Рука протянутая навстречу

Этой ночью все фазы сна напоминали скорее сонный паралич, чем полноценный забытье: Хёнджин лежал не шевелясь в обнимку с тревогой в то время, как в голове не прекращали проступать картины будущего дня. В одной он забрёл не в ту аудиторию и отсидел совершенно не ту лекцию. В другой — выглядел так, будто одевался в темноте в нетрезвом виде. В третьей — он оглох или просто-напросто пропали все звуки вокруг. Преподаватель безмолвно открывал рот, словно гуппи, шныряющий между пузырьками воздуха в аквариуме, и Хёнджин не слышал ровным счётом ничего. Все эти сцены — одна за другой — впрыскивали в кровь панические токсины. Полусон-полуявь, полугрёзы-полумысли — он то просыпался в комнате, не в состоянии шевельнуть ни рукой, ни ногой, то, наоборот, проваливался в сновидение, но тут же пробуждался от явного ощущения своих собственных телодвижений. Морфей явно не баюкал его на своих руках, а тряс за плечи в попытке разбудить и предотвратить кошмары. Всё окончилось тем, что Хёнджин провалился в бездонную чёрную яму, да так там и остался, пока его разум не сдался и не выключился сам по себе. Однако вскоре его вновь принялись трясти за плечи. — … подъём! — кто-то немилосердно орал прямо в ухо. — Давай, чувак, просыпайся, если хочешь прийти вовремя в первый день! Чёртов Морфей, оставь уже в покое и дай поспать. — Да проснёшься ты или нет?! Я скоро займу душ и не впущу тебя даже для того, чтобы зубы почистить! Ээ-ээй! Кажется, на фоне истошно вопила какая-то незатейливая прилипчивая музыка. Твайс с Wake me up, конечно. Мелодия на его будильнике. Хёнджин силился открыть хотя бы один глаз, но это было за гранью его возможностей сейчас. Даже такая тяжёлая артиллерия, как раздражающая песня, не справилась, зато чьи-то руки продолжали бесцеремонно его трясти. Это и удерживало его от провала во тьму сна. Вскинув руки, он потёр пальцами веки, зажмурил их сильнее и после этого резко распахнул. С губ едва не слетел крик ужаса. Над ним нависло жуткое глянцевое синее лицо, таращась в упор и недоумённо моргая. Как какая-то жуткая марионетка, создатель которой был слетевшим с катушек чудаком. Сначала он решил, что это — начало фазы сна, и приготовился ловить кринж с видений, подкинутых его воспалённым сознанием. Но синий аватар вдруг заговорил голосом Хана: — Ты чего, не слышишь, как надрывается твой будильник, а? Каждый раз проваливаешься в сон, как в кому. Вставай, а то опоздаешь! — Хани, это ты? — вновь потёр пальцами глаза Хёнджин. — Нет, блин, китайский император. Если ты сейчас же не встанешь, я иду на кухню за стаканом воды. И угадай, что я сделаю с ним. Хёнджин пропустил мимо ушей его угрозы, потому что щекотка в животе была сильнее всего. Он не мог отвести взгляд от лица Хана и смех помимо его желания выпорхнул из него. Приподняв голову, а затем повалившись обратно в подушку, он продолжил хохотать в такт битам сладкоголосых Твайс. Глаза заслезились, синее лицо размылось, но и это не помогло прийти в себя. — Ты с маски моей угораешь? — хмыкнул Хан, заложив руки в карманы своих чёрных широченных штанов. — Посмотрим, что ты скажешь потом, когда моя кожа станет нежной, как зад новорождённого кролика. Продолжая неудержимо хохотать, Хёнджин всё же нашёл в себе силы подняться и сесть на постели. Пальцы судорожно сжимали одеяло, глаза были полны слёз. — Я тебя обожаю, почти готов признаться тебе в любви, — задыхаясь от смеха, произнёс он. — Только ты и мог придать будничному утру ярких красок. Хан тут же изобразил смачный чмок и продолжил буравить Хёнджина взглядом с самым серьёзным видом, на который только способен человек с лицом, облепленным синим пакетом. — Ну раз ты встал, тогда пойду и отпарю свою футболку, — заявил он и только после