Храни вас Джейна, влюбленные дураки

      Иногда мне снится Веннар Гарриэт.       В самую-самую тёмную ночную пору, когда на улицах творятся только неподобающие дела. Когда одеяло моё слишком тёплое, и голова бредовая, как в лихорадке. Недаром святые братья и сёстры говорят, что телу давать послаблений не следует. Ничего хорошего из этого не выходит.       Я просыпаюсь в поту. Умываюсь, обливаюсь холодной водой. Хорошо, если совсем ледяной. Я молюсь. И за него молюсь тоже. Но всё это не помогает.       О, хуже всего, если после такого паршивого сна он в течение дня попадается мне на глаза. Ему ведь обязательно надо растянуть губы в мерзкой ухмылке. Будто я для него глубоко смешон. И ещё — будто он всё обо мне знает. И про сны тоже.       Я, конечно же, отвечаю на эти ухмылки самым холодным и презрительным взглядом, но внутренне всё равно вздрагиваю. Хотя конечно же он ничего не знает. Если бы знал — такое бы началось… «О-о-о, сэр Марет, я прихожу к вам во снах? М-м-м, и вы просыпаетесь весь потный, словно в жару? Так какого характера эти сны, не расскажете поподробнее?».       А вот не скажу. Ни за что. Эти сны… пугающие. Я стараюсь об них не думать. И при свете дня даже получается. А потом снова наступает ночь.       И снова передо мной стоит Веннар Гарриэт. И улыбается. Не «будто» и не «словно» — чисто и искренне. И глаза у него такие зелёные и прозрачные, что я не могу оторвать от них взгляд.       Они как драгоценные камни. Как ряской покрытое озерцо. Глаза не испорченного миром ребёнка. Глаза уже всё перенёсшего старика.       Мы где-то на задворках дворца, там, где камни покрыты мхом, и так тихо и спокойно. Только дует лёгкий ветерок. Он задевает светлые пряди, и Веннар морщит нос. Пытается сдуть прядку подальше от глаз, но быстро сдаётся. Зажёвывает её, выплёвывает, корчит рожу. И вот уже радостно смеётся.       А внутри меня нарастает великая тишина. Потому что я вдруг замечаю бледные веснушки на его щеках. А он замечает, что я замечаю. И, конечно, надо ему всё испортить. Как всегда.       — Тори-и, — тянет он весело. Но не насмешливо. Почти не насмешливо. — Ты чего, Тори?       И тут я сразу понимаю, что это сон. Наяву он так не говорит. Ну, только иногда. Когда рядом никого нет, он зовёт меня по имени — едко цедит сквозь зубы. И я сразу же на него срываюсь, и мечу громы и молнии, чтобы он не смел, не смел… И, конечно, он смеет — снова и снова, ведь ему так нравится меня злить.       А мне не нравится на него злиться. Это слишком горько, слишком сильно, слишком горячо. Как шторм из огня и морской воды, небывалая катастрофа. Катастрофа, что приходит слишком легко, с полувзгляда, с полуулыбки. Наяву я еле-еле сдерживаюсь. Во сне не сдерживаюсь вовсе.       — А ты чего? — подхожу на шаг, рычу ему прямо в лицо. — Ты чего улыбаешься, а, Вен?       Я-то его точно так наяву не зову. Я бы наяву ни за что так не сделал. Я точно знаю, потому что когда была такая улыбка и такие глаза и великая тишина, я развернулся и очень быстро ушёл. И старался избегать его остаток дня и весь следующий.       Потому что ну невыносимо. Не-вы-но-си-мо.       И во сне тоже. Когда я хватаю его за ворот, и прижимаю к стене, и сердце у меня сейчас вспыхнет, сгорит, на клочки разорвётся — он улыбается. Всё так же. Абсолютно так же.       — Тори-и, — а вот это уже немного обиженно, но всё равно со смехом. — Ну ты чего-о…       Надо просто проснуться. Просто открыть глаза.       Я распахиваю их так, что становится больно. Но не просыпаюсь.       А Вен… Веннар… Гарриэт… он всё смотрит. Прямо в душу смотрит, да Фор его забери, что с этим поделаешь-то?       И я залепляю ему крепкую пощёчину. Аж до звона в ушах.       Ну а что. Это всё равно сон. Ничего ему не будет. И плевать, что Вен тяжело дышит, и лицо его занавешено волосами, и у меня сами собой разжимаются руки.       Он чуть не валится на землю, поднимается из чистого упрямства. Вздёргивает голову, обжигает вспышкой зелёных глаз.       — То-ори, — поёт он, и это гневная песня. — Ну чего ты, Тори?       Он не договаривает. Но я знаю, что он хочет сказать. «Ну чего ты остановился. Бей».       И я бью. Снова и снова. Я бы зажмурился, но во сне это не получается. И остановиться не получается тоже. Будто это тёмная магия. Да, это тёмная альтийская магия. Это не я, не я, это не могу быть я.       