Несколько быстрых слов о любви

      — Ни для кого не секрет, что боги бессмертны и живут на земле уже долгое время. Однако среди людей бытует странное заблуждение, что боги также бесполы и не способны на чувства. Разумеется, это не так. И не прав был тот первый философ, что на заре познания объявил, что придавать божественному формы людского — есть гордыня, есть желание человека "очеловечивать" все сущее, — разглагольствовал какой-то молодой человек, чье лицо было закрыто солнцезащитными очками и плотным капюшоном толстовки. Вокруг говорившего уже собралась кучка зевак, слушающих его с разнящейся степенью интереса. А он все говорил и говорил, будто бы был пророком и вещал со скалы благоговейно притихшей пастве. Его мысль текла так уверенно и спокойно, что кое-кто из особо впечатлительных и правда ощущал некий трепет перед ним и его речами. И пускай все слушающие собрались в пыльном углу какого-то фуд-корта, а их оратор-пророк жевал холодную лапшу и запивал колой из банки.       — Боги, как и люди, — продолжал говорящий, все более и более распаляясь. — имеют лица, голоса, пол и тела. Они способны на чувства: боль, любовь, печаль, ненависть, равнодушие и тоску. Они говорят друг с другом, они враждуют, они способны на дружбу или симпатию...       — Демоны тоже, — насмешливо дёрнув жёстким уголком губ, вдруг произнёс кто-то. Оратор повел головой и кивнул.       — Демоны тоже, — согласился он. — однако не все. Китайские древние боги уникальны тем, что не отличны от человеческого, ибо произошли от людей. Китайская нечисть, опять же, бывшие люди. Слышали ли вы о четырех демонических князьях, которых некогда опасались и ненавидели господа-заклинатели? Да будет вам известно, что двое из них возносились богами, но выбрали бездну. Ещё один, как гласят легенды, имел судьбу небожителя, но у него ее бесчестно украли. От того, и боги, и высшие демоны в ранге Непревзойдённый способны на чувства. К примеру, влюблённость... За спиной говорившего меж тем остановилась престранная парочка. Казалось, они не слушали разглагольствований странного просветлённого, а глядели лишь друг на друга. Оба были мужчинами, при том, высокими, стройными и красивыми настолько, что их лица против воли цепляли взгляд. Один из них был одет крайне щегольски, со вкусом, но не без некого вызова. Длинный плащ ярко-алого цвета был распахнут, а его обладатель стоял, как на подиуме, и тонкие серебряные цепочки звенели на его высоких ботфортах. Весь его облик производил странное впечатление. Он казался одновременно и очень молодым, и отточенно-ледяным, какими никогда не бывают двадцатилетние юноши. Более того, он выглядел слишком хорошо для места, в котором сейчас находился: будто рок-звезда, которую занесло в среднюю школу. Под руку он с удивительной нежностью вел своего спутника. Тот, будто бы в противовес ядовитому сиянию первого, поражал кротостью и теплом, которое излучали его черты. Он был одет в простую, удобную одежду пастельных тонов. В контрасте с многослойной, почти вычурной одеждой его спутника, он был аскетичен, как даосский монах, в своем молочно-белом пальто и светло-голубом свитере с воротом крупной вязки. Однако же и он был дивно красив, отличный от окружавших его людей, как отлична звезда от темного камня. Его волосы, длинные и шелковисто-блестящие, изящно обрамляли лицо. Они липли к алому плащу спутника, который в выражении лица был близок то ли к благоговению, то ли к молитвенному экстазу.       — Какая чушь, — брезгливо сказал тот, что в алом, вслушавшись в речь говорившего. Его спутник мягко погладил его по плечу, останавливая.       — Оставь, Сань Лан, — сказал он тихо, но звук его голоса щекочуще и приятно влился в сознание. — не стоит. Не все так плохо. Да и потом, я хочу послушать этого человека.       — Но здесь слишком грязно для гэгэ,— тут же возразил названный Сань Ланом. — Давай поищем другое место? Однако его гэгэ отрицательно покачал головой.       — Я хочу послушать, — мягко повторил он, улыбнувшись одними губами. — Тебя не затруднит подождать? Сань Лан со вздохом отодвинул пластиковый стул, предлагая своему гэгэ занять место.       — Не понимаю, чем тебе нравятся фуд-корты в супермаркетах, — сказал он. — как по мне — отстой полный. Его гэгэ вновь мягко улыбнулся.       — Здесь так много людей, — сказал он простодушно. — мне они нравятся. Я люблю их слушать, люблю смотреть в их лица. Очень люблю думать о них. Сань Лан скинул с плеч плащ и небрежно кинул на соседний стул. Плащ перекосился и криво сполз на пол.       — Не скучай, гэгэ, — сказал Сань Лан и как бы ненароком прикоснулся губами к тонкой руке своего спутника. Тот засмеялся, принимая минутную нежность, но потом все же укоризненно покачал головой. Он поднялся и заботливо поднял чужой плащ, отряхнул невидимую пыль, бережно повесил на спинку стула.       — Сань Лан всегда так небрежен с вещами,— неизменно тихо и ласково сказал он. — Сань Лану стоит быть аккуратнее. Его спутник тряхнул головой и поглядел почти виновато, как смотрят только провинившиеся дети. На них не обращали внимания. Оратор по-прежнему говорил, уже отойдя от темы, а люди, если не слушали его, то были заняты собой, своим обедом или перепиской с друзьями в WeChat. Вполне возможно, что никто из присутствующих не интересовался окружающими настолько, чтобы обращать внимания на чужие действия или прислушиваться к разговорам.       — Я буду, гэгэ, — между тем горячо пообещал Сань Лан, за что тут же был награждён; его гэгэ тихо рассмеялся и осторожно коснулся губами краешка жёсткой губы своего спутника. Расцветший Сань Лан ушел, напоследок бросив на незамолкающего оратора уничижительный взгляд.       —...в традиционной пьесе мы можем встретить воплощения многих легенд, говорящих о любви богов друг к другу. И более того, — тут говоривший сделал значительную паузу. — о любви богов и демонов. Названный ранее гэгэ кашлянул.       — Прошу прощения, — вежливо спросил он. — Вы кажетесь мне осведомлённым в этих делах человеком. Скажите, какую пьесу Вы можете назвать любимой? Оратор повернул к нему голову в несколько дерганном жесте, который мог бы показаться странным обычному человеку.       — На древнекитайском эта пьеса называется словом, схожим с современным «Влюбленность», — после недолгой заминки откликнулся он. — к сожалению, я не имел возможности видеть ее, поскольку подобные пьесы, как и само явление старого театра, столетия назад вышло из моды. Но ее описание представляется мне прекрасным. Эта пьеса...       — О наследном принце Сяньлэ и Градоначальнике Хуа Чэне, — мягко перебил его спрашивающий. — У вас хороший вкус. Эта пьеса прекрасна. И Се Лянь, а читатель уж мог догадаться, что это был именно он, мечтательно улыбнулся. Века не сказались на нем, как не могли они сказаться на боге, которому не страшно забвение. Пускай со временем многие из небожителей были забыты, а те, что остались, получали лишь крохи былых подаяний. У Се Ляня, Великого Императора небес, почитателей оставалось не в пример больше многих, хотя всех их с лёгкостью затыкал за пояс его Самый Преданный Верующий. Века они жили с Хуа Чэном душа в душу, а Призрачный город по-прежнему цвёл, ибо поток мертвых шел в его врата своим чередом. Дальше больше: свободные времена и нравы не обошли стороной и бессмертных. У них появилось время и возможность блуждать в мире смертных, потихоньку слившись с толпой, и изучать мир людей, удивительно переменившийся, и вместе с тем, смутно знакомый. Се Ляню нравилась современная мода, нравились современные люди, нравилась их еда, их увлечения и мысли о старом и новом, которые он впитывал с большим интересом. Хуа Чэну было все равно, новые люди не занимали его, как не занимали никогда. Но он видел, какое удовольствие доставляют его гэгэ такого рода прогулки, а потому, он безропотно следовал за Се Лянем. Быть может, он готов был мириться с людьми и их странностями при условии, что сможет провести время с возлюбленным и сделать ему приятно. Оратор, меж тем, быстро кивнул и вернулся к своим размышлениям. Он говорил, практически не прерываясь, и его мысль текла плавно и ровно. Он говорил о том, что боги, в отличие от людей, способны любить даже сильнее и глубже, так как вечность была в их негласном распоряжении. Пару раз он действительно отсылался к вариациям пьесы «Влюбленность», настаивая, что тьма и свет не так уж различны между собой, а их чувства — идеал, о котором люди могут только вздыхать. Се Лянь ловил каждое слово и сидел при том тихо-тихо, подперев щеку рукою. Слабая тень румянца окрасила его лицо, а глаза подернуло нежностью. И если бы кто из людей имел желание поглядеть на него внимательно, то с удивлением бы заметил, что тема разговора ему крайне приятна. Между тем вернулся и Хуа Чэн. Его лицо было все также холодно и надменно, но взгляд мгновенно оттаял, стоило ему упасть на Се Ляня.       — Этот недостойный сказал что-то, что смогло порадовать гэгэ? — спросил он, понижая голос до шепота. Се Лянь со снисходительной нежностью во взгляде проследил, как Хуа Чэн сперва аккуратно водрузил на стол пластиковый поднос, а после и сам опустился на стул, нарочно шумно чиркнув по полу.       — Он говорит о нас, — сказал Се Лянь с теплотой. — о той пьесе, что сочинили люди в первый год нашего супружества, помнишь? Говорит о том, как прекрасна и возвышена наша любовь. Хуа Чэн хмыкнул, и взяв в руки пластиковый стаканчик со льдом, осторожно снял с него крышку.       — Люди постоянно сочиняют что-то про нас, — наконец сказал он, и тут же, взяв в руки два пакетика с соком, показал их Се Ляню. — но та пьеса была неплоха... Я хорошо помню, как радовался гэгэ, когда она появлялась во время праздника Дня Середины Осени. Се Лянь задумчиво перевел взгляд с пакетика на пакетик, поднёс пальцы к губам, а после ткнул в правый: золотистый, с изображенным на нем огненно-рыжим лисенком. Хуа Чэн покорно убрал лишний пакетик в сторону, а содерожимое первого вылил в стаканчик. После он взял небольшую бутылочку с чем-то светло-молочным и долил из нее. Се Лянь благодарно захлопал в ладоши.       — Ты не можешь поспорить, что и тебе нравилась «Влюбленность», — хитро заметил он. — я отчётливо помню, что множество раз мы любовались ею вместе. Хуа Чэн осторожно вернул пластиковую крышку на место, проткнул ее трубочкой и поболтал, перемешивая напиток со льдом. Се Лянь невольно, как и множество раз до этого, залюбовался ловкими движениями его красивых рук. Закончив с этим, Хуа Чэн протянул стаканчик Се Ляню так, чтобы тому было легко склониться и отпить из трубочки.       — Вкусно, — просиял Се Лянь, сделав несколько быстрых глотков. — большое спасибо, Сань Лан! Хуа Чэн вдруг тоже улыбнулся, широко и искренне, будто загораясь весь от переполнившего его восторга.       — Этот Сань Лан рад, что смог угодить гэгэ, — произнес он, опять почему-то шепотом. Се Лянь тихо рассмеялся, прикрыв рот рукой. Он взял из рук Хуа Чэна стаканчик и принялся задумчиво потягивать напиток через трубочку. Его взгляд сместился, вновь скользнув по лицу говорившего.       — ...тем самым, я настаиваю, — горячо говорил тот. — что истинная влюбленность, как и истинная любовь, доступны как раз не людям, но бессмертным: небожителям и хозяевам бездны! Хуа Чэн снял крышку с бумажной тарелки с лапшой, помешал содержимое одноразовыми палочками и любовно посыпал сверху кунжутом.       — И всё-таки, этот болтун глуп, как и все люди, — цинично заметил он. И произнеся это, Хуа Чэн вновь вернулся к своему занятию: подцепил палочками лапшу, с величайшей осторожностью подул на нее и только после поднес к губам своего гэгэ. Се Лянь принял подношение и смущённо улыбнулся. У самого края его губ осталась красная клякса соуса. В руках Хуа Чэна тут же оказалась салфетка, и он, осторожно придержав своего гэгэ за подбородок, принялся стирать злосчастную кляксу. Щеки Се Ляня вспыхнули нежностью и смущением.       — Сань Лан так заботится обо мне, — сказал он тихо и ласково-ласково, по-особенному тепло. — позволь и мне позаботиться о Сань Лане. И с этими словами Се Лянь, вооружившись палочками, протянул Хуа Чэну лапшу. Тот принял ее, осторожно стянув одними губами, а его рука в этот момент нашла другую руку Се Ляня, расслабленно лежащую на столе. Их пальцы переплелись, в одном только невинном касании трепетно и любовно лаская друг друга.       — Тебе вкусно? — заботливо уточнил Се Лянь. Глаза Хуа Чэна говорили все вместо него самого.       — Любая еда из рук гэгэ — божественна, — серьезно подтвердил он. Се Лянь засмеялся и крепче сжал его руку, так, что уже было не рассмотреть, какая нить принадлежит ему, а какая — Хуа Чэну. Некоторое время они оба молчали, глядя друг на друга влюбленно и нежно и не решаясь разорвать этот контакт, эту связь.       — Давай уйдем в другое место, — вдруг тихо сказал Хуа Чэн. — сил моих нет больше слушать всю эту ерунду о любви. Эти равнодушные люди, это трепло, который не видит дальше своего но...       — Он слепой, — тихо вставил Се Лянь. — ты не заметил? Хуа Чэн хмыкнул.       — Слепой поводырь, — сказал он насмешливо. — о, как это похоже на людей!.. Он не докончил фразы. Се Лянь коснулся пальцами его губ, прося перестать, и Хуа Чэн безропотно подчинился, оборвав себя на полуслове, и только благоговейно и трепетно поцеловал прохладную руку Се Ляня.       И в этот момент лицо бессердечного Собирателя Цветов под Кровавым Дождем, как и столетия назад, являло собой истинную влюбленность, ту самую, о которой, как думал неизвестный слепец-оратор, люди давным-давно позабыли.