этого уголки его рта вздёрнулись. — Потом потопаю вниз выпить кофе. — Ты не опоздаешь? — А, не-ее, я специально построил расписание таким образом, чтобы по понедельникам высыпаться как следует. — Но встал раньше меня. — Любой бы встал раньше тебя. Ты же спишь, как убитый. Хохотнув, Хёнджин потащился в душ, упоительно потягиваясь по дороге и зевая во весь диаметр своего рта. В уборную Хан ещё не забирался — это было не трудно понять по аккуратно развешанным полотенцам и сухому полу. Флакончики стояли в ряд, из них ничего не сочилось, а корзина для белья не дразнилась высунутым, как язык, грязным носком. Хёнджин дёрнул рычаг крана, переключил его на душ и отрегулировал воду, затем скинул пижаму и с наслаждением встал под бодрящие струи воды, смакуя прохладу и массажирующий кожу напор. Он думал о том, как будет выглядеть в той или иной своей одежде и какое впечатление произведёт. У преподавателей свои стереотипы, у студентов — свои. И всё же преподаватели были в приоритете, поскольку Хёнджин хотел добиться прежде всего их расположения. От них зависели его баллы, его зачёты и его дальнейшая судьба. Ему хотелось выглядеть не скучно, но сдержанно, не то чтобы нарядно, но и не буднично. Что-то, что подчеркнёт его индивидуальность, но и не станет навязчиво пихать её всем подряд. Однобортный пиджак прямого кроя в повседневном неофициальном стиле? Тот, чёрный, который ему доставили из Европы месяц назад. С чёрной водолазкой? Или чёрную водолазку смиксовать с белой рубашкой — просто и со вкусом? Для первого дня достаточно хорошо? Приправить это какой-нибудь брошью? Серьгой? Или это лишнее? Первый день такой морально сложный. Нужно учесть уйму вещей. Аромат лемонграсса и жасмина, настойчиво приникающего в нос, привёл его в тонус куда лучше, чем прохладная вода. Сонное состояние испарилось, разум прояснился, и даже Хан в своей голубой маске, встреченный на обратном пути, уже его не смутил. Смутило другое. Он мог опоздать. Он действительно мог опоздать, если немедленно не оденется и пулей не вылетит из общежития — электронные часы сурово демонтировали ужасающее время. Именно поэтому Хёнджину не пришлось долго думать: чёрная водолазка и белая рубашка показались верным решением, и он уже не искал других вариантов. Вчерашние джинсы вполне подошли, как и вчерашняя обувь. Дольше времени пришлось уделить причёске — волосы именно сегодня решили проявить характер и никак не желали ложиться так, как их просили. В конечном итоге Хёнджин победил, но нервы его уже были на исходе. Прокричав запихивающему ступни в кроссовки Хану «увидимся!», он выбежал из комнат. Удивительно, но ему удалось приструнить свою нервозность в ближайшие пять минут. Походка не должна напоминать скачку загнанного рысака — Хёнджин расправил плечи и выровнял осанку ещё в лифте. И глазами не стоило бегать туда-сюда, словно отовсюду его поджидала опасность — нужно выглядеть собранным, деловым и целеустремлённым. В ближайшие пару минут ему пришлось пожалеть, что он не надел хотя бы пиджак. Весенний неблагосклонный ветер продувал насквозь и грозил выдуть душу целиком или кусками. Флаги с университетской эмблемой трепыхались на флагштоках, как в эпилептических припадках, и голые ветви, казалось, грозились исхлестать всё, до чего дотянутся, в своей неистовой злобе. Хмурое небо висело так низко, что вполне могло стать их жертвой. Хорошо, что до нужного здания идти было не так уж далеко. Пройти сквозь центральный сквер с его извилистыми тропами, уставленными скамейками и маленькими амфитеатрами со ступеньками-сиденьями, с главным фонтаном и ждущими своего часа клумбами. Вот и всё. Главный учебный корпус, величественный и гордый, возвышался со своего пьедестала, впечатляя своим модернистским, светлым фасадом и длинными прямоугольниками окон. Он словно господствовал над всем мирским. От стен веяло безмятежностью, тогда как на сбегающих вниз ступеньках властвовал настоящий хаос. Студенты имитировали броуновское движение, мельтеша мимо друг друга, сталкиваясь локтями, выплёскивая во вне громкие голоса и повышенные тона, хотя весь их путь должен был держаться одного направления — распахнутых парадных дверей. Однако кто-то в спешке сбегал вниз, некоторые, напротив, прорывались наверх, а самые одарённые умудрялись выискать в толпе своих знакомых и мчаться к ним, лавируя между препятствиями на своём пути. У Хёнджина помимо вихрей волнения в животе и голова пошла кругом. Он вцепился в ремень своей новой сумки, постоял внизу, рассчитывая, что хаос упорядочится, но осознав, что это надолго, медленно двинулся наверх. Люди продолжали кружить вокруг него, бросались друг в друга знакомыми словами, иногда — на английском и, вроде бы, даже на французском. Буйство красок их одежд выглядело не более, чем разноцветные пятна на периферии. Хёнджин не замечал ничего, кроме этих гостеприимно распахнутых дверей, которые сейчас пропустят его в совершенно другой мир, незнакомый до этого мгновения. Как портал. Он даже не задержался перед ними ни секунды, чтобы прочувствовать момент — упрямо шагнул вперёд и оказался внутри здания. Пространство холла было ошеломляюще просторным. Мир закружился у Хёнджина перед глазами, будто он смотрел на него сквозь линзу панорамной экшн-камеры. Гигантские двухмаршевые лестницы стекали вниз на десятки ступеней. В огромных кадках росли деревья в ансамбле с фитомодулями. Дизайнерские светильники свисали с высоких потолков, как неизвестная форма жизни. Много света, воздуха, стекла и шума. Студенты и здесь создавали разноголосую суматоху. Что ж, ему нужно было подняться на второй этаж, найти свою аудиторию и выбрать подходящее место, пока ещё был шанс не очутиться где-нибудь на задворках жизни. Лестничный марш манил его наверх, туда, где стены украшали чуднЫе монохромные абстракции. Хёнджин непременно задержался бы возле них, если бы так сильно не спешил. Взбежав по ступеням, минуя разделяющую их площадку, он хотел было мчаться дальше, но внезапно его взгляд выхватил кое -кого среди призрачных фантомов других людей. Этот кое-кто стоял, схватившись одной рукой за перила, и смотрел на него так, словно никого другого в этом мире не существовало. Феликс. С его мягкой тёплой улыбкой и сияющими, лучистыми глазами. Волосы слегка встрёпаны, яркие, почти рубиновые губы и какой-то искусный дизайнерский пиджак с серебряной цепочкой, наброшенный на простую белую футболку. Вскинув руку, Феликс неловко дёрнул пальцами в попытке поприветствовать его и улыбнулся ещё шире. Если это не знак, что день Хёнджина задастся, то что же ещё? Помахав ему в ответ, Хёнджин подмигнул и бросился в омут безликой толпы. Время было к нему неумолимо. Феликс не смог бы тягаться со временем, даже если бы он продолжил улыбаться ещё более солнечно. Толпа поглотила Хёнджина и понесла волной прямо к нужной аудитории, там, где окна, достигавшие пола, иллюстрировали хмурые краски утреннего неба. Кафедра ещё пустовала, но места были уже почти все заполнены. Хёнджин прищурил взгляд, обвёл им уходящие вверх плавные уступы с партами. Три девушки, сидящие в первом ряду, пялились на него, шептались и хихикали с тем самым кокетством, направленным на то, чтобы привлечь внимание. Можно было бы сесть рядом с ними, но тогда они точно стали бы его отвлекать. На последующих двух рядах — ни одного пустого места, как и на последних трёх. Оставалось лишь пробраться через других на середину четвёртого. Отчего-то там, прямо по центру, не решился сесть никто, хотя могло поместиться ещё человек