Рука протянутая навстречу

Краски расплылись и перемешались, превратившись в месиво грязного оттенка; пейзаж растворился, смывшись, целиком — лишь по правому краю листа стелилась рваная бахрома рассвета и неба. Потёки воды сияли отражённым светом на столешнице и бесшумно капали на пол, собираясь в мелкие разрозненные лужицы. Хёнджин отказывался верить, что Хан сделал это нарочно, чтобы его разозлить. Он отказывался верить и в то, что можно просто взять и швырнуть что-то вот так, не глядя. Стоял, переминался с ноги на ногу с сухостью во рту и ужасным давлением в груди, словно в ней застрял камень величиною с баскетбольный мяч. Ногти лезвиями впивались в ладони. Его обесцвеченный рисунок выглядел так же жалко, как и он сам. Горечь и обида, воскрешённые в сердце, выплеснулись вместе с учащённым ритмом, зациркулировали по крови, сжигая всё на своём пути. В висках что-то тикало, словно шёл обратный отсчёт в часовом механизме готовой разорваться бомбы. Из-за прикрытой двери доносилось звонкое пение, которое теперь грубо царапало слух. Хёнджин закрыл глаза, ощущая яростную волну, прошившую всё его тело, и содрогнулся. Если он и Хан — не соседи мечты, никогда не станут друзьями и даже теми, кто перебрасывается вежливыми фразами с утра, иногда одалживая друг у друга незначительные вещи. Даже если они никогда не заговорят друг с другом… Разве был повод так по-скотски относиться к чужим вещам? Больше, чем вещи — к тому творению, что было создано со всей скрупулёзностью и страстью, к тому, чем кто-то другой действительно дорожил. Всё, чёрт всё. С него хватит. Ему нужно сейчас всё сказать и определить границы для дальнейшего сосуществования, а иначе это закончится убийством. Хёнджин уже был готов его прибить. Он сорвался с места, подстрекаемый теми эмоциями, что жгли его изнутри. Топот подошв звучал тяжело и неумолимо, на каком моменте пакет с едой выпал из его руки, он и не помнил. Даже не притормозив у двери его спальни, Хёнджин схватился за ручку и дёрнул её на себя, вваливаясь без предупреждения. Хан стоял у окна весь в лучах белого дневного света, и его голос стих на полуслове. На Хёнджина уставилось изумлённо-раздражённое лицо, и с каждым новым мгновением изумление таяло, оставляя лишь колкое возмущение. Пальцы, сжимающие пояс не до конца натянутых джинсов, тотчас дёрнули ткань вверх, чтобы поскорее надеть и застегнуть. Дёрнув головой, чтобы избавиться от назойливых прядей, зацепившихся за ресницы, Хан выкрикнул сердито: — Хэй, стучаться не учили?! Чего тебе? Что-нибудь одолжить? Чувство такта? Хорошие манеры? Всё ещё стоя в проходе, Хёнджин остолбенел, меж бровями обозначился штрих непонимания и скорби по утраченной справедливости. Внутри продолжало пылать, больно обжигая и оставляя ожоги на всех органах. — Как ты можешь одолжить то, чего у тебя самого нет?! — он всё ещё мог контролировать свой голос, хотя и говорил на повышенных тонах. — А?! — щёки Хана ошпарило красным, глаза гневно сверкнули. — Пошёл к чёрту! Закрой дверь с той стороны! — и ткнул подбородком по направлению к двери, продолжая сверлить оппонента взглядом. — Иди и посмотри, что ты наделал! — почти сорвавшись на крик, Хёнджин махнул рукой отчаянно и злостно. — Ты уничтожил кое-что ценное для меня! Его вновь прошило холодной дрожью — всю кожу будто отёрли обломком льда несмотря на то, что внутри кровь бурлила магмой. Злость действовала на него, как болезнь, как вирус, поражающий весь организм целиком. Хан, считывая это, моментально заразился. Резко двинулся к Хёнджину, остановился перед ним, подойдя вплотную. — Ну давай, показывай, что я там тебе испортил! — гаркнул изо всех сил, сверля его остротою своих тёмных глаз. — Из-за меня ты ноготь сломал или что?! Глаза