Рука протянутая навстречу

У вечера было тёмное, пустое чрево и увечная немота. У Хенджина — навязчивое желание уехать из общежития домой. Он до поздней ночи развлекал себя тем, что слал Сунан свои селфи, фото пейзажа из окна, почти полностью сокрытого во мраке и затерянного среди россыпи огней, голосовые с дурацкими шутками и своим натужным смехом. Взамен получал от неё фото её собак, отполированного фильтрами лица и ответных шуток. Он смеялся как можно громче, чтобы Хан с той стороны двери знал, что ему вовсе не одиноко и не скучно. Что ему нафиг не нужен такой сосед, как он. Из соседней спальни раздавалось вялое перебирание гитарных струн и реже — нежные мелодии, тихие и парящие, как ветер, подхвативший сброшенные лепестки дикой вишни. В минуты, когда мелодии оживали, Хёнджин откладывал в сторону телефон и, опутанный неведомыми эмоциями, сидел, весь оцепенев. Это терзало и опьяняло одновременно, забиралось под кожу и сладко ныло. Хотелось, чтобы Хан немедленно перестал играть, а, когда звуки смолкали, хотелось бежать к нему в спальню и умолять его повторить. Истощённый морально, он уснул позднее двух ночи и спал так крепко, что проснувшись, подумал, будто уже давно прошёл обед. За окном истошно орала чья-то сигнализация, пробиваясь пронзительными звуками даже сквозь стекло. Солнце, развалившись на крыше дальней высотки и фривольно раскинув свои холодные лучи, глумливо тыкало ими ему прямо в веки. Перевернувшись на бок и натягивая одеяло на глаза, Хёнджин хотел было ещё поваляться. Но услышал, как снаружи хлопнула входная дверь, а затем бодрый голос Бан Чана что-то вопрошающий у Хана. Хан в ответ тепло рассмеялся. Не грубил, не обвинял — отозвался звонким, искренним смехом и что-то прокричал в ответ. Хёнджину незамедлительно захотелось увидеть его в хорошем настроении своими глазами. И проверить, станет ли тот вести себя с ним, как мудак, при Бан Чане. Отбросив одеяло и запинав его к стене, он соскочил, напялил какую-то первую попавшуюся футболку, попытался натянуть джинсы, но понял, что это долго — да он ещё и в душе-то не был. Пришлось вытянуть из ящика под кроватью синие джоггеры. Он сунул ноги в штанины уже на ходу, до конца натянул в прыжке и прямо босиком выскочил из комнаты. Не успел — Бан Чан уже удалился по своим делам. Хан, появившись из уборной во вчерашней футболке, выстрелил в упор снисходительным взглядом. — Кто приходил? — спросил Хёнджин и, остановившись неподалёку от двери своей спальни, запустил пальцы в растрёпанные волосы, силясь хоть немного их пригладить. — Какое тебе дело? — огрызнулся Хан. — Не к тебе приходили. Вена запульсировала на виске, вдох получился медленным, выдох — тяжёлым. — Мне показалось, что это был Бан Чан, — отчаянно усмиряя раздражение, произнёс он. — Ну он, допустим, и что? — Хан сумрачно взглянул на него и потащился к себе в спальню, шаркая задниками пушистых (какой сюрприз!) тапок. — Ты просил его, чтобы он расселил нас?! — выкрикнул ему в спину Хёнджин и ладонь Хана, надавившая на ручку двери, замерла. — Чан этим не занимается, — Хан не повернулся и говорил недовольным тоном. — Он и так всю работу по размещению и социализации студентов на себя взвалил, — дёрнув на себя ручку, он раскрыл дверь, но затем снова остановился. Тембр понизился и слова стало почти не разобрать. — А, да, я нашёл вчера свою джинсовку в корзине для белья. Извини. Взгляд Хёнджина остекленел, сделавшись отрешённо-изумлённым. Напряжённый ком в животе дёрнулся и принялся растворяться — он прямо почувствовал, как ему внезапно сделалось легко. Что-то новое разлилось внутри, светлое и сладкое, словно янтарный сироп, заполняя собой все те трещины и выбоины, которые