Если вселенная действительно бесконечна...

— У вас расторможенное расстройство личности.       Говорит так, словно это диагноз. А, да, точно…       Я же поэтому здесь. Родители забеспокоились из-за моего состояния (впервые за эти годы) и отправили в психдиспансер на обследование. И теперь я сижу перед этой дурой, воображающей себя светочем российской психиатрической науки и диктующей мне правила.       А мне правила никогда не нравились. Всегда считал их бесполезными, и к себе никогда не применял. Если говорить проще, когда все дети в хороводе шли в одну сторону, то я шёл в другую. Или сидел на скамейке и читал книгу, которая казалась в тысячу раз интересней этих людей. — В ближайшее время я закреплю за вами вашего лечащего врача, и он немедленно приступит с вами к терапии, — врач снисходительно улыбается и, поправив на столе какие-то папки, продолжает: — Вам у нас понравится, я уверена. — Ага, — я улыбаюсь в ответ так фальшиво и жеманно, как только могу. — Жду с нетерпением.

***

      Хотя бы разрешили с собой наушники взять, и то славно. В плеере уже закачаны гигабайты, если не терабайты, классной музыки — значит, нахождение в этом чистилище не будет таким уж скучным.       Меня везут на каталке, кстати! Очень прикольно –словно ты повелитель, за которым ухаживают его вассалы.       Это приятно.       Медсестра завозит меня в палату. В ней всего четыре койки. Вместе со мной тут будут лежать, похоже, ещё трое чудиков — вот двоих я уже увидел. Один, с чисто выбритой головой, сидит на койке в крайнем левом углу и теребит в руках кубик Рубика. Другой, белобрысый и худющий, словно глиста, распластался на ближайшей к двери койке с правой стороны и глупо пялит в потолок, совершенно не моргая. Что ж, компашка подбиралась хорошая — дерганый лысый и меланхоличный блондинчик. Кто же третий? — Ну вот и приехали, Егор Палыч, — весело щебечет медсестра. — Располагайтесь, ваша койка крайняя слева. — Спасибо, без вас бы точно не разобрался, — язвлю ей, потому что уже не могу без этого. Ядовитые и саркастичные реплики давно со мной срослись и стали полноценной частью личности.       Встаю с каталки и чуть сжимаю в руках лямку рюкзака. В нём почти ничего — какие-то сменные вещи, пара книг из школьной программы (как говорит мама, чтобы не сильно отставал), старая потертая Нокиа-3330 и самые главные в моей жизни вещи, за которые я готов умереть — укулеле, подаренная братом, и плеер с огромной библиотекой музыки. Я его выиграл в честной игре в дворовой покер с главным громилой и богатеньким сыночком района. Тот, конечно, не захотел отдавать сразу и сначала набил мне ебло за, видите ли, жульничество, но кто виноват, что он своим богомерзким лицом палит абсолютно любую из своих комбинаций и буквально даёт мне в руки такое чудесное оружие, правильно? Ну вот и всë…       Закидываю рюкзак в пространство между тумбочкой и кроватью и снова осматриваюсь, уперев руки в бёдра. — Ну и чë? У кого какой диагноз? — решаю рубить с плеча. Чего ходить вокруг да около, всё равно выясню, разница только в том, будет это спустя пять минут или пять дней.       Бритый застывает с кубиком на кровати и косит на меня свои серо-зелёные тревожные глаза. Блондинчик, цокая, приподнимает голову и бросает на меня уничижительный взгляд сверху вниз. — Хорошо, догадаюсь сам, — машу руками, пытаюсь нагнать интриги. Обожаю шоу. — Ты у нас анорексик, — тыкаю пальцем в блондинчика, затем перевожу указательный с него на лысенького. — А ты, если не ошибаюсь, СДВГ-шник. Угадал?       «Бритыш» невольно приоткрывает рот и ищет глазами белобрысого, чтобы посмотреть на его реакцию. Тот же неожиданно резко вскакивает и сверлит меня глазами, словно я сказал самое грубое ругательное слово на свете. — Угадал, — тянет неловко бритый и, вскакивая с койки, подбегает ко мне и протягивает ладонь для рукопожатия. — Я Никита, кстати, у меня СДВГ смешанного типа. — Егор, — чуть морщу нос, но стараюсь не подавать виду, что мне противно касаться людей. — РРЛ. Не люблю пожимать рук. — Понял, прости, — Никита неловко убирает руку и краснеет кончиками ушей. — У меня до сих пор плохо получается соблюдать чужие границы, так что говори, если тебе что-то не нравится. — Хорошо, — я киваю и поворачиваюсь к блондину. Тот всё ещё сидит и недовольно сверлит меня взглядом. — Это Серёжа, и да, ты прав, у него анорексия плюс булимия, только недавно поступил к нам, недели две назад, я точно не помню, у