Хёнджина сощурились, лицо исказилось в горькой гримасе; он отчаянно выдохнул носом и, не успев ничего осознать, смял в кулаках ворот его футболки, хорошенько тряхнув. Хан был его ниже, вероятно слабее, физически, но дух его был неукротим. Не испугавшись ни грозного наступления, ни жёсткой хватки, он ещё больше расправил плечи и попытался оттолкнуть его от себя со всей силы. Тычок пришёлся в грудь, дыхание Хёнджина сбилось на мгновение. Отступив на шаг, Хёнджин не разжал пальцев и потащил Хана на себя. Они едва не вывалились в коридор — им помешал дверной наличник, в который Хёнджин упёрся плечом. Как они до этого дошли? Адреналин расширил зрачки Хана до устрашающего. Пальцы Хёнджина дрожали от нервного перевозбуждения, тело было до боли напряжено. Он хочет ударить его? Хана, для которого носил кофе? Хана, с которым хотел стать соседями мечты? В глазах так сильно жгло, должно быть, бурлящая магма стремилась высвободиться через склеры — он попытался сморгнуть, но легче не стало. Хватка ослабла, и Хан тут же этим воспользовался, рывком освободив свою футболку. Измятый ворот топорщился, словно побывал в тисках. Взъерошенные волосы торчали на затылке, и он сам так тяжело дышал. Хёнджин не мог отвести от него взгляд, ощущая холодный ужас и стыд. Ему хотелось выцарапать себе глаза, вернуться в прошлое на несколько минут и всё исправить. Единственное, что он успел, это выдохнуть последний воздух из лёгких — Хан с такой силой толкнул его в грудь, что он вывалился в полумрак коридора, устояв на ногах. Дверь захлопнулась перед ним с резким стуком, и последнее, что попало в поле его зрения — это горящие бешенством тёмные глаза. Закрытая дверь размылась, горячая влага завесой застлала весь обзор. Хёнджин попытался сморгнуть её, но она всё равно грозила пролиться. Он слабо оттолкнулся рукой от стены, ноги сами понесли его куда-то. Кровь пульсировала в голове, заглушая любые мысли, в лёгких не хватало кислорода, отчаяние спазмами пронизывало всё его тело. Он бросился к входной двери, как к источнику спасенья. Замок долго не поддавался его дрожащим пальцам, но наконец ему удалось справиться с ним — он выскользнул в щель, которую смог приоткрыть обессиленными руками. Издевательски яркий свет полоснул по его покрасневшим глазам, заставив зажмуриться и закрыть ладонями лицо. — Проблемы? — раздался голос, будто бы знакомый, но приглушённый растерянностью и дистанцией. Хёнджин нехотя отнял от лица ладони и настороженно взглянул на того, кто говорил с ним. Сынмин. Стоял поодаль и смотрел на него слегка растерянным взглядом с вкраплениями встревоженности, которую, вероятно, держал под строгим контролем. Так вовремя, так судьбоносно. Он как антракт между действиями в драме. Его тихая гавань, куда Хёнджин мог прибиться и передохнуть от перманентного шторма в своей вселенной. Не оглядываясь, не чувствуя ничего, кроме тошнотворной горечи, Хёнджин бросился к нему и крепко обнял — пальцы стиснули мягкий свитер на спине. Застигнутый врасплох, Сынмин какое-то время стоял с опущенными вниз руками и, должно быть, размышлял, как же ему поступить. Затем медленно и неуверенно не поднял их и осторожно коснулся его спины в ответ. Это стало спусковым механизмом. Уткнувшись носом в ложбинку между шеей и плечом, Хёнджин почувствовал обжигающую влагу в глазах — через мгновение она стекала по щекам и носу. Сынмин зашевелился, дёрнулся, попытавшись отстраниться, но чужие пальцы лишь крепче стиснули его свитер. Хёнджин ни за что не хотел его отпускать, даже теперь, когда должно быть, щекотал своими слезами и мокрыми ресницами его шею. — Эй, пойдём ко мне, у меня сейчас никого, — тихо предложил Сынмин, уловив тщетность своего положения. — Никого? — выдавил Хёнджин, его голос приглушался тканью свитера. — Линоу ушёл к нашим соседям, Феликсу и Чонину, помнишь их? Они решили приготовить стейки на гриле, а меня послали за соусом. Его не оказалось, я вернулся с пустыми руками. — Вы с Линоу стали общаться? — голос сорвался на последнем слове. — Мы же соседи, куда деваться, — ворчливо заметил Сынмин и чуть ослабил хватку, чтобы мягко направить Хёнджина к двери своих комнат. — Давай, ты мне расскажешь, почему каждый раз ты вылетаешь из двери, как будто за ней находится Джейсон Вурхиз, а я сделаю тебе чай. Хёнджин всхлипнул и кивнул, разрешая увести себя подальше отсюда, там, где его никто не увидит таким, кроме Сынмина. Они сделали это очень вовремя — позади распахнулась дверь и несколько парней, хохочущих безудержным смехом, вывалились в коридор, заставив эхо лихорадочно метаться по стенам. Комнаты напротив были зеркальным отражением комнат Хёнджина и Хана. Только при входе висело много одежды и пахло цитрусово-свежим парфюмом, будто кто-то брызнул в воздух и ушёл. Те же белые стены, тот же однотонный диван в гостиной, хоть и поставленный с противоположной стороны. Но кто-то бросил рядом пушистый кремовый коврик, а на журнальном столике высилась аккуратная стопка настольных игр и расположилась пара больших свечей на декоративной латунной подставке. Это выглядело уютно. Это выглядело, как дом. — Идём ко мне в комнату, — позвал его Сынмин, мягко потянув за рукав футболки. — Вдруг кое-кто вернётся за чем-нибудь и своим язвительным языком заставит тебя чувствовать себя неловко. Хёнджин не боялся язвительных языков, но послушно потопал за ним — любопытство ещё не вылезло из-под тяжёлой туши горечи. Спальня Сынмина — отдельный вид упорядоченного искусства и виртуозного придания пространству индивидуальных черт. Серьёзно, ему можно создать видеообучение на тему организации хранения вещей и люди станут осыпать его деньгами. Даже доска для будущего расписания уже заняла своё место напротив кровати — с ней точно не пропустишь ни один предмет. Металлические корзины для уходовых средств на полке стеллажа, органайзер на столе с уже собранной в нём коллекцией канцелярских товаров, ворсистый прикроватный коврик, стандартная репродукция картины на стене была заменена на липкие крючки, на которых возлежала бита профессиональной модификации. Всё такое лаконичное и нейтральное на первый взгляд, но качественное и со вкусом, если присмотреться. — Падай на кровать, — махнул рукой Сынмин, приглашая его на кобальтово-синее стёганое покрывало, а сам отправился на кухню, должно быть, за чаем. Плюхнувшись на кровать и обнаружив под собой жёсткий матрас, Хёнджин прислонился спиной к стене и потёр ладонями припухшие от слёз глаза. Они болели и неприятно зудели, как от аллергии. В голове было пусто после шквала эмоций, от наплыва усталости отяжелела каждая мышца. Он слышал, как гремит Сынмин на кухне, готовя для него что-то успокоительное. Чувство благодарности заполонило его — если бы не Сынмин, он так бы и погиб в забвении и одиночестве, потерявшись в лабиринтах холодных коридоров. Ладони рухнули на рельефную ткань, пальцы коснулись тонких, чуть выпуклых полосок. Он смертельно устал — склока высосала из него всю жизненную силу через трещины, которые образовались из-за слов Хана и его беспардонного поступка. Когда Сынмин вернулся с двумя дымящимися чашками некрепкого чая, Хёнджин вновь глотал слёзы, откинувшись затылком к стене и нервически сжимая пальцами покрывало. Без слов тот подал чашку и внимательно проследил, чтобы её взяли осторожно за ручку, не касаясь горячих тонкостенных боковин. — Пей, это зелёный чай с ромашкой, — тихо произнёс Сынмин, усаживаясь рядом, но ближе к краю, и перекладывая свою чашку в руках