образовались за бесконечное вчера. Это первый шаг навстречу, самый первый и самый сложный, и Хан преодолел себя. Он извинился. Взял и извинился. Это определённо то, что стоило отметить. — Просто «извини» после того, как оклеветал меня и жёг напалмом своей злости? — скрестив руки на груди, Хёнджин изо всех сил старался сдержать рвущуюся счастливую улыбку. — А что ты хочешь?! — тут же обернулся к нему Хан с возмущённым выражением рассерженной белки. Или бурундука. Неважно. — Хочешь, чтобы я упал перед тобой на колени и умолял простить меня, а? Или отдал тебе что-то ценное? Чистил твою обувь? Стирал твои носки? — Всё это было бы неплохо, но может лучше угостишь меня завтраком? — Хёнджин, не обращая внимания на несдержанные комментарии, почти что издал смешок, но, с усилием подавив его, судорожно вздохнул. Хан будто и не замечал его стихийной радости. — Завтраком? — тёмные глаза распахнулись в ироничном ошеломлении. — Я уже успел два раза сбегать в кафетерий, пока ты дрых. Сходишь один — не развалишься, — выпалил он почти на одном дыхании. — У меня слишком много дел, чтобы быть тебе гувернёром. Ты бы тоже занял себя чем-нибудь и не доставал других, — уже было шагнул за порог своей спальни, однако снова остановился. — А, и у тебя в волосах перья от подушки, смотришься как придурок. Поменяй подушку на гипоаллергенную, они специально подсовывают эти всем новичкам. После этого он окончательно исчез в проёме и дверь за ним захлопнулась. Хёнджин остался стоять, хмуря брови и скрестив руки на груди, закрываясь от всего мира. Пятка его босой левой ноги нервозно зашлёпала по полу. Он не ожидал, что Хан откажет ему позавтракать вместе после всего, что вчера наговорил. Вместо этого всё даже усугубилось. Пока он стоял так, занырнув в свои мысли, дверь Хана снова распахнулась и тот вышел из спальни с гитарой наперевес и с деловитым выражением на бурундучьей моське. На кипенно-белой футболке давил лыбу мультяшный чеширский кот, и Хёнджина подмывало вслух поинтересоваться, где же он берёт такие нелепые футболки, а главное, зачем. Её дурацкий вид более-менее сглаживали идеальные чёрные джинсы, толстовка с дизайнерским принтом, накинутая на плечи, и стоптанные винтажные найки, за которые можно и душу продать. Хан прошёл мимо, и взглядом не удостоив Хёнджина, цепко и надёжно удерживая гитару, взмахивая какими-то испещрёнными символами листами. В последний момент всё же замешкался на секунду и потоптался на месте. — Если хочешь, можешь взять пачку чипсов на диване, — вдруг произнёс так, будто заставлял себя сделать это. Взгляд Хёнджина из отстранённого превратился в недоверчивый, а сам он повис между опаской и полудохлым ростком радости. — Ты их отравил? — сорвалось с его губ прежде, чем он успел обдумать, стоит ли говорить это. — Нет, — безо всякого удивления ответил Хан, будто такие вопросы ему задавали довольно часто. — Я попробовал пару штук и всё. Они мерзкие и пахнут, как заношенные носки старого бомжа. Хёнджин открыл было рот, чтобы спросить «какого вообще чёрта?», закрыл, всё ещё не моргая и шокировано глядя на него. Вместо возмущения стоило размазать сарказмом, но если он сделает так, то дороги назад не будет и они точно подерутся. Поэтому, с усилием затушив в себе разгорающиеся вспышки гнева, он хмыкнул и раздражённо произнёс: — И с чего ты взял, что они мне понравятся? Небрежно пожав плечами, Хан смешно поджал губы и авторитетно выдал: — Ты выглядишь так, что это вполне можно допустить. Почти погасшие угольки гнева вдруг вспыхнули с новой силой, лизнули пламенем нутро, заставляя скривить лицо от жгучей рези где-то в районе сердца. Его клапаны натужно работали, пытаясь протолкнуть магму, в которую в одно мгновение превратилась кровь. Ещё одно слово, и вместо углекислого газа из ноздрей Хёнджина вырвется огонь и опалит всё в радиусе десяти шагов. Он сжал кулаки, пытаясь превозмочь свои эмоции, и закатил глаза. — Эй, не я ношу такие дурацкие футболки! С шумом втянув носом воздух, Хан вновь поджал губы, и щёки его слегка раздулись. Будто набитые словами, которые смешались меж собой и не могли выстроиться в нужном порядке. Пальцы одной руки до побелевших костяшек сжали гитару, другой — смяли исписанные листы. Он качнулся с носка на пятку, болезненно прямая спина выдавала напряжение в каждой клетке его тела. Лицо пылало, подожжённое чужой фразой, хотя сам он словно не дышал. — Вообще-то это Дискуэд ту! — выплюнул он слова вместе с обидой. — И? — передёрнулись плечи Хёнджина. — Что это меняет? — тон наполнился вызовом. — Лимитированная коллекция! — Как это опровергает мои слова?! — Вписать это в образ — часть искусства, понял?! Мой образ непринуждённый и оптимистичный в отличие от твоего! Их крики гремели всё громче, зло наскакивая на стены и лупя по ним сильным звуком. Ни один из них уже не сдерживал себя. — Есть другое подходящее слово: нелепый! — Незаурядный! — Хан, стиснув пальцы до предела, смял многострадальные листки. В нём что-то кипело, тёмное и враждебное, и глаза горели лихорадочным, неукротимым блеском. Он был взбешён, и уязвлённая гордость требовала расплаты. — Я как только взглянул на твою грёбаную фотку в твоём грёбаном деле в руках Чана, то сразу понял, какой ты заносчивый мудак! Но в жизни ты даже хуже! Хёнджин невольно вжался в стену и ссутулил спину, словно пущенные в него слова могли быть наконечником копья. Он не хотел показать, что сказанное его задело, но чувствовал себя ранено. Глаза в момент потухли и смотрели в одну точку, между бровей залёг тонкий штрих. У него не было шансов с самого начала — что бы он ни сделал, как бы себя ни вёл — Хан уже всё решил до того, как узнал его. Ему просто не понравился его вид по фото. И никакой скидки на то, что на официальных снимках большинство выглядят, как напряжённые клерки, пашущие с рассвета до заката без выходных. Он вздрогнул, когда хлопнула дверь. Возникший на мгновение весёлый гомон из коридора был тут же отрезан; в голове всё ещё шумело невысказанными словами, горькими мыслями, гневом и обидой. Он стоял не в силах пошевелиться довольно долгое время, будто надеясь, что Хан ещё вернётся, вернётся и снова извинится. Этого не произошло. Оттолкнувшись наконец от стены, Хёнджин медленно поплёлся в душевую, чтобы поскорее освежиться и покинуть эти комнаты. Сходить к Сынмину, позвать его на завтрак, поговорить с кем-нибудь ни о чём и обо всём, чтобы даже имя «Хан» выветрилось из головы. В уборной висел густой влажный воздух, напоенный чем-то сладковато-терпким, вроде мускуса и имбиря, осевший мелкой взвесью на глянцевой поверхности раковины и на кнопке унитаза. Запотевшее зеркало отобразило мутное расплывчатое пятно. Это и был Хёнджин. Между тонкими трубами полотенцесушителя комком торчало насильно втиснутое полотенце в бежево-зелёную полоску, одно из полотенец для лица валялось на полу, на боковине раковины сгрудились пузырьки из тёмного стекла, некоторые из них — с открытой крышкой. На нескольких — по боковинам застыли сползающие густые потёки. Так много пузырьков. Для чего они все? Если он сейчас принесёт свои три с половиной средства, то их и поставить будет некуда. Здесь явно не предусмотрели полок. Он нагнулся, подхватил с пола упавшее полотенце и пихнул его в корзину для белья, поддев пальцами крышку из ротанга. Оттуда пахнуло затхло-скверным, сырно-забродившим, и Хёнджин, скорчив лицо, отпрянул. Кажется, эту