Inside Infinity

Прекратившийся дождь унёс с собой витавшую в воздухе обречённость. Словно поднявшийся занавес, он открыл мир таким, каким тот остался после ожесточённой битвы, кровопролития и отчаяния, засевшего глубоко в сердце. Колючий холод и запах сырости сопровождали на всём пути. Руины города находились во власти гнетущего безмолвия. Япония погрузилась в тихий и мрачный ад. Сатору шёл вслед за неизвестностью. Отрешённый взгляд проходился по пустынным зданиям, в которых ещё недавно теплилась жизнь. Ёродзу, идущая впереди, за всё это время не проронила ни слова и смотрела исключительно вперёд. Творившийся беспорядок её не волновал. — Куда мы идём? Монстр в другой стороне, — поинтересовался наконец Годжо с болезненной хрипотцой в голосе. Остановившись, слишком резко, чем следовало, девушка обернулась. — Не можем победить — запечатаем. Тюремное царство где-то поблизости. И его можно использовать. Лицо мага преобразилось. Предложение Ёродзу и вправду могло помочь остановить не убиваемое существо, нацелившееся на сохранившиеся города. Упускать такую возможность значило подтолкнуть к смерти всех выживших. — Но… Разве для запечатывания не требуется выполнение определённых условий? Как мы заключим в куб существо, состоящее из других существ? — отметил Сатору не без оснований. Вздохнув, Ёродзу пояснила: — Не забыл, что и тебя с Сукуной заключали? Для тюремного царства неважно, из скольких сущностей состоит объект. Если он стал единым целым, то запечатать его не составит никакого труда. Девушка говорила складно. По крайней мере, они ничего не теряли. Попробовать запечатать чудовище, угрожающее населению планеты, определённо стоило. Обойдя решительно настроенную девушку, Годжо продолжил идти. Сомнения закрадывались изворотливыми змейками и опутывали нутро, не давая расслабиться. Маг ни на секунду не забывал, кто скрывается за лицом его ученицы. Долгий томительный путь вскоре привёл к восточному краю острова Хонсю. Простирающиеся вдоль суши вóды океана выглядели безмятежно и мирно. Однако тяжёлый взгляд Ёродзу, направленный на горизонт, ясно давал понять, что тюремное царство спрятали надёжно, и добыть его будет непросто. Словно прочитав мысли мага вслух, она подтвердила: — Кендзяку поместил куб на самое дно Японского жёлоба. Примерная глубина — восемь тысяч метров. Также он мог приставить проклятых духов и соорудить печати, чтобы ты никогда не выбрался. Кто бы мог подумать, что вы оба вылезете через запасной выход. — Ты поразительно осведомлена о делах Кендзяку, — заметил Годжо. Не придав значения его словам, девушка приблизилась к краю обрыва, за которым тянулся песчаный берег и водная гладь Тихого океана. Спрыгнув, Ёродзу побежала навстречу к стихии. Морской бриз оседал на коже мелкими каплями, щекоча лицо и вызывая улыбку. Сатору улыбаться не хотелось. Здесь, вдали от разворачивающегося ужаса, царила иная атмосфера. Словно оторванная от остального мира часть благоденствия, которую не затронули ни смерти, ни разрушения. «Совсем, как в недавнем сне…» — подумал Годжо, вспоминая бескрайнее море и небо, усыпанное мириадами звёзд в ночи. Ёродзу, вошедшая в воду по щиколотки, восхищённо глядела вдаль, позабыв о том, что привело их в эту тихую гавань. Закатные лучи осветили её торжествующий силуэт, а улыбка, показавшаяся такой знакомой, выбила из груди мага весь воздух. Теперь же он видел Цумики. А вместе с ней — учеников, обречённых на гибель. Причины были ясны для него, как день. Он сам. Годжо Сатору винил только себя. И никого больше. Слабые волны подступали к ногам, оставляя после себя принесённый песок и мелкие ракушки, потухший взгляд провожал уходящий день, бессмысленный, как и все прочие, что утекали сквозь пальцы и уносили течением навстречу неизвестности. