Рука протянутая навстречу

Вслед за тенью показался Чонин с сияющим лицом, на котором расплылась широкая счастливая улыбка. В руках — тарелка с овощной нарезкой, на ногах — мягкие тапки с грызущими его лодыжки монстрами. Волосы были немилосердно взлохмачены, а за спиной вилось гитарное тремоло. — Там стооо-оолько мяса, — минуя приветствия, радостно сообщил он, будто Сынмин и Хёнджин отлучались на минутку и быстро вернулись. — У нас уже кончилась посуда. Гитарная трель подытожила мелодию торжественным бренчанием, что придало и словам Чонина комичной помпезности. Не сдержавшись, Хёнджин фыркнул от смеха и поспешил поднести к губам запястье, чтобы не рассмеяться громче. Следом сдержанно усмехнулся и Сынмин. Казалось, воздух был пропитан спорами веселья, которое витало в этих комнатах повсюду. Упс, может, это заразно? Хёнджин не собирался сегодня умирать от смеха. — Сходить, принести? — с готовностью предложил Сынмин, кивнув головой на дверь. — Не, Линоу принёс от вас упаковку одноразовых тарелок. Заходите. Все трое двинулись вглубь, по холлу вправо, где должна была располагаться кухня. Только вместо кухни там обнаружилась фабрика по изготовлению стейков: все свободные поверхности кухонной столешницы были уставлены тарелками с дымящимся мясом, покрытом румяной золотисто-коричневой корочкой, овощами, исполосованными умбровыми отметинами и ярким разноцветьем тех овощей, которые не поддаются жарке. Живот Хёнджина, встрепенувшись, жалобно завыл, едва слышно, но неприятно, и тот зажал его рукой, чтобы преждевременно не дёргался в предвкушении. За кухонным столом сидел второй хозяин этих комнат… Феликс. Точно Феликс? Так назвал его Сынмин? Большущим ножом он самозабвенно измельчал имбирь, склонившись над доской. Его губы были поджаты от сосредоточенности, а ресницы обесцвечены белизной света, сочившегося в окно. В этот раз никаких серёжек в виде лапши и никаких массивных часов, сцепляющих запястье, как оковы. Только одно тонкое кольцо на среднем пальце, переливающееся серебром. Подняв голову, Феликс взглянул на вошедших гостей, глаза его, остановившись на Хёнджине, вспыхнули тёплыми любопытствующими всполохами. Он сосредоточил на нём всё своё внимание, от чего Хёнджин почувствовал, что должен что-то сказать или сделать. Чего от него ждут? Его хватило только на приветственный кивок. Это не заставило Феликса отвести взгляд, наоборот — улыбнуться лучезарно и по-детски открыто. — А, это вы, — раздался справа протяжный возглас, приправленный щепоткой ехидства. У плиты со скворчащим грилем стоял Линоу в своём переднике и неизменной лопаткой, посыпавший последние сырые куски мяса смесью перцев. — Решили прервать своё свидание ради еды? В воздухе словно звякнуло что-то и накрыло кухню куполом тишины, которую прошивала доносившаяся из гостиной безумная полиритмия джембе и ещё каких-то неизвестных барабанов. Сынмин застыл с нечитаемым выражением лица. Чонин, так и не успев поставить тарелку, замер с ней в руках в неловкой позе, будто играл в «Красный свет-зелёный свет». Улыбка Феликса сползла с его лица, как сползает разбитое яйцо, брошенное в стену. Только Линоу довольно усмехнулся и кинул приправленные куски мяса на гриль. — Эй, вы чего застыли? Накрывайте на стол! — оживлённо воскликнул он, сминая улыбку и кивая в сторону гостиной. Первым отмер Чонин, ещё раз окинув пространство взглядом. — Здесь слишком много еды, мы можем всё общежитие накормить и ещё останется на женский корпус. После этого все потихоньку стали моргать и приходить в чувство. — Давайте позовём Криса, — высказал предложение Феликс, возвращаясь к своему имбирю, его голос был тихим и хриплым, как после сна. — Я знаю, он сейчас у себя. — Иди, зови, — согласился Линоу, отстраняя лицо от шипящих брызг. Сынмин окинул внимательным взглядом всю кухню и произнёс: — Кто вообще купил столько мяса? Здесь же целая свиноматка, — произнёс он, принимаясь считать тарелки со стейками. Хёнджин