меня память плохая, но вот это я запомнил, потому что нам как раз в этот день вафли давали, а их дают как раз раз в две недели… — Никита тараторит без остановки и пауз на вдох. Я дёргаю плечом. Да, как он сам себе не надоедает своим ворохом бесполезных мыслей? — А ты тут каким боком? — резко спрашивает Серёжа. Брови хмурит, словно я ему самое плохое зло на свете сделал. Ну, как и обычно — всегда найдётся человек, который возненавидит меня без совершенно адекватных причин. Любимая часть вливания в новый коллектив. — Терапия и медикаментозное лечение, — пожимаю плечами. — Но не переживай, я не планирую тут надолго задерживаться, две недели — и чао-какао!       Улыбаюсь широко, чтобы ещё побольше взбесить этого анорексика. Но тот, похоже, на провокацию не ведётся, и только флегматично опускается на кровать, продолжая лежать в позе порно-модели из очередного «Плейбоя». Смешной, этот белобрысенький. — А третий у вас кто? — решаю продолжать диалог только с Никитой. Может, говорит и дохуя, но зато из него можно выудить какую-никакую, но информацию. — Да, его Даней звать, рыжий такой, — Никита улыбается — радуется, похоже, что он полезным оказался. Услужливый дюже. Приятный бонус для меня. — Дольше всех нас лежит, вроде как. Но у него что-то прям совсем трешовое, — лысенький делает небольшую паузу, на лице читается некоторая печаль — странно, они не то, чтобы друг друга давно знают, но, похоже, Никита уже успел к этому Дане как-то привязаться. — Медсестры говорят, что у него целый букет, этих… Диагнозов, вот наконец-то вспомнил… И это как-то всё связано с его отцом, да и семьёй в целом, но я не запомнил особо, очень спать хотел…       Я опускаюсь на койку и чуть горблюсь. Что-то из этого рассказа цепляет меня, и я не могу перестать прокручивать в голове только что возникшую яркую картинку — рыжий, бледный мальчик стоит с окровавленным ножом и медленно расчленяет своего отца (такого же рыжего и конопатого). Да, прям как в той песенке. Только кровавей и с рейтингом восемнадцать плюс. — Кстати, он, вроде как, щас должен приехать сюда, — Никита дёргается и бросает взгляд на настенные часы. — Просто обычно он именно в это время приезжает, не знаю, может задержится…       Я нервно ищу в рюкзаке наушники и плеер. Этот чудик говорит, не затыкаясь. Если срочно не поставлю себе что-то оглушающее, то точно либо придушу его, либо оторву себе ухо.       Расслабляюсь, только когда в ушах начинают звучать барабаны, тарелки и визжать электрогитара. Да, Валентин Стрыкало был странным выбором для данной ситуации, но что выпало первым в шаффле…       Голова тяжело опускается на подушку, глаза сами закрываются, и я ненадолго выпадаю из реальности. Музыка, шум, свет сливаются в единую квинтэссенцию, и я не могу разъединить всё это, оно струится единым потоком, иногда вспыхивая столпами искр под красными веками. Чувствую странные вибрации и резко сажусь. Кажется, кого-то везут сюда.       Дверь открывается, и первой, спиной к окну заходит та медсестра, что привозила меня. Придерживает дверь. Заезжает коляска, её толкает высокий и крепкий медбрат с грустными глазами. Медсестра что-то тараторит ему и постоянно бросает взгляд на коляску. Я поворачиваюсь по траектории взгляда и вижу его.       Ярко-рыжие пушистые и кудрявые волосы ну никак не сочетаются с бледным и осунувшимся лицом. Руки и ноги безвольно висят. Он легонько поворачивает голову, похоже, оборачиваясь на звук голоса медсестры, и я вижу его глаза — серые, наполненные печалью, кажется, всего мира. Рот чуть приоткрыт, как бы в немом вопросе.       Что-то кольнуло меня прямо в сердце, и через мгновение по телу словно прошёлся заряд электричества. Знаете, когда касаетесь случайно человека, и больно так ударяет, и кажется, что даже перестаешь дышать на мгновение.       Вот так это и было.       Рыжий чуть склонил голову и кивнул зачем-то медсестре, а потом посмотрел на меня.       Почему его взгляд словно сканирует меня насквозь? Почему хочется подойти к этому чудиле ближе? Почему так сложно отвести взгляд от этих грустных серых глаз? Почему в голове такая каша?       Но я не успеваю опомниться, и рыжий уже сидит на койке и пялит в окно. Кроме нас в палате, почему-то, больше никого не осталось.       Даня. Его зовут Даня.       Даня продолжает смотреть в окно. Серые глаза изучают улицу, бегают по веткам деревьев и, похоже, любуются начавшимся только что дождём.       Привет, Даня.