корзину не опустошали очень давно. Может, это даже истлевшие останки одежд студентов, что жили здесь пару веков назад. Отметив себе галочкой, что нужно разобраться с этим позже, он решил не возвращаться к себе в спальню, а воспользоваться средствами Хана, раз уж их так много и все они в ненадлежащем виде. Тот всё равно ничего не заметил бы — Хёнджин был уверен. Да и ему не нужно много: немного шампуня, немного бальзама, каплю маски для волос, пару капель геля для бритья, ещё пару — успокаивающего лосьона после бритья, какого-нибудь геля для тела. Он оглядел банки ещё раз и вздохнул. Всё равно придётся тащиться к себе — он ведь не взял свою бритву. По полу за ним протащилась вереница влажных следов. Когда на ладонь улеглась жемчужная густая масса и сладковато-терпкий аромат мазнул по носу, в голове возник деловитый образ с гитарой наперевес и хрупкими исчерченными листами в руке. Он думал о Хане. Когда тёплые струи скользили по телу и орошали плитку, перед глазами возникло пылающее яростью лицо. Он думал о Хане. Он не хотел думать о нём, но мысли сами по себе возвращались к нему, как к чему-то важному, как у тому, без кого не обойтись. Это было похоже на наваждение. Стараясь изо всех сил блокировать свои мысли, Хёнджин покончил со всем довольно быстро, высушив волосы и одевшись в свою самую удобную одежду, пусть и невзрачную, без каких-либо изысков. Пихнул ноги во вчерашние кроссовки, напялил на голову кепку, чтобы никто не смог разглядеть его глаз под козырьком. Он довольно стремительно двинулся было на выход, но резко затормозил от навязчивой мысли, будто что-то не так. А, его карта всё ещё валялась на столе — пришлось вернуться. Там же лежал и его телефон с уведомлением присланных сообщений от Сунан и ещё пары каких-то людей, имён которых он уже и не помнил. Он сгрёб и карту, и телефон, подтаскивая к себе и рассовал по карманам. Ну вот, можно было идти. За дверью его комнат не было ничего, кроме тишины и света. Не хватало лишь клишированного перекати-поля, вяло слонявшегося по всей длине бесконечного коридора. Мазнув взглядом по сторонам, будто опасаясь, что его может сбить взявшаяся невесть откуда машина, Хёнджин шагнул к двери напротив. За нею тоже было мертвенно-тихо. Он вскинул руку и постучал одними костяшками пальцев. Переступил ногами, прислушиваясь к звукам и, когда ничего не произошло, постучал ещё раз с чуть большею силой. Снова ничего. Сынмин уже в кафетерии? Или ушёл бродить по кампусу? Ещё спит? Проводит время у тех двух парней, с которыми они ужинали вчера? Он снова занёс руку, на этот раз сжав пальцы в кулак, и только хотел ударить что было силы, как дверь резко распахнулась и сонные, плохо сфокусированные глаза не моргая воззрились на кулак. Волосы, тонкими стрелками, падающие на лоб, чуть вздёрнутая в расслабленности верхняя губа, серая меланжевая футболка из мягкого хлопка и вытянутые в коленках штаны. Лицо незнакомое, ничего общего с Сынмином. Так это тот самый его сосед, который просил называть себя Линоу? На вид совершенно безобиден, как заспанный котище. — Привет, Сынмин у себя? — резво опустив кулак, спросил Хёнджин, принимая вежливый вид. — Кто? — попытался сморгнуть свой сон тот, только, видимо, ему это слабо удалось. — Сынмин. Он живёт здесь. Котище чуть отвернул лицо и сладко-сладко зевнул, прикрыв рот тыльной стороной ладони. Его ресницы вновь затрепетали, а затем он, взглянув на Хёнджина, заявил: — Ты меня разбудил. — О, извини, — как можно искреннее ответил он и вздёрнул уголки губ, выражая дружелюбие. — Я хотел позвать Сынмина на завтрак. — Есть телефон, ты знал? Такое небольшое приспособление для связи, когда приём и передача сигнала