следил за ним, потому что это было забавное зрелище — то, как тот тыкал пальцем в каждую из них, перемножая с количеством кусков мяса, словно ревизор, который непременно найдёт, к чему придраться. Он почувствовал, как проходя мимо него, Феликс засёк взглядом это нежное любование, зафиксировал это себе. Когда его поникшие плечи исчезли за поворотом, он подхватил первую попавшуюся пару тарелок и, ткнув Чонина локтем в бок, спросил: — Куда нести? — Давай туда, в гостиную, на стол. Там много места, мы все удобно устроимся. — Понял. Они вместе направились туда, бок о бок, сквозь тёплый искусственный свет, и по пути Хёнджин задал ему волнующий его вопрос: — А кто такой Крис? — Чан, — с лукавой улыбкой ответил ему Чонин, — ты не знал? — Нет, почему тогда «Крис»? — Так они же с Феликсом оба из Австралии, — пояснил тот слегка обгоняя его и первым врываясь в гостиную, где на столе уже красовались пара наполненных овощами тарелок. — Кристофер и Феликс — это их австралийские имена, — взглянул из-за плеча, — а корейские — Чан и Ёнбок. Хёнджин опустил тарелки следом за ним на низкий журнальный столик — точь-в-точь такой же, как у него самого в гостиной и, распрямив спину с нарочитым вздохом, произнёс: — Похоже, тут у многих по нескольку имён на все случаи жизни. Линоу, Чан, Ёнбок и даже Хан. И только я двадцать четыре на семь Хван Хёнджин. Лёгкий, порхающий смех Чонина примкнул к ритмичной электронной мелодии и Хёнджин не сдержал улыбки, глядя на него. Такой сладкий, как Бейлиз. — Куда ставить? — в проёме появился и Сынмин, умудрившийся захватить с собой аж три тарелки. Чонин подозвал его жестом. Втроём они быстро заполонили поверхность столика едой — на кухне ещё оставались тарелки, а ставить сюда уже решительно было некуда. Обведя его глазами, Сынмин с удовлетворённым видом кивнул и решил занять место первым, там, где ему будет удобно. Он устроился почти на углу — в самом конце по левой стороне. Сел прямо на пол по-турецки, уперев локти в собственные колени. Не долго думая, по левую руку от него, на смежную сторону, плюхнулся Чонин, держа у груди стопку картонных тарелок. Таким образом он сидел по линии центра, как и предполагалось хозяину, рядом с ним должен был занять своё место Феликс, который всё не возвращался. Хёнджин поспешил быть поближе к Сынмину и сел с ним рядом по правую руку почти что в японскую позу сэйдза. Они удовлетворённо переглянулись между собой. Линоу, явившийся сюда следом с предосудительной улыбкой, покачал головой и заявил: — Не будем никого ждать, да? Начнём сейчас? — у него уже не было ни фартука, ни лопатки, так он выглядел куда менее опасным. Руки расслабленно висели вдоль тела. Глаза сияли голодным блеском, когда он оглядел стол. — Садись сюда, — поманил его к себе Хёнджин и для вида подвинулся вплотную к Сынмину, их голые руки соприкоснулись. От Сынмина исходило тепло, как от печки, с ним рядом было так хорошо. Линоу не заставил себя просить дважды: уселся на смежную сторону от Хёнджина, зыркнув на Чонина и намекая, что пора бы ему уже раздать всем тарелки. Тот помедлил для вида, но затем принялся раскладывать эти картонные розовые безобразия с разноцветными бабочками по всему диаметру. — Благодаря Сынмину мы остались без соуса маринара, — заявил Линоу, получив свою. — Не было такого в магазине, — уколов притворным раздражением, с полуулыбкой ответил тот. — А Феликс не успел доделать Вустерширский, — с губ Чонина слетел смешок. — Ну и хорошо, потому что всё равно он не очень, — и подтянул вилкой один стейк. — Феликс? — уточнил Сынмин, нагребая себе овощей. — Соус, конечно, — в голосе послышался смешок. — Как ты вообще можешь так говорить?! Все невольно вздрогнули от внезапного голоса и возмущённого тона Линоу, который сидел и смотрел на Чонина с хитрым прищуром. — Я же сказал, я не про Феликса, — моментально встал в защиту тот, нежно ему улыбнувшись. — Прекрати буллить Вустерширский соус! — уголки рта