так, чтобы держать её двумя ладонями. Хёнджин посмотрел на его спину, на профиль из-за линии плеча казавшийся задумчивым или скованным. Следуя примеру, он тоже взялся за чашку двумя руками, стараясь не слишком плотно обхватывать её пальцами, чтобы не обжечься. Кратко скашлял хрипотцу в голосе, но не начал разговор. Дорожки слёз подсыхали на щеках, противно стягивая кожу, пальцы всё ещё подрагивали. Он приник губами к тонкому фарфору и чуть пригубил терпкий травяной чай. Горячий, но не обжигающий, с горчинкой и сладковатый одновременно. Не слишком приятный, но такой ценный сейчас. — Ты можешь рассказать, если хочешь, — обратился к нему Сынмин спустя пару молчаливых минут, поворачиваясь вполоборота и устраивая на покрывале согнутую в колене ногу. — А можешь помолчать — иногда только это и нужно, я побуду здесь. Хёнджин кивнул, вновь отпивая чай, прикрыл глаза в наслаждении, когда тепло проникло ему в живот и осталось там приятным, уютным ощущением, плавя застывшую магму, что бурлила внутри совсем недавно. Взглянув на Сынмина и-за обода чашки и пара, тонкими прядками вырывавшимися из неё, он заговорил. Его голос казался ему же самому чужим, резким и взволнованным, хотя он был уверен, что перенял непоколебимую бесстрастность Сынмина и утешился его ненавязчивой заботой. Он говорил о своей картине, о том, сколько чувств и эмоций вписал в неё, привнося в каждый дюйм и в каждый полутон особый фигуральный смысл. Он говорил о том, как отлучился на несколько минут, чтобы забрать внизу доставленный завтрак. О голосе Хана, который околдовал его своим звучанием, заставил забыть обо всём на свете. И о том, в каком состоянии он увидел свою картину через несколько секунд. — Мы почти подрались, — голос погас на этой фразе, как гаснет свечное пламя, когда на него обрушивается поток резкого воздуха. Чувство вины сжимало горло спазмом и слова застревали в глотке. Хёнджину пришлось выдавливать их из себя, эти нелепые и постыдные слова.- Я схватил его за грудки и уже был готов бить кулаком. Я был готов на это, понимаешь? Хорошо, что он вышвырнул меня из своей комнаты и никто не пострадал. Сынмин молчал некоторое время, то ли ожидая продолжения рассказа, то ли обдумывая всё, что услышал сейчас. По нему невозможно было определить, винит ли он Хёнджина, поддерживает ли его или считает, что оба — и Хан, и Хёнджин — редкостные придурки. Он даже на Хёнджина не смотрел, путешествуя глазами по покрывалу и не поднимая их вовсе. Успев отпить подостывший чай, Хёнджин облизнул, губы и сидел в немом ожидании, сомневающийся и напряжённый. Слегка потерянным взглядом проводил взмывающую в небо птицу за окном. — Неприятно, но не так драматично, как ты считаешь, — выдал Сынмин, наконец, и, кажется, впервые глотнув свой чай. — Ты его не убил, даже в глаз не дал. — А вдруг это только начало, — порывисто ответил Хёнджин, подавшись вперёд и переложив полупустую чашку в левую руку. — Может, тебе стоит поговорить с Чаном? — подняв глаза, тот посмотрел на него так же ровно и спокойно, как и до начала разговора. — Чан говорит мне то же, что и все остальные здесь! Что Хан — прекрасный, комфортный парень, дружелюбный, как Каспер, и талантливый, как Эд Ширан. А Хан заявил мне, что ещё до моего приезда решил, будто я непременно буду мудаком. Скажи мне, Сынмини, я мудак? — с отчаянием в голосе выпалил он. — Я чего-то о себе, может, не знаю? Взглянув на него исподлобья со скачущими в глазах смешинками, Сынмин явно строго приказал себе не шутить, потому заговорил вполне серьёзно: — Я не замечал. Он хотел было ещё что-то сказать, а Хёнджин приготовился было его слушать, но вдруг дверь резко распахнулась, краем полотна ударившись о внешнюю стену и тут же подавшись обратно. На пороге показался сосед Сынмина в антрацитовом льняном переднике, виртуозно поигрывающий кулинарной лопаткой в руке. Выглядел он так, словно сбежал из шоу Гордона Рамзи, весь пропахший ароматами жареного мяса и пряного розмарина. Его взгляд, замкнутый между Сынмином и Хёнджином, медленно кочевал от одного к другому, разжигаясь любопытством с каждой новой секундой. — Почему ты здесь? Где соус? Ты вообще за ним ходил? — посыпались на Сынмина вопросы, едва тот воссоздал в голове хоть какие-то предположения. — Да, я ходил. И нет, не купил, — без энтузиазма ответил Сынмин, прикрывшись кружкой и делая вид, будто пьёт чай. — А что ты здесь делаешь? У вас свидание? — в Хёнджина стрельнули многозначительным беспардонным взглядом хитро прищуренных глаз. — Нет, не свидание, — с подчёркнутым раздражением ответил ему Сынмин и Хёнджину показалось, будто оно было слишком преувеличенным — если даже и существовало, то точно не в таких масштабах, в которых он хотел это продемонстрировать. Сейчас бы слиться с покрывалом, чтобы никто посторонний не увидел и следа его личной трагедии. Превратиться в одну из аккуратных сынминовых вещиц, стать невидимкой, расщепиться на фракталы. Казалось, все видят его насквозь. Особенно этот Линоу (ведь Линоу, верно?), продолжающий крутить в руке лопатку и препарировать его своим испытующим взглядом. Сам он был не в силах задержаться на нём и больше трёх секунд, предпочитая успокоительную терапию в созерцании Сынмина. — Вы не хотите стейки? Если не хотите, то можете оставаться здесь и предаваться хандре и дальше, — уголки рта Линоу дёрнулись в краткой ухмылке. Он круто развернулся и уже толкнул от себя дверь. — Уже готово? — снова повернулся к нему Сынмин. — Я думал, вы провозитесь до вечера. — Вы можете прийти вечером, когда стемнеет, — застряв на пороге вполоборота, пожал плечами Линоу. — Но предупреждаю, что вам не достанется ничего, кроме грязной посуды и заляпанного жиром гриля. Не знаю, может, для вас этого достаточно, — и он ушёл вслед за своей лопаткой. Дверь прикрылась за ним, хотя и не до конца. Сынмин поднялся, отставил кружку с недопитым чаем на стол и выглянул в окно, где седину неба пронзали несколько птиц, несущихся мутными точками меж сгустившихся облаков. Он выглядел таким красивым в своей безмятежной элегантности — с ровной спиной, с длинными полусогнутыми пальцами, что касались столешницы легко и осторожно, будто гладя её, а не наваливаясь. Хотелось запечатлеть его силуэт простым грифелем, схематично, наброском, прямыми, острыми линиями. Тишина несколько затянулась, и Хёнджин, вяло поводив ладонью по узору покрывала, заговорил первым, разрушая задумчивое оцепенение: — Идём? Тебя ждут. А я дойду до кафетерия, нужно же начать есть сегодня, — и слабо улыбнулся, расслышав, как же жалко он звучит. Сынмин резко обернулся к нему — пальцы мазнули по шероховатости дерева вслед за его движением. — Ты не пойдёшь со мной есть стейки? — с удивлённым непониманием и видом растерянного щеночка спросил он. — Нас обоих позвали, разве ты не слышал? Хёнджин, слегка нахмурившись, мотнул головой, затем скользнул к краю кровати и тоже поднялся. — Не-еет, я буду чувствовать себя неловко. Спасибо тебе за утешение и за чай. Я у тебя в долгу, Сынмини, — в его натянутой улыбке было больше нервозности, чем ему бы того хотелось. — Мне пора. Передавай приветы ребятам… — с губ слетел короткий вздох. — Где кухня? Я хочу помыть за собой кружку. — Стой, — Сынмин, вскинув руку, тронул его мягким касанием по запястью. Шагнул, приближаясь к нему почти вплотную и осторожно забирая его кружку, чтобы отставить на стол к своей. — Не нужно ничего мыть. Ты можешь пойти со мной. Хорошо бы тебе отвлечься — мир немного шире, чем твоя