пять. Лишь по краям расположились по одиночке несколько парней — в основном иностранцы. Хёнджин утвердился в своём решении и стал подниматься. Он приземлился возле странного парня в винтажном коричневом костюме-тройке, кудрявого, как пудель, и с чувством собственного превосходства озирающегося кругом. По другую сторону, довольно далеко от него, ещё один студент кутался в безразмерное худи и нервно мял свой блокнот для записей, словно ничего хорошего от затеи учиться не ждал. Толпа была разносортной, разномастной и любопытной. Но ведь этого самого Хёнджин и хотел? Тем интереснее. Оставалось дождаться преподавателя. С первой парты на него оглядывались те самые девушки. Затем и со второй — пара миловидных темноволосых фей, одетых в смесь розового, сиреневого и персикового. «Кудрявый пудель» тоже покосился вправо, но, видимо, не посчитав достойным своего внимания, тут же отвёл взгляд, едва не закатив глаза. Хёнджин подпёр ладонью щёку и в ожидании преподавателя принялся что-то чиркать ручкой в своём блокноте. Чернила аккуратно выводили изящные фаланги пальцев в тянущемся жесте, свободную ладонь тыльной стороной вверх — точь-в-точь, как на той картине в общежитии, которой он так восхитился. Однако в его рисунке было что-то не так. Вроде бы он держал тот образ в своей голове почти досконально, но перенести на бумагу не мог, и линии казались слишком размашистыми, резкими и торопливыми. Ему чего-то не хватало. Непонятной природы вихри в животе щекотали всё больше изнутри и, меняя направление, становились всё горячей. Он вздрогнул, когда на правое плечо беспардонно хлопнулась чья-то ладонь. Не желая выдавать своё любопытство, он повернул голову мучительно медленно. С высоты своего роста на него взирал Линоу, и его тёмные глаза мерцали насмешкой. Волосы были взлохмачены так, будто он только что оторвал её от подушки, тело замуровано в мешковатое, застиранное худи. Хёнджину показалось, что под глазами у него залегли синяки. Выглядел Линоу странно не только для первого дня занятий, но и в общем. Ещё вчера его легко можно было отснять на обложку Vogue, а сегодня его не взяли бы на съёмку даже осветителем. Грипп? Похмелье? Тоже проспал? — Что с тобой? — вырвалось само по себе. Хёнджин продолжал держать Линоу в фокусе своего взгляда. В ответ ему пофигистично дёрнули плечами, но в глазах по-прежнему жила насмешка вперемешку с чем-то неопределённым. Опустившись рядом, тот вывалил из рюкзака потрёпанную тетрадь, выудил из кармана ручку и припечатал её поверх. Хёнджин продолжал с интересом за ним наблюдать, пытаясь понять, что же сегодня с ним такое. — Ты это зря, — лаконично заявил Линоу в ответ на его изучающий взгляд. — Что «зря»? — стараясь не выдать недоумения, переспросил Хёнджин и помимо воли почувствовал дискомфорт. На что Линоу вновь слегка скривил губы в усмешке, схватил свою ручку и повёл ею, как указкой, по аудитории. Хёнджин видел всю ту же картину, что и пару минут назад — никакой разгадки это не несло, вызывая лишь большее недоумение. — Хочешь сказать, что я забрался слишком далеко? — попытался предположить он. — Надо сесть ближе к кафедре? Смешок сорвался с губ Линоу. — Вот совсем мимо. Хёнджин почувствовал себя дураком. — Ладно, я сам дошёл до этого только после двух лет занятий, — видя его растерянность, сжалился Линоу. — Посмотри, во что одеты первокурсники и те, кто явно старше, включая меня. Насчёт «явно» Хёнджин готов был поспорить, но ведь и в самом деле новичков легко было вычленить среди других по аккуратной, уместной одежде, тогда, как здесь находилось и странное меньшинство, кутающееся в бесформенные худи, чьи волосы торчали беспорядочными патлами, прямо, как у Линоу. Или у того парня справа. И что бы это могло значить? Было что-то