разъехались шире, было видно, что Линоу сложно сдержать рвущуюся улыбку. — Все соусы равны независимо от места их приготовления! Где твоя толерантность?! Его лицо было таким насмешливым в отличие от гневного тона, что этот колоссальный диссонанс вызвал у Хёнджина невольный хохот. Он уткнулся носом Сынмину в плечо и затрясся от смеха, вызывая ответную улыбку у него и взрыв веселья у Чонина, который тоже сидел и хихикал, переводя взгляд с одного на другого. — У вас однозначно будут проблемы с международным комиссариатом по правам соусов, — буркнул Линоу, опуская лицо как можно ниже к тарелке и сам еле сдерживая смех. Чонин хотел было что-то сказать — прокомментировать или спросить, но в это время хлопнула входная дверь. Сквозь их хохот вперемешку с задорной мелодией в трёх аккордах из холла донёсся шум и чьи-то голоса, восторгающиеся «слюнокапательным» ароматом. Хёнджин попытался принять приличный вид, но не смог — сдержать через силу себя не вышло, это вызвало обратную реакцию. Он вновь уткнулся Сынмину в плечо с очередным приступом смеха. Топот ног и чужая речь, ворвавшиеся вместе с соцветием парфюмов и свежим воздухом, всё же разжигали любопытство. Гостей было явно больше, чем двое. Поелозив лицом по рукаву Сынмина и утерев набежавшие слёзы, Хёнджин поднял лицо. Взгляд сфокусировался не сразу — контуры медленно становились чётче из размытой картинки. Шесть ног, три пары. Двое впереди — Чан и Чанбин с горящими глазами разглядывающие стол, ломящийся от еды. Позади — полумесяц улыбки чеширского кота на футболке. Хан. Это Хан. Всё померкло. Словно свет погас — вот-вот опустится занавес. По комнате поползло холодное, зловещее напряжение. Хёнджин застыл, как зацементированный, не смея поднять взгляд, так и зафиксировав его на дурацкой улыбке кота. — Устраивайтесь! — звонкий голос Чонина проник извне, его рука махнула в приглашении. Пока все новоприбывшие усаживались на свободные места, получали тарелки и нахваливали идею собраться вместе, Хёнджин сидел неподвижный и притихший. Чужие голоса, смешки, гомон, звуки музыки — всё слилось для него в единый неистовый шум. Он ничего не понимал. Смотрел перед собой слепо в одну точку. Почему Хан здесь? Пришёл вместе с Чаном и Чанбином? Они же вроде друзья? Он не знал, что Хёнджин будет здесь? А если бы знал, пришёл бы? Вопросы кружили в его голове, как безумные птицы. Их крылья, похожие на бритвенно-острые лезвия, испещряли порезами его разум. — Всё в порядке? — сквозь мешанину звуков прорвался голос Сынмина. — Угу, — попытался выказать беззаботность Хёнджин, но прозвучал так, будто у него во рту был кляп. — Почему не ешь? Недурно приготовлено. — На, держи, — прозвучал мягкий низкий рокот из отдаления и Феликс, привстав, придвинул тарелку с истекающими соком кусками прямо к нему. — Это филе. Здесь вроде называют рибай, но я не уверен. У Линоу получилось лучше всего. Хёнджин, наблюдая за ним исподлобья, надеялся на то, что выглядит сейчас по крайней мере не агрессивно. Ему нужно быть благодарным, нужно улыбнуться и, может быть, что-то сказать. Этот парень казался таким дружелюбным и милым, гостеприимным, а он сам наверняка похож на заиндевевшего тунца, пролежавшего в морозилке не один месяц. Иней снаружи, и внутри тоже иней. Ощущение сжатой челюсти, сцепленных в замок рук, окаменевших в напряжении плеч никак не покидало его. Ну же, Хёнджин, ты сможешь. Углы его рта дрогнули, ещё, и ещё раз, постепенно растягиваясь в нечто фальшивое и вымученное, — суррогат улыбки, не коснувшийся выражения глаз. Как Гарольд, скрывающий боль. Должно быть, это выглядело жутко, но Феликса, как ни странно, не отпугнуло. Тот продолжил смотреть на него заинтересованным взглядом, с мирной улыбкой и весёлыми искорками в глазах. — Спасибо, — с трудом Хёнджин исторг из себя одно только слово. Оно, смешавшись с осиплостью, ссыпалось во вне неестественно глухо. Наградой ему была улыбка, вспыхнувшая куда ярче, куда шире и