комната, не привязывай себя к ней цепями, — ноты убеждения не довлели над деликатностью, но они определённо звучали. — Помимо твоего соседа есть другие люди, с которыми ты можешь найти общий язык. Феликса и Чонина ты уже знаешь. Даже Линоу теперь знаешь, хоть я вас и не представил формально. Мы можем все вместе посидеть и повеселиться. — Повеселиться, — эхом повторил Хёнджин, будто впервые слышал это необычное слово. — Не знаешь, что это? — голос слегка возвысился мягкой усмешкой. Хёнджин не ответил, погрузившись в себя. Почему Сынмин звучал, как глас разума? Он был прав, определённо прав. Ему действительно нужно влиться в другую компанию и напрочь забыть о Хане. Даже если остальные вдруг с чего-нибудь начнут раздражать, то там будет Сынмин, с которым ему всегда так легко и комфортно. Это определённо хорошее предложение и, чем сидеть в кафетерии в одиночестве, лучше уж он постарается хорошо провести это время. — Да, думаю, я так и сделаю, — кивнул он, всё ещё не до конца вынырнув из своих мыслей. — Кому я должен отдать деньги за еду? — Спросишь там, я сам ещё ничего никому не давал, — оживился Сынмин и стянул через голову свитер, превратив его в пушистый комок. Он встряхнул его, вновь распрямляя, и аккуратно уложил на спинку стула. Сам остался в простой чёрной футболке с белой окантовкой на рукавах. Но элегантности не растерял — врождённое что ли? — Как я выгляжу? — спросил его Хёнджин и, завидев настольное зеркало на полке стеллажа, подошёл к нему и заглянул, проверяя своё отражение. От недавних слёз — чуть припухшие глаза, от дневной потасовки — взлохмаченные волосы. Ничего критичного, но лицо было бледным, словно из алебастра, и ментальное состояние выпотрошенного изнутри. Несмотря на участие Сынмина до сносного настроя ему примерно как солнечным лучам до Нептуна. — Хорош-хорош, — великодушно бросил тот, подтверждая это лаконично вздёрнутыми уголками рта и коротким кивком. Хёнджин понял — получить от него комплимент на вес золота, разбрасываться попусту словами он не будет, поэтому не стал заморачиваться по поводу своих непрезентабельных вещей, первых попавшихся под руку ещё утром. Провёл руками по волосам, усмирив торчащие как попало пряди, и стряхнул с плеч невидимые пылинки. — Золушка готова к балу? — с покровительственной нотой задал вопрос Сынмин, кивая в сторону приоткрытой двери. Он имел небезосновательное право собой гордиться и торжественно именовать себя феей-крёстной. Если бы не приглашение и доводы, Золушка бы вместо бала отправилась топить свою боль в слезах и заедать тоску просом и фасолью. А лирический протагонист, придавленный рифлёной подошвой простых стоптанных кроссовок драмы квин, не смел бы и головы поднять с земли. Подавив смешок, Хёнджин двинулся вслед за Сынмином, по пути расправляя заломы на рукаве футболки и снимая редкие катышки с джогеров. Хорошо, что идти было совсем недалеко. Закрыв за собой входную дверь и открыв следующую, они ступили на территорию яркого света, бодрой музыки, фонтанирующей в мир захлёбывающейся от счастья гитарой и аккомпанирующим ей банджо. Откуда-то из глубины комнат выскакивали отголоски счастливого визга и смеха и, наткнувшись на стены, рикошетили обратно. Шум стоял такой, будто здесь находились не трое человек, а, как минимум, вдвое больше. Свежий воздух был вытеснен жаром гриля и густым ароматом жареного мяса с подмешанными к нему едкими специями. Уличный свет безуспешно соперничал с искусственным, зажжённым повсюду, но оба они блестяще боролись с полумраком, вымывая его со всех углов. Непринуждённый вайб тёплым касанием расслабил напряжённые плечи, смягчил поджатую линию рта. В животе распустился скрученный узел. Чья-то длинная тонкая тень поползла им навстречу.