Это не он. Иначе почему он не сопротивляется? Почему ведёт себя так, будто он хороший человек, а я — злодей какой-то? Не хороший он, ни капельки не хороший!       А я вот… Я… Хороший, что ли?       Всё-таки я останавливаюсь. Веннару уже даже упрямства не хватает. Он просто плюхается на траву. Держится за рёбра. На его колет падает капля крови. Другая.       И внутри меня поднимается что-то тёплое. И это не гнев. Не жалость.       Это нежность. От которой я в абсолютном ужасе. Он пронизывает меня до костей, до кончиков пальцев.       Я снова не властен над собой. Это всё сон и магия.       Иначе почему я наклоняюсь над Веном и трепетно касаюсь его щеки? Он поднимает на меня глаза. Я смотрю на его окровавленный нос, на разбитую губу, и мне хочется… хочется…       Слава Джейне, Веннар как всегда всё портит. Переворачивает с ног на голову.       Он ухмыляется:       — Ну чего ты. Давай ещё бей.       Я просыпаюсь с колотящимся в горле сердцем.       ***       Эта святая сестра — какая-то неправильная святая сестра. Возмутительно веснушчатая, с зеленущими глазами. Слава Джейне, не такого оттенка, как у Веннара — скорее густая лесная листва, освещённая солнцем, а не весенняя трава. Эм-м, лучше об этом не думать.       Так вот, порядочные святые сёстры когда исповедуют мужчин, стараются встать хоть чуть-чуть на расстоянии. Даже не смотрят в глаза. А эта вот уставилась. И мне всё кажется, что она вот-вот схватит меня за руку.       Может быть, я просто выгляжу слишком потерянным. Ноги всё ещё немного дрожат, и я изо всех сил пытаюсь это скрыть. Такое чувство, будто я сегодня вовсе не спал, а всю ночь и в самом деле дубасил Веннара. Раз за разом. Бесконечно.       Мне казалось, что и вовсе я сегодня не проснусь.       Но проснулся. И добрался до храма, уже пустого, где меня никто не услышит. Кроме этой сестры (Веннар всегда говорит — сестрички, и как же это раздражает).       Она, на самом деле, не такая уж плохая. Голос — будто мягкие руки, что держат крепко. Вопрос за вопросом, и она вытаскивает из меня почти всё. Мой страх, мою ненависть — к Веннару и к себе.       И вот опять. Обычно сёстры и братья пытаются наставить тебя на путь истинный, говорят, что нужно покаяться и дают мудрые советы. Но она, видно, слишком молода для этого. Она просто склоняет голову к плечу и спрашивает с искренним любопытством.       — А за что вы так ненавидите этого человека, благородный сэр?       Я… Я теряюсь. И ответить не могу. Потому что Веннар — это Веннар, а я — это я, так? Мы полностью противоположны, начиная с внешности и заканчивая характером. Я следую правилам, я на этом построил всю свою жизнь, а ему только бы всё нарушать. Думает только о себе, доставляя всем хлопоты. И по моей семье уже мимоходом прошёлся, а я такого не забываю. В общем, он раз-дра-жа-ет.       — Ой, ладно, не берите в голову, — улыбается сестра. — Главное, что я поняла — вы стараетесь этому человеку не вредить. Разве что злые слова себе позволяете. Печально, но в целом похвально. Прилагать усилия — это уже многое.       Я всё ещё не вернул себе дар речи. Зачем хвалить на исповеди? Да и за что меня вообще хвалить?       — А… А сны? — наконец выдавливаю я.       — О, сны, — сестра несколько серьёзнеет. — Сны — это просто злые шутки нашего разума… Воображение. Вы это не контролируете, и потому нельзя вас за это считать плохим человеком. Не будьте строги к себе.       Да как же. Если я не буду строгим к себе, то этак от других достанется. От Её Величества, от отца, от другого начальства. Вот встречу я Джейну в конце своего жизненного пути — и что она, меня по головке погладит? И тоже скажет, что стараться — это уже многое?       В глазах сестры вдруг вспыхивают озорные искорки.       — Может, конечно, — рассудительным тоном начинает она, — что все эти сны — из-за ваших подавленных желаний, из-за того, что вы не можете, не позволяете себе наяву. Может, вам стоит с этим человеком хотя бы поговорить?       А первая версия мне нравилась гораздо больше.       Я киваю сестре на её советы, и стараюсь побыстрее закруглить разговор.       Ухожу из храма я всё таким же запутавшимся.       Мне разве что немного легче. Совсем чуть-чуть.       ***       Что-то во сне на этот раз меняется. Веннар сидит высоко на стене, так, что его не достать. И глаза у него презлющие.       — Тори, Тори, Тори, — повторяет он снова и снова, каждый раз всё более ядовито и презрительно. — Хочешь, Тори, я тебе расскажу, почему ты меня ненавидишь?       «Не хочу» — ответил бы я. Но это сон. Кошмар. Я это не контролирую.       — Хотя-я, — скучающе тянет Вен-на-стене, — Ненависть — слишком сильное слово, для такого жалкого человека, как ты. Ты меня не ненавидишь. Ты просто мне люто завидуешь, солнц.       Эй, это всё неправда. Злые шутки разума. Во-о-бра-же-ни-е.       — Хотя, вот по-честному, ты завидуешь даже не мне, а человеку, которого сам же и выдумал, — распаляется Вен, свешивая со стены ноги. — Ну вот кто тебе сказал, что я счастливее? Что мне больше, чем тебе, досталось отцовской любви, любви женщин, любви всех окружающих? Что я так уж рад быть наследником отца и деда — полноправным и неоспоримым?       Он спрыгивает оттуда, с высоты своего роста, бесшумно и изящно. Делает шаг ко мне. Второй.       — Да я бы отдал тебе всё это, ну, большую часть уж точно! Отдал бы за твою уверенность, за знание, что делать со своей жизнью. У тебя-то оно есть, у тебя-то есть план! А-я-по-ня-ти-я-не-и-ме-ю!       Он произносит последние слова, отчеканивает по слогам, и широко раскидывает руки. Мол, я всё сказал. А теперь бей. Ты же за этим тут.       Я должен бы его ударить. Потому что это сон. Потому что я снова зол — нет, я в абсолютном бешенстве. Потому что я это не контролирую, и это не делает меня плохим человеком.       По словам святой сестры — не делает. А по моему мнению… Ну, я слишком строг к себе.       И не контролировать вещи ненавижу больше, чем Веннара.       Я сжимаю кулаки — крепко, до ногтей, вонзившихся в кожу.       — Да с чего ты взял, — яростно шепчу я, — Да с чего ты взял, что я знаю, что делаю?       Он смотрит на меня широко раскрытыми глазами. И рот тоже приоткрывает. Ну чисто ребёночек-телёночек-ягнёночек.       Невыносимо.       Я разжимаю кулаки, и едко советую:       — Рот закрой — муха залетит.       И разворачиваюсь, чтобы уйти.       — Ну чего ты, Тори, — снова это чудовище заводит свою кошмарную песню.       И я не выдерживаю. Совсем.       Я бросаюсь на него и кусаю его за губы.       Бешено. До крови. Потому что какая разница, как делать ему больно?       А он… А он опять не сопротивляется? Наоборот, обхватывает моё лицо руками, и прижимается ближе, и его язык…       Я отшатываюсь. Утираю рот.       А этот идиот, с распухшими губами и блеском в глазах принимается тараторить:       — Ого-о, сэр Марет, ну ничего себе у вас бушующие страсти, а ведь вы кажетесь таки-им холодным. Может, мо-ожет, вы меня и не ненавидите вовсе, а?       И мне почему-то кажется, что он и наяву поступил бы также. Такой уж он дурак. Настолько дурак, что руки опускаются.       Но это всё воображение, конечно же.       Как и то, что, хотя у меня опустились руки, его всё ещё тянутся ко мне.       И его губы — к моим губам.       ***       Я просыпаюсь до странного бодрый и посвежевший. Кажется, мне наконец-то перестал сниться этот кошмар. И вообще ничего не снилось, радость какая!       Умывшись холодной водой, всё-таки смутно припоминаю свой сон. Там всё-таки был Веннар, что ли? Но я его точно не бил. Железно уверен.       Мечом бы поклялся, но клясться нехорошо.       А я — хороший человек. И жизнь тоже хороша, эх.       Даже когда я натыкаюсь на Веннара Гарриэта ещё до завтрака.       Он смотрит на меня, и улыбается. Хихикает даже, но как бы в сторону. Оглядывает коридор, убеждаясь, что никого нет, и заговорщически выдаёт:       — Ой-й, знали бы вы, сэр Марет, что мне сегодня сни-илось…       А вот не позволю я ему ничего испортить, пусть и не надеется.       — Знали бы вы, — перебиваю я многозначительно, — знали бы вы, сэр Гарриэт, что снилось мне.       Я, конечно, сам не помню, но ему-то откуда знать?       Он делает озадаченное лицо — видимо, в его мире я не способен на другие эмоции, кроме нудного ворчания и рявканья.       Мне так это нравится, что я позволяю себе ещё одну маленькую шалость.       — Рот закрой — муха залетит, — бросаю я, и иду дальше, оттирая его в сторону. Веннар очухивается не сразу — и даже не бросается за мной. Только бормочет вслед:       — Подменили его, что ли… Ты чего, Тори?       Что-то меня царапает в этой ничего не значащей фразе. Но я только хмыкаю, и иду себе дальше.