происходит посредством радиоволн, — его босые ноги переступили по полу. — Мы ещё не успели обменяться номерами, — проигнорировал иронию Хёнджин. — Если бы успели, тогда ты был бы в курсе, что он давным-давно куда-то ушёл. О, нет. Завтракать в одиночестве. — А, что ж, — понимающе кивнув, он отвёл взгляд и, чувствуя расползающуюся тоску, сделал шаг назад, готовясь удалиться. — Спасибо и извини ещё раз, что разбудил. Линоу всё ещё выглядел недовольным, почти сердитым, и смотрел на него неодобрительно-колко. Может, он уже разделался с Сынмином, спрятал его бездыханный труп в чемодане, а теперь был готов так же прикончить любого, кто посмел прервать его сладкий, безмятежный сон? Однако больше ничего за этим не последовало и, кивнув, Линоу захлопнул дверь, пусть и куда резче, чем предполагала банальная корректность. Хёнджин посмотрел по сторонам, убеждаясь, что в коридоре никого по-прежнему нет, тяжело выдохнул. Все его мечты пойти в кафетерий с Сынмином и отвлечься разнеслись на куски от детонации свирепой реальности. Он не хотел идти туда один. Ему вообще захотелось оказаться отсюда как можно дальше: у кромки моря, ласкающего пологий берег пенными лапами, или высоко в горах, там где сгустки облаков путаются в ветках чахлых кустов. Вместо этого придётся пойти к себе в комнату, заказать доставку еды и что-нибудь порисовать, разгоняя скуку. Он вернулся в свою цитадель одиночества и опустошённости. В окно вливался белый свет, рассеянный, блёклый. Сплавляясь с белыми стенами, сглаживал острые углы стола — это всё, до чего он мог дотянуться. Хёнджин решил устроиться прямо здесь, в общей комнате, отложив пачку вонючих чипсов на стол и освободив диван от пут плёнки. Он перетащил сюда свой кейс с художественными принадлежностями, положил его на стол, отодвинув банки, которые на поверку оказались чем-то заполнены. Плёнка от дивана неприятно зашуршала в его пальцах, липла к коже, но подалась и сползла от одного единственного резкого движения. Нужно было отнести её на кухню и выбросить. Хёнджин впервые потащился туда. Это было небольшое помещение, заполненное бежевыми кухонными шкафами. Такое же необжитое, как и всё остальное здесь. Он принялся открывать все нижние шкафчики, один за другим, чтобы понять, где тут расположены ёмкости для мусора. Они оказались прямо под раковиной, для этого был отведёт сдвоенный шкафчик. Три пластиковых квадрата с маркировочными наклейками, на дверцах висел ворох пакетов. Обнаружив пакет для перерабатываемого мусора, Хёнджин запихал в него плёнку и вложил пакет в ёмкость с такой же наклейкой. Всё. Теперь можно было идти рисовать. Теперь диван выглядел вполне эстетично. Проведя по нему рукой, Хёнджин убедился, что ткань хоть и грубоватая на вид, на ощупь же была куда глаже, чем казалось. Он уселся на него, проверил пружинистость, слегка поёрзав, и, сочтя место пригодным, принялся раскладывать свои инструменты. Сегодня это будет акварель. Ему не хотелось сочности и буйства красок. Почти прозрачная невесомость, нежность оттенков и плавность переходов — вот чего он действительно сейчас хотел. Нечто иллюзорное, не соприкасающееся с реальностью, но такое же меланхолично-безжизненное. Он видел Сынмина, когда закрывал глаза, когда же открывал их, то думал о Хане. Думали ли они о нём? Вспоминали? Откинув волосы, лезущие в глаза, он поднялся и направился в уборную набрать воды в ёмкость, попутно набирая номер доставки еды. Его заминка была такой очевидной, когда звонкий женский голос спросил, чего же именно он хочет. Ничего. Он опять ничего не хотел, тяжело соображая, какая еда вообще существует на свете. — Американо и яичный ролл, пожалуйста. — Это всё? — Да, — и далее