застыл, и не знал, что ответить. Мир рушился, а я понимал, что это должно было случиться. Льюла продолжала говорить, и я понимал все яснее.       — Я… я хотела тебе сказать после турнира. Я так верила, что ты выиграешь.       — Что я выиграю? — спросил я, почему-то улыбаясь. Хотелось тоже заплакать, но слез не было.       — Да, — Льюла кивнула. — Но ты проиграл Эйгу, и это было бы просто нечестно. Я думала, что это тебя добьет.       Я сидел, облокотившись на ствол, и медленно осознавал, что правила из сказок не работают. Особенно с Льюлой.       — И Эйг, — Льюла опять всхлипнула, ее голос звучал обиженно, — Он и правда повел себя как дурак. Какое он имел право что-то там тебе говорить?       — «Я выиграл, и ты понимаешь, что это значит» — припомнил я. Почему-то голова была ясной, и я спокойно соображал.       — Вот. Нет такого правила, что я выйду за того, кто что-то там выиграет. Любовь — не соревнование! Я так на него разозлилась!       Я кивнул, хотя с трудом представлял себе Льюлу, которая злится. Разве она не любит всех на свете? Разве она не всегда всем все прощает?       Спокойствие Льюлы тем временем закончилось. Она снова запиналась на каждом слове, снова почти плакала.       — И… и мои родители… Они сказали, что лучше бы мне выйти за тебя, а не за Эйга. Эйг… он «неподходящий», — На этом слове она зло выдохнула через зубы. — Я сначала подумала — что такого? Ты мне тоже очень нравишься, Вен.       Я поднял на нее глаза с надеждой. Может… может, еще не все потеряно?       — Но сейчас… сейчас меня будто заставляют тебя любить. — Льюла особенно громко всхлипнула, ‑ И… я тебя почти ненавижу.       Я пытался уложить все в голове. Истины, которые я считал непреложными — Льюла меня любит, она не умеет злиться, она в жизни никого не ненавидела — оказались ложью. Выходило, что я Льюлу… почти и не знаю?       Она расплакалась с новой силой.       — Я… я так ужасно поступила, — выдавила она, — С тобой… и с Эйгом. Вен, ты меня ненавидишь?       К горлу подкатил комок. Но я глубоко вдохнул и заставил себя успокоиться. Если еще и я расплачусь, легче никому не станет.       — Ты же знаешь, что я тебя не ненавижу, — сказал я успокаивающе. — И никогда не смогу ненавидеть. Льюла, что бы ни случилось, я всегда буду твоим, — я сглотнул, — другом.       Льюла несмело улыбнулась сквозь слезы.       — Правда? — спросила она и взяла меня за руку.       — Правда, — кивнул я.       Мы сидели молча. Я думал о том, что сам во всем виноват. Ей плохо, и ей давно уже плохо. Она-то думала о моих чувствах, а я совсем не думал о ней. Вывод: я ее не заслуживаю, и хватит об этом, а то как бы не разреветься.       Чтобы избавиться от молчания и мрачных мыслей, я бодро сказал:       — А знаешь, хорошо, что я продул.       Льюла посмотрела на меня удивленными глазами.       — Ну, если бы ты мне отказала после победы, я бы повел себя ужасно, — объяснил я. — Хотя я и так повел себя ужасно. Ты же простишь меня?       — Конечно! — возмущенно сказала Льюла, мол, чего ты сомневаешься. У меня потеплело на сердце. Все-таки кое-что я о Льюле знал. И поэтому я начинал беспокоиться.       — Тебе же теперь с родителями объясняться?       — Н-ничего, я справлюсь, — сказала Льюла очень тихо, без капли уверенности. Она очень боялась их огорчить. Ну а мне всех вокруг разочаровывать было не впервой. В голове начал складываться ужасный злобно-ехидный план — такой же дурацкий, как я сам.       — Я тебе помогу. Я перед тобой виноват, и я все исправлю, — заявил я, гордо выпрямляясь и тут же приложился головой о ветку.       Льюла заботливо помогла мне опуститься обратно.       — Да что ты, я сама. Это же мои родители.       — Нет, позволь мне все-таки кое-что сделать, — упирался я. Получалось не очень героически, потому что одной рукой я держался за голову, где обещала вырасти здоровая шишка.       — Ладно уж, — вздохнула Льюла, — Только береги себя, пожалуйста.       Она меня тоже знала неплохо.       — Разумеется, — нагло соврал я.       Вот такой вот дурацкий у нас вышел первый поцелуй — ещё и с признанием в не-любви после. Но в конце концов, мы всё же улыбались. Я — фальшиво, она — сквозь слёзы. Оба — с надеждой, что всё однажды как-нибудь сложится.