Несколько быстрых слов о любви

Мэн Яо полюбился ему с первого взгляда, опущенного в пол, и с первой улыбки, блеснувшей на тонких губах. Такие связи, вдруг подумалось тогда Лань Сичэню, плетутся Небожителями на Небесах и любятся до последнего вздоха. И даже после него, как оказалось позже. Мэн Яо умер, сраженный рукой своего эрге, и алая нить судьбы стала бурой от проклятия крови. Лань Сичэнь лишь куда позже понял, что это значит. Находясь в добровольном уединении, он чуял глухую и страшную боль, боль звенящего, как рвущаяся струна, сердца. Он осознавал и винил себя, порой в безумии отрицая, а больше каясь перед Небесами и ощущая во всей полноте горькую тяжесть ошибки, совершенной единожды. Ошибки, которая легла на его душу кровью, смертью пусть лживого, но бесконечно любимого существа, того, что вошёл в сердце каленым клинком с первого полувзгляда. Лань Сичэнь стал спать очень мало, едва ли осознавая разницу между реальностью и бредом. Во сне же, как две капли — живой, являлся ему Цзинь Гуанъяо. Он выступал из тумана, как свеча, объятый пламенем золота и заката, и лицо его было тонко и бледно, чудно, освещённое мягким переливом слезами сияющих глаз. Сон из раза в раз повторялся, был цельным и одинаковым, и от того становилось только больнее. Из раза в раз, как по мановению руки невидимого кукловода, Цзинь Гуанъяо медленно оборачивался и долго глядел в тонкое лицо спящему Лань Сичэню. После он подходил. Без улыбки, без звука, мерно и тихо, как тень, он вливался в страдающую и стыдящуюся душу Лань Сичэня, целовал гибкие, блестящие пряди, наматывал их на ладонь, впитывая щекой шелковистость, а хрипящими лёгкими — запах. Потом он падал, как подкошенный, и сон-забытие становился кошмаром. Косой, расплывчатый взмах клинка и свистящая секунда внезапного понимания — для Цзинь Гуанъяо все позади. Все кончено. Все обратилось в прах. От этого болезненно кололо где-то в груди, а в глазах воцарялись напряжение и пустота: колючие, гадкие слезы, плакать которыми не находилось ни сил, ни желания. В этом понимании, невозможности и безысходном отчаянии была львиная доля упрямства, поскольку понимать это было, как есть, унизительно. Там, где недостойная слабость пресеклась с благоразумием, была теперь тишина, звонкая в спасительном равнодушии. Темнота. Смерть. Бездна. Хотелось проснуться, избавиться от кошмара, хотелось перестать, осознать, пробудиться... — В сердце, похожем на чёрное пепелище, есть ещё место любви. Сильной любви, искренней — несомненно! Но недостаточной, чтобы остановить неумолимый бег времени, укротить кровавую пляску интриг. Скорее той самой, которой придется платить и которую затребует жизнь. Должна была жизнь. А взял ты, эрге. Помнишь, ты говорил мне, что лучше один день быть человеком, чем тысячу дней быть тенью? Но я... А что именно — нельзя сказать точно, потому что сон всегда прерывается здесь, будто жизнь и судьба издеваются над Лань Сичэнем, изводя в темнице собственной памяти. Всю жизнь Лань Сичэнь был совершенством. Он был чист, благодетелен и прекрасен. Он покорял врожденной грацией, мягкостью движений, сдержанностью манер. У него была удивительная улыбка, светлая, лёгкая — солнечный луч по губам. Она была готова ласкать каждого, от мала до велика, ее хватало на всех, и ее было не жаль тратить на окружающих. Он всегда был достаточно благовоспитан, чтобы быть тактичным с людьми. Он был удивительно человеколюбив. Он был одинаково мил и с равными, и с нижестоящими. И что важно, он был склонен видеть хорошее даже в самом дурном человеке. Да, Лань Сичэнь подкупал решительно всем. Но вот он пал, сперва образно и счастливо, от любви и первого взгляда, а потом в них же согрел, умерщвив свою душу, а вместе с ней — и любовь. Косой, бледный луч заглянул в ханьши, прокатившись по стенам. Он казался куском серебристого шелка, шарфом из тоски и страдания, которым впору было бы удушиться. И Лань Сичэнь без ужаса думал об этом, поскольку отныне у него выходило быть только тенью себя самого, прежнего. Лживым, призрачным наваждением. Тенью, что помнила, каково это — полюбить с первого взгляда. А тени, как известно, всегда исчезают на солнце.