такое, что знали только старшекурсники, а первокурсники, естественно, нет? Курс философии усваивался лучше, если делать вид, что ты хорошо повеселился вчера? Или это закос под ночную зубрёжку? Прямо с самого первого дня, когда ещё не было ни одной лекции и ни одного задания? Хёнджин никак не мог найти ответов на многочисленные вопросы, которые, словно бешеная стая воробьёв, клевали его мозг. — Погоди, ты хочешь сказать, что уже дважды пытался пройти этот курс? — озвучил он один из них вслух. — Угу, — кивнул Линоу. Губы его чуть разомкнулись, но ему удалось сдержать свой порыв выложить всё и сразу. — У меня только одно предположение, — Хёнджин вновь обвёл взглядом аудиторию. — Надо делать вид, что ты учишься сутки напролёт и забываешь расчесаться и почистить зубы. В глазах Линоу сверкнул подозрительный огонёк и, откинувшись на спинку стула, тот закивал головой из стороны в сторону, что, вероятнее, всего, означало и да, и нет или более-менее. Хёнджин не торопил его, хотя ему и ужасно хотелось сделать это. Линоу это понял и не стал больше томить. — Преподавателя зовут господин Модсли. И он единственный преподаватель курса философии во всём университете, как ты заметил, — уголки рта его насмешливо дёрнулись. — Так вот он всегда… всегда, — и вновь намерено выделил это слово, -… заваливает тех, чью внешность можно назвать приятной. Не смотри так на меня. Я два года пытался сдать экзамен. В первый год я действительно подумал, что тупой. На второй, к концу года, я стал кое-что замечать и сделал выводы. Не один я, было ещё несколько ребят. Мы решили, что его раздражают привлекательные люди и он им намеренно мстит. Сам он, увидишь, далеко не эталон красоты. — Погоди! — махнув рукой, остановил его Хёнджин. — Ты хочешь сказать, что нужно любыми доступными методами скрывать, что ты хорош собой? — Ага, — кивнул Линоу. — Но причина, как мы предполагаем, другая. Его не раздражают привлекательные люди, а как раз наоборот. Ему приятно видеть их снова и снова. Ты понимаешь? Наверное, лицо Хёнджина слишком живописно было расписано ошеломлением и замешательством потому, что именно всё это и подмораживало изнутри, словно пары жидкого азота. Честно говоря, выглядело всё это, как стёб. Линоу просто захотел разыграть какого-нибудь новичка и выбрал для этого своей целью его, Хёнджина. Глядя в насмешливое лицо было нетрудно предположить подобное. Просто невинная шутка для того, чтобы в следующий раз Хёнджин притащился в аудиторию, косплея бомжа. — Так что зря ты вырядился в приличного студента, — подытожил Линоу, потерев фалангой большого пальца левый глаз. — С твоей внешкой тебе придётся сильно постараться, чтобы не вызвать у господина Модсли интерес. Даже не знаю. Хёнджин ещё некоторое время изучал Линоу прежде, чем спросить: — Считаешь, у меня нет шансов сдать экзамен? — Тебе нужно самое невзрачное, затасканное худи, — несколько утвердительных кивков. — Желательно с капюшоном побольше. Вот как у меня, — пальцы небрежно защипнули чуть скатанную ткань и тут же отпустили. — Волосы лучше бы сбрить. Ладно, шучу. Придай несвежий вид гелем или шапку натяни как можно более нелепую вот как у той девчули, — его указательный палец ткнулся куда-то в район первых парт, и Хёнджин увидел там кого-то, кого до той минуты и не замечал. — Объешься чего-то, на что у тебя обсыпает кожу, или солёных снеков на ночь поешь, чтобы лицо отекло. — Ты серьёзно? — губы на лице Хёнджина помимо воли разъехались в улыбке. — Какие уж тут шутки. Ты видел, как я сегодня выгляжу? Нет желания любоваться мной подольше? — Линоу улыбнулся в ответ. — Точно нет? Значит, я хорошо постарался, — он задумался на мгновение с оценивающим видом. — У тебя слишком красивые губы. Так нельзя. — Замазать их тональником? — Хёнджин