теплее. Удивительно. Этот парень… Разве он не должен был отвернуться и больше не вспоминать про Хёнджина? Нужно ли ещё что-нибудь сказать? Он собирался. Он действительно собирался, ну правда. Но чей-то до боли знакомый громкий голос выбил своим звуком все мысли из его головы. Хан. — Почему мы вообще слушаем музыку без слов?! Давайте сами петь! Зрительный контакт с Феликсом был разрушен — Хёнджин увёл взгляд вправо, куда ещё ни разу не взглянул с тех пор, как пришла новая порция гостей. Действуя осторожно, он не смотрел никому в лицо, следовал по воображаемой линии и не поднимал глаза выше шей. На всякий случай. Хан обнаружился возле Линоу, и залом на его футболке превратил чеширского кота в недоразумение, похожее на отвязного монстра со шрамом поперёк рта. Футболка слегка тряслась — Хан смеялся. Ладонь Линоу преспокойно покоилась на его коленке, обтянутой грубой джинсой. Даже так? Они что, знакомы? — Давайте я сбегаю за гитарой и мы разбавим музыку своими голосами, — Бан Чан не задавал вопрос, а после своих слов немедленно вскочил и сиганул в холл, очевидно, исполняя свою задумку. Воздух взвился за ним и почти искрил. — Мой голос вы точно не услышите, — пережевывая мясо, заявил Чанбин, — потому что это самое офигенное, что я в последнее время ел. Ну вы и красавчики, спасибо, что пригласили. Я занят на ближайшие полчаса. Меня нет. Хёнджин не удержался и поднял на него глаза, желая увидеть его расплывшееся в сытом удовольствии лицо. Ему тут же подмигнули. В тарелке Чанбина покоились не менее пяти отборных кусков, не считая россыпи овощей, расположившихся вокруг мяса разноцветными фестонами. Вопросительно вздёрнув подбородок, тот вдруг спросил его через весь стол: — Хёнджин, чего такой бледный? Ты может веган? Это прозвучало громко. Прокатилось ударной волной, разрубив латинскую мелодию и хрупкое затишье. Сердце Хёнджина встрепенулось и подскочило до самого горла, заколотившись, как припадочное. Все смотрели на него и Хан наверняка смотрел. Какое у него было сейчас лицо? Исписанное раздражением или источающее флюиды ненависти, багровевшее с каждой секундой? Хёнджин не хотел этого знать. Как и отвечать на вопрос. — Голова у него болит, — внезапно выдал Сынмин, беспощадно расправляясь с куском мяса ножом и вилкой. Не найдя, как отблагодарить его, Хёнджин опустил руку вниз и легонько стиснул пальцами его бедро. Сынмин сегодня для него герой дня, не иначе. Только и делал, что спасал его. — Да он только что, как ненормальный, хохотал, — раздалось разоблачительное слева. Ох, Чонин. — У меня есть Неосол… я правильно назвал? — участливо подключился Феликс, с выражением обеспокоенности ловя взгляд Хёнджина. — Принести? О, только не это. — Нет-нет, спасибо, — постаравшись принять самый невинный вид, ответил ему Хёнджин, — это скоро пройдёт. Он был готов умолять всех богов, чтобы его оставили в покое. Не дёргали сейчас, когда Хан наверняка испепеляет его взглядом, полным самой неистребимой злости. Просто дали бы слиться с фоном и просидеть тихо и незаметно остаток дня. К счастью, как раз вернулся Бан Чан, таща с собой гитару. Его сияющее воодушевлением лицо напоминало о люминесценции, зажжённой в один из тёмных часов. Все переключили внимание на него, тотчас наперебой заявляя о своих предпочтениях в музыке. Гомон заглушил даже барабанные биты, выпрыгивающие из колонки. Хёнджин, незаметно выдохнув, сменил свою позу, чтобы дать ногам отдохнуть и плюхнулся пятой точкой на пол. Выкрики взметались в воздух, сталкивались друг с другом, крутились и пихались. Не то, чтобы Хёнджин не любил творческую самодеятельность — чаще любил. Но из всех находившихся здесь он был уверен только в голосе Хана. Ему не хотелось бы оказаться на кошачьем концерте с аккомпанементом скрежета по стеклу, как однажды уже произошло с ним. Тогда он с парой одноклассников и Сунан оказались в караоке-клубе в какой-то глухомани за городской чертой. Неприметный экстерьер был компенсирован провинциальной напыщенностью внутренней обстановки, где даже молочные коктейли подавали в медных стаканах из нержавеющей стали с растительным орнаментом по краям. С самой первой услышанной песни ему показалось, будто ему в уши просунули длинный штырь и вращали, вращали им, добираясь до мозга. Несколько девушек, забравшихся на сцену, усердно пытали всех кто был в клубе, своими пронзительными, громкими, как у чаек, голосами. После их исполнения он измученно откинулся на спинку стула и готов был заказать еды, чтобы немного забыться, однако следующее выступление оказалось не лучше. Ему и в голову не приходило, что пожилой, дородный джентльмен может так тонко и неблагозвучно выть, исполняя «Богемскую рапсодию». Это напоминало неисправный звук бормашины у дантиста, и Хёнджин, не вытерпев и одного куплета, оттуда сбежал. Он пришёл в себя только когда относительная тишина улицы влилась ему в уши. Голова его болела ещё несколько дней. С тех пор он зарёкся посещать певческие клубы и больше никогда в них не был. — Нужно что-то лирическое и знакомое нам всем, — выслушав все пожелания, отметил Чан. — Чтобы все могли исполнять. — Что-то про друзей, — попросил Чонин, вскинув вверх руку, как школьник. — Что-то, что ты, Чан, мог бы сыграть! — выкрикнул Хан. — Friend will be friend, что тут думать, — подтаскивая к себе новую порцию мяса, произнёс Чанбин. — Только на меня не рассчитывайте. Смотреть на сконфуженную мордашку Чонина было невероятно смешно — наверное тот не знал творчества Квин, и Хёнджин вдруг осознал, что улыбается, глядя на него. А глядя на Хёнджина, в свою очередь, улыбался Феликс — зажжённая цепочка улыбок. Поскорее вернув выражению лица лёгкую апатию, Хёнджин сделал вид, что ничего не произошло, и продолжил ковырять мясо. Каким-то образом все сошлись на саундтреке к «Друзьям», Линоу нажал на кнопку на своём смартфоне, выключил колонку с меланхоличным трепетанием гитарных струн, чтобы послушать гитарные струны в живую. Хёнджин посмотрел на Чана с надеждой на то, что тот действительно может играть. Уверенные прикосновения к гитаре приближали его надежду к ощущению реальности. Несколько аккордов для проверки, пальцы заскользили по струнам. Знакомая всем мелодия выплеснулась в мир легко и энергично, и её ритм, и её темп были непогрешимы. Музыка несла в себе силу, проникая под кожу через поры, текла по венам, пробуждая внутри положительные эмоции с каждым новым звуком всё интенсивней. Чан разомкнул губы, чуть запоздал во вступлении, но его голос зазвучал мягко и проникновенно, несмотря на оживлённый мотив. У него был действительно красивый голос. Не из тех академически натренированных голосов, что поражают своей чистотой и исключительным интонированием, а из тех, что обволакивают теплом и уводят из реальности, заставляя проживать каждую строчку песни. Он транслировал эмоции. Он был проводником. — О, он так хорош, — тихо произнёс Хёнджин, ощущая лёгкий озноб, не в силах отвести взгляд от лица Чана. — Да, неплох, это точно, — едва слышно отреагировал Сынмин. В какой-то момент слух Хёнджина уловил ещё один голос, слившийся с голосом Чана, одновременно сплавляясь с ним в нотах и оттеняя его звонким звучанием. Хан. Невозможно было его не узнать. Его пылкость и мягкость Чана, переплетённые вместе, растворяли реальность, переносили в другую. По коже Хёнджина рассыпались мурашки. Что-то незнакомое вспыхнуло внутри, похожее на светлую грусть. Песня не была лиричной, но слова звучали так чувственно, так вкрадчиво. Пылали обещанием. «Я буду рядом с тобой, когда погода портится. Я буду рядом с тобой, как и был до этого» Почему это так задевало его за живое? Почему заставляло душу стонать? Отчего его нервные волокна, натянувшись до предела, звенели, как хрустальные? Едва начался второй куплет, к ним присоединился ещё кое-кто, звучавший, как касание мягких лап, не слишком уверенный, однако плавно скользящий по нужным нотам. Линоу пел очень нежно вразрез своим острым чертам. И все вместе они звучали синхронно даже тогда, когда Хан взял октаву повыше, чтобы отличиться. Даже тогда, когда к ним вдруг примкнул Чонин, с ходу испортив всё несколькими нотами, пока его голос не зазвучал решительно и бодро. Этот маленький гений тоже умел петь. Хёнджин был уверен, присоединись к ним он, и гитарный аккорд бы оборвался на первом же его слове. Когда он пел в дУше, из душевой лейки иссякала вода, а с полок начинали сыпаться разные предметы, стараясь угодить Хёнджину по темечку, наверное, для того, чтобы он заткнулся. И только его мама гладила его предплечье, когда он выходил из ванной, и говорила: «Хёнджини, у тебя такой красивый голос, у тебя талант, ты можешь стать звездой, если предоставишь себе шанс». Он кивал на это головой со снисходительной улыбкой и уходил заказывать новые принадлежности для рисования. Если у него и были какие-то шансы, то только в этом. «Кажется, ты — единственный, кто знает, каково это быть мной». Пропел кто-то новый, примешивая к слаженному звучанию низкий бархатистый баритон. Хёнджин замер, обращаясь в слух, задержал дыхание, чтобы расслышать каждый слог. Голос был похож весенний ветер, тихо шелестящий между балок на чердаке, в момент, когда вся семья собирается за ужином вместе. Уютный и убаюкивающий, тепло рокочущий и слегка шальной. «Тот, с кем можно смело встретить новый день, преодолеть всё. Тот, с кем я всегда смеюсь». Тело Хёнджина странно реагировало на комбинацию слов и голоса. Его прошило дрожью — всё внутри резонировало, путалось, но неизбежно откликалось наслаивающимся на раскаяние и боль успокоением. Как будто свет проник сквозь дверь бункера и, не добравшись до глубины, проложил дорожку к выходу из него, указывая верное направление. Хёнджин стремительно повернул голову влево и встретился взглядом с Феликсом. Тот смотрел прямо на него, пел будто ему лишь одному. В тёпло-карих глазах коллапсировали звёзды. Рядом, прикрыв веки от наслаждения, старательно выводил песню Чонин, и Сынмин, уткнувшись в тарелку, беззвучно бормотал слова. Магия музыки проникла в воздух и разрядила всё вокруг, даруя долгожданную расслабленность и беспечность. Было хорошо и спокойно. Как дома. За этой песней последовала другая, третья и ещё чёрт знает какая, затем Чаном был устроен перерыв, где все снова ели и много смеялись, по-доброму подкалывая друг друга и веселясь. Люди могут быть опьянены атмосферой, Хёнджин может объесться мясом и отрешённо глядеть в потолок, откинувшись головой на сиденье дивана. Музыка тоже может исцелять. Его ноги лежали на чьих-то сверху, вытянувшись под столом. Он даже не потрудился проверить, на чьих же именно. Как и Феликс не задавался вопросом, расслабленно подпирая ладонью щёку, что же именно плетёт в его волосах Чонин. Сынмин в попытке размять затёкшие конечности, слонялся где-то неподалёку, Чанбин, оттянув на себя внимание Линоу, без остановки его хвалил, а Чан, обняв свою гитару, слегка задремал. В окно заглянул закат, попытавшись излить свой киноварный свет в гостиную, но искусственный, здешний, будучи на страже, его без усилий оттеснил. В какой-то момент к Хёджину кто-то подсел, осторожно и бесшумно, и он, слегка повернув голову вправо, весь похолодел. Пульс неистово скакнул и в животе, несмотря на тяжесть, закрутились вихри. Он почувствовал слабую тошноту и тут же подобрался в позе, прижимая ноги к животу и обхватывая их руками. Хан сидел рядом и молча наблюдал за его бестолковыми телодвижениями. А потом вдруг встряхнул головой и произнёс: — Знаешь, ты же сам во всём виноват. В грудь Хёнджина словно шарахнули молотом для гонга. Всё внутри вздрогнуло, завибрировало, и вибрация эта разбежалась во все стороны, достигнув головы. Он моргнул, стараясь привести себя в чувство. Голова гудела, всё тело гудело, и пальцы беспомощно цеплялись за футер штанин. Пока он не сделал какую-нибудь глупость, ему нужно как можно скорее бежать.