До последнего

— Я правда не знаю, чем я вообще думал в этот момент… Я… — на грани истерики, практически стоя на коленях у койки в помещении реанимации, куда его пустили по каким-то неведомым предлогом, шептал офицер, — Я не хотел этого, клянусь… Я… К чёрту всё, зачем я вообще… К чёрту, пусть меня будут судить, пусть накажут, посадят, только живи, прошу тебя… Только живи… Мужчина зажмурился, из глаз ручьём текли тяжёлые слёзы вины, отчаяния и надежды, на то, что его товарищ выкарабкается и переживет полученные ранения. Перед глазами всё ещё приносилась сцена их роковой ссоры, спора… Спора, в котором он был не прав с абсолютно любых позиций. Его настрой не был оправдан ни морально, ни юридически, но в отчаянном порыве мести, ненависти к тем, кого он так желал без суда и следствия расстрелять на месте задержания, пересилила в тот момент здравый смысл и понимание происходящего. А самое страшное — пересилила рамки той самой вечной, нерушимой дружбы между ним и его напарником, который в сложившейся ситуации старался всеми силами его вразумить, остановить, предостеречь и оградить его от возможных последствий его действий. И следом — попытка воплотить задуманное, крепких хват товарища, попытки вырваться и наконец роковые эмоции, направленные уже вовсе не в адрес детоубийц, которых он так жаждал лишить жизни, а в адрес одного из самых близких ему людей, самого преданного друга и верного напарника… Если бы они только затеяли этим разборки не на краю обрыва, высотой около двадцати метров, где внизу протекает каменистая бурная горная речка… — Я… Я бы все сейчас отдал, чтобы отыграть назад… — снова жмурясь от непреодолимого осознания собственной глупости, режущего чувства вина, говорил мужчина, — прошу, только живи… Прости меня… Прости, брат… Я… Я не смогу… Только не умирай… Прошу… В помещение зашёл врач. Он бросил мимолётный взгляд на мониторы и обратился к посетителю: — Покиньте зону реанимации, подождите за дверью — Как он? — не двигаясь с места спросил офицер — Плохо. Лишний раз обнадёживать не стану, шанс выкарабкаться у него невелик. Во всяком случае возможность полноценного восстановления практически исключена… Мужчина в белом халате добавил ещё что-то, но наш герой уже не слышал этих слов. Он быстрым шагом вышел из палаты, как будто в предобморочном состоянии стараясь добежать до ближайшего подходящего места, так же, не замечая ничего вокруг прошел в другой конец коридора, и только тогда, остановившись, прислонился к стене… «Возможность полноценного восстановления практически исключена»… И он, только он виноват в этом ужасном исходе… Эти тяжёлые мужские слёзы продолжали стекать по его щекам, будто стараясь кому-то что-то доказать, показать, что он жалеет, что он не хотел, что он оступился… Но ошибка, как оказалось, имела слишком большую цену… Он вернулся к двери реанимации, присел рядом, закрыв лицо руками. Он не обратил внимание, как пролетел час, полтора… Дверь открылась, вышел уже знакомый ему врач — Он будет жить. Пришёл в себя, но говорит, что не помнит, что именно с ним произошло. Это объяснимо… У него… Да в общем, не суть. Вы же знаете, что было? Поговорите с ним… — сказал он, кивая на дверь, и ушёл вдаль длинного светлого коридора, оставив мужчину наедине с очередным, будто разрывавшим изнутри в клочья вопросом. «Не помнит, что с ним произошло»… Правда или нежелание выводить на обсуждение, разборки реальную ситуацию? Как вести себя в этой ситуации офицер не понимал, пожалуй, впервые за долгое время непростой службы в войсках специального назначения.