***

      Первые дни в этой помойке заставляют меня не на шутку понервничать — нужно усваивать очередные не всравшиеся мне обычаи и «ритуалы». Выполняю их уже на автомате, и от этого почему-то бешусь сильнее.       А ещё этот Даня бесит сильно. Молчит всë время, пялит в окошко или читает книжки. Общается он только с Никитой — точнее, их общение состоит из бесконечного монолога СДВГ-шника и молчаливого рыжего слушателя. Насколько я смог выяснить, то у Дани был целый список диагнозов — там и ОКР, и БАР, только шизофрении, пожалуй, не завезли. Врачи, оказывается, уже полгода бьются с его случаем и пытаются что-то сделать, но попытки, как можно понять, совершенно безуспешные. Прогресса нет.       Время уже за полночь, но я продолжать лежать в наушниках с открытыми глазами. Спать не хочется. Какой же ерундой я здесь занимаюсь — терапия эта, ежедневное пичканье таблетками, рисовашки глупые и групповые сеансы тоже. Не поможет мне ничего уже. Как Даньке этому, только вот никто почему-то не хочет этого признавать.       Решаю, наконец, лечь спать, как вдруг слышу странное шебуршание откуда-то из угла. Поднимаю голову — Даня ворочается во сне и что-то бормочет странное, неразборчивое. Застываю на мгновение, а затем слышу, как Даня стонет и крепко сжимает руками простыню. На лбу выступили капельки пота, зубы сжаты, дыхание тяжёлое. Наверно, стоит позвать медсестру?.. — Нет, нет… — шепчет он, и голова дёргается из стороны в сторону. — Не трогай, не смей, НЕТ!       Кричит звонко и замолкает, и снова стонет. Не знаю, что меня ведёт, но я тихонько соскользаю с койки, крадусь к нему, словно кошка, и присаживаюсь на краешек его койки. Наушник болтается где-то внизу и бьётся о стальную балку. — Не-е-ет, — стонет снова. Почему-то кладу свою дрожащую ладонь ему на коленку, и этот еблан резко раскрывает глаза и лягает меня в бедро. Шиплю от тупой и пульсирующей боли. — Ты хоть силы рассчитывай, долбан, — ругаюсь на него, и на душе почему-то становится гадко. Впервые за столько лет.       Даня этот пару раз моргает, натягивает одеяло повыше и, отводя взгляд, на грани слышимого шепчет: — Прости…       Его тонкие и потрескавшиеся губы начинают дрожать. Я понимаю — сейчас будет истерика. Но он молодец, держится — отворачивается к окну, но видно, что глаза блестят от слëз. И в этот момент понимаю, что лучше бы была истерика. От этого вида ещё противней, и я снова протягиваю к нему ладонь. — Можно? — непривычное для меня слово. Смакую его во рту, как хорошую сигарету с кнопкой. Даня смотрит мне в глаза на мгновение, затем снова их опускает и кротко кивает. Я кладу руку ему на коленку. Того словно прошибает током, и он перестаёт дрожать, расслабляется. Странно. Никогда раньше мои прикосновения не вызывали такой реакции у других.       Даня смотрит на мою руку, словно заворожённый. И тянется своей подрагивающей ладонью, кладёт сверху моей и чуть улыбается почему-то. Странный. — Почему? — шепчет он и поднимает взгляд. Серые глаза блестят от лунного света, и я не могу отвести взгляд. Что за хуйня? — По кочану, — глупая рифмовка, детсадовская. Но обижать Даню почему-то больше не хочется. Хочется вот так сидеть. А рыжий знай, улыбается, как настоящий дурак. Но мне улыбается. И это…       Это вызывает в голове столько вопросов, а в животе — целую стаю бабочек, которые своими крыльями скоро вспорят мне брюхо и вылетят прям вот в это окно, навстречу лёгкому прохладному ветру сентября.       Гляжу внимательно на Даню. На лице — кроткая улыбка, в глазах — немой вопрос. — Почему ты ко мне подошёл?       И что говорить? Не знаю. Вопрос повисает в воздухе тяжело, и я теряю для ответа половину словарного запаса. — Не могу объяснить. Вроде как, нормальные люди называют это жалостью, — смотрю на него исподлобья. Тот легонько кивает и убирает руку. Становится холодно и неприятно. Хочется, чтобы рука вернулась обратно. Но если я признаю это вслух, то сразу же сделаю себе харакири. — Спасибо, — Даня отворачивается к стене и утыкается носом в подушку. — Обещаю больше не пугать своими приступами. — Да мне и не страшно было, — говорю, не подумав совершенно. Лгать для меня уже — словно дышать.       Лгу, потому что страшно было на самом деле пиздец. И впервые в жизни не за себя.       Даня, похоже, уснул — лицо расслабленное, губы чуть приоткрыты. Я почему-то улыбаюсь. Оказывается, он — милый.       Но на свою койку я не возвращаюсь — почему-то не хочется уходить. Я вытаскиваю наушники, сую плеер в карман и с ногами забираюсь на койку к Дане.       Всю ночь я просидел в его ногах, прислушиваясь к малейшим изменениям в дыхании этого чудилы. И, хоть под утро я всё же решил пойти спать, долго не мог уснуть из-за застрявших в голове ярких картинок — улыбающийся Даня, его ладонь на моей ладони, тепло и… комфорт.       Кажется, со мной такое впервые. Даже не знаю, как бы это назвали обычные люди. Наверно, очередным психическим расстройством. Да, точно.