назвал адрес. Ему придётся спускаться вниз, чтобы встретить курьера. Всё равно это лучше, чем толкаться в кафетерии и снова испытать приступ неловкости от тяжёлого взгляда работницы на кассе. Набрав воды, он вернулся, стряхивая с пальцев холодные капли. Согнуться над письменным столиком было не то, чтобы удобно, но он как будто этого не замечал, выбирая бумагу с подходящей текстурой. Бумага рельефом должна быть похожей на холст, не слишком рыхлой, лучше из целлюлозы. Вытянув нужную, Хёнджин потёр глаза и продолжил на неё смотреть, словно отрисовывая в своём воображении эскиз на её прямоугольной плоскости. Боль. Обида. Разочарование. Тоска. Он хотел оставить всё это краской на бумаге. Кисть, макнувшись в воду, заскользила по нижней половине, разделяя лист на неравные части. На палитре смешались толика синего, лилового и насыщенный серый. Добившись нужного оттенка, Хёнджин плавно повёл кистью по влажной бумаге, едва обозначая цвет. Размывал, подмешивал тона, создавал лёгкую текстуру ряби. Боль. Такая же невесомая, прозрачная, как поверхность воды, но, стоило честно заглянуть вглубь себя, плотность её сгущалась, мутнела, становясь непроглядной, почти чёрной. Позже он добавит на зеркальную гладь блики солнца — в боли есть свет. Тот, кто познал боль, начинает бережнее относиться к другим. Тот, кто использует её, как отчётную точку для роста, становится сильнее. Оттенки охры и жёлтого позолотят отблесками воду. В воде — отражение неба. Обида. Обида и есть причина его боли, и ему понадобятся те же цвета, но чуть насыщеннее и немного темнее. Золотая полоса, которую он растянул почти по всей линии горизонта, — это зарождающийся рассвет. Рассвет, несущий надежду и рассеивающий тёмные оттенки обид, даже тех, что прочно засели в сердце. Размывая жёлтым лилово-синий, Хёнджин погрузился почти в медитативное состояние. Ему делалось легко и спокойно, словно он и впрямь переносил с помощью кисти всё плохое на лист. Горизонтальные линии воды и неба разбились вертикалями нескольких невысоких деревьев, что отражались на глади. Два дерева по центру, одно чуть за ними и ещё несколько, размытых предрассветным туманом, но проглядывающих ветками и стволами сквозь сизую дымку — позади. Разочарование. Не людьми, а ситуациями, которые привели к такому. Но разочарований не бывает без ожиданий. Стало быть, лучше ничего не ждать и ощущать внезапное счастье, когда улыбнулась удача. Хёнджин не прорисовывал листву, облачил ствол и ветви мутной вуалью тонких коротких штрихов. Одно дерево получилось сизым, державшимся в тени, второе — тёмно-лазурным с редкими пятнами сине-зелёного. Их отражения раскинулись на воде, смешавшись с лиловым. Путаясь в них и оставляя после себя дрожащие круги, по воде скользила маленькая лодка. Тоска. Не смертельная, но осязаемая, тихо покачивающаяся, дремлющая временами, как ожидающий клёва рыбак. Временами, отмирая, продолжала свой путь, вспенивая своими матовыми боками успевшие успокоиться воды. От неё нельзя было избавиться. Она просто была. И будет, покуда не придёт спасение. Что за спасение, Хёнджин не знал, поэтому продолжал старательно выводить дуги боковин лодки. Он как раз углублял тени у берега, когда телефон завибрировал. Палец, потянувшись, мазнул по экрану, чтобы нажать на ответ, и вывел звонок на громкую связь, промывая кисть в ёмкости с водой свободной рукой. — Добрый день, примите, пожалуйста, заказ, — хрипло отозвался мужской голос, словно бы истерзанный простудой. — Дайте мне две минуты, я спускаюсь, — отозвался Хёнджин и, взглянув на оконченную картину, удовлетворённо кивнул головой. Получилось чуть мрачно, чуть угрюмо, но всё равно эстетично. Он хотел бы подарить её Хану или Сынмину, как напоминание о своём состоянии этих дней, когда сердце его рвалось на части. Хлопнув себя по карманам и убедившись, что карточка на месте, он схватил телефон и бросился на выход. Повезло — лифт стоял прямо на его этаже и не остановился ни разу, пока вёз вниз. Холл был почти пуст, никто перегораживал путь и не путался под ногами. Приземистая фигура курьера с большой сумкой, отягощающей плечо, маячила за прозрачными дверями. Поток холодного воздуха хлынул на Хёнджина, едва распахнулись двери и, содрогнувшись от неожиданной неприятности, он подавил острое желание шагнуть обратно. Его волосы живописно растрепались, беспорядочными прядями упали на глаза. В ладонь ткнулись ручки бумажного пакета и он мазнул картой по терминалу, замерев, чтобы услышать характерный писк, а затем натужное кряхтение, когда из щели лез чек. Заполучив свой завтрак, Хёнджин поспешил внутрь. Его колотило от холода, и он потёр свободной ладонью предплечье, чтобы поскорее согреться. Внутри было куда теплее. Он заскочил в свободную кабину, готовящуюся двинуться вверх — внутри стоял Чанбин собственной персоной в обтягивающей чёрной футболке, что подчёркивала атлетическую прорисованность грудных мышц. На лице его отображалась апатичная отстранённость. Глаза устало закрывались будто сами собой. Но всё же Чанбин немного оживился, увидев, кто заскочил к нему в лифт. — О, Хёнджин, — и в приветствии кивнул головой. — Куда спешишь? Хёнджин приподнял руку с пакетом. — На завтрак, — уголки его рта устремились вверх сами собой. — А ты? — Успел сделать жим штангой, как хотел. Теперь мне нужен протеин и я буду готов ехать за забытыми документами. Оказывается, я половину не взял, — вяло почесав живот, Чанбин прислонился спиной к металлической стене. — А если я не сделаю этого сегодня, Чан проест плешь в моей макушке. Всё-таки он бывает ужасно нудным, когда дело доходит до организационных моментов. Глядя на его рвущуюся помимо воли ухмылку, Хёнджин рассмеялся. Несмотря на ворчание, в голосе Чанбина чувствовалось столько теплоты, что сразу становилось понятно — он обожает в Бан Чане даже это. Должно быть, они близки. Соседи мечты. Двери раскрылись прежде, чем Хёнджин успел его что-либо спросить. На Чанбина налетел какой-то парень, спешивший невесть куда и почти в прыжке оказавшийся через секунду в кабине лифта. Хёнджин думал, что этому парню сейчас точно не поздоровится — такие крепыши, как Чанбин, всегда счастливы испытать силу своих мышц, однако тот бросил ему что-то вроде «Осторожнее» и продолжил идти рядом с ним, время от времени случайно задевая его бумажный пакет своим дюжим кулаком. Хёнджин дошёл до комнат первым — его дверь была ближе к лифтам, за ним Чанбин. — О, так мы соседи, — благодушно выдал тот и вошёл к себе первым. Когда дверь Хёнджина отворилась, едва слышно щёлкнув магнитным замком, то он сразу понял — Хан вернулся. Его голос — чистые, мелодичные переливы — звучал откуда-то из глубины комнат. Хан что-то громко напевал без стеснения, без надрыва, выводя каждую ноту и ни в одной не ошибаясь. Это было настолько красиво, что Хёнджин заслушался, бездумно проходя в гостиную, улавливая, что голос доносится из спальни Хана. Ощущая лёгкое головокружение и странный приятный холодок в груди, он взглянул на бесконечность бесцветного неба, опустил взгляд. И его вышвырнуло в реальность с болезненным спазмом. На столике, там, где он рисовал, небрежно валялась гигантская спортивная сумка, набитая чем-то тяжёлым. Её бросили не глядя и она приземлилась туда, куда пришлось. Ёмкость с водой была задета; не устояв, она опрокинулась. Вода растеклась прямо по рисунку Хёнджина, уничтожив его безвозвратно.