издал лёгкий нервный смешок. — Как минимум. Лучше, конечно, если ты нарисуешь на них герпес. Много герпеса, — брови Линоу дёрнулись пару раз. — Но для этого нужно уметь обращаться с косметикой. И глаза. Конечно, будет лучше, если ты всё-таки инициируешь отёки или синяки. Главное, придать им нездоровый вид. — Не могу поверить, что ты это серьёзно, — рассмеялся Хёнджин, и всё же ощутил, как после скованности от холодка недоумения его резко бросило в жар. Попытавшись оттянуть ворот своей водолазки, он двинул головой — ощущение удушья не покидало. Что это за преподаватель такой странный, заваливающий на экзамене тех, кого ему и дальше было бы приятно созерцать на своих лекциях? Хорошо, если окажется, что Хёнджин не в его вкусе. А если в его, тогда что ему делать? Воспользоваться советами Линоу? Превратиться в призрака? Отказаться от необходимых ему лекций на сегодня и прийти через пару лет? А если ничего не изменится? Будем честны, от начала до конца это всё звучит, как квинтэссенция абсурда. — Пользуйся опытом старших, а иначе проторчишь на этом курсе несколько лет, как я, — деланно наставительный тон Линоу перемежался с искрами насмешки. Но насмешка эта была больше горькой, нежели весёлой. Что ж, так или иначе у Линоу был очень красивый рот, и вот кому нужно было рисовать герпес на губах — эти плавные, чувственные изгибы отсылали к классической вневременной красоте, которая всегда будет будоражить людей независимо от возраста и пола. Если бы Хёнджина попросили нарисовать безупречный рот, он совершенно точно взял бы за образец Линоу. Он же как чёртов бог. Линоу заметил, что Хёнджин внимательно его рассматривает, и не было в его реакции ни удивления, ни смущения, ни насмешки. Губы чуть растянулись в тонкой улыбке и он хотел было сказать что-то ещё. Внезапно монотонный гул голосов с редкими всплесками выкриков или смеха смолк. Взвитый воздух осел, отяжелел, сжался. Стало так душно, словно все молекулы кислорода умерли, оставив после себя лишь сухую пудру, которая забилась в лёгкие. Все головы мгновенно повернулись в одну сторону, десятки глаз посмотрели лишь в одну точку. Хёнджин оторвал взгляд от Линоу и ме-еедленно повернулся к кафедре, чтобы тоже стать свидетелем случившегося. У трибуны стоял человек со сцепленными впереди руками и с угрюмой суровостью обводил всех, кто собрался здесь. Это был европеец с прямой гордой осанкой и небрежно намотанным на шею шарфом. Над круглыми светлыми глазами нависли брови, под нижними ресницами набрякли мешки. В изгибе чётко очерченных губ залегла складка презрительности. От края рта до носа залегли две траншеи выразительных морщин. Он казался жёстким и бескомпромиссным, и Хёнджин, с настороженной оторопью изучая его, ощутил, как по его позвоночнику пробежал неприятный холодок. «Это он? Тот самый господин Модсли?», — искрило вопросами у него в голове, но он так и не решился задать хоть один из них вслух. — Добро пожаловать на курс философии, — густой сильный голос тут же разостлался по огромной аудитории, будто плотный туман, и не было ни одного угла, где бы его не было слышно. — Слышу который год, — на тоскливом выдохе прошептал Линоу. — Этот курс сформирует у вас широкий кругозор, научит расставлять приоритеты, системно и критически мыслить, поддержать интеллектуальный разговор и предсказывать возможный ход событий, опираясь на опыт прошлого. Хёнджин искоса взглянул на Линоу, тот сидел, прикрыв глаза ладонью. — Меня зовут господин Модсли, вы можете называть меня Профессор Модсли, потому что это моя научная степень. Итак, начнём. Нервно сглотнув, Хёнджин вновь перевёл взгляд на преподавателя и ему показалось — чёрт, конечно же ему показалось, — Профессор Модсли заметил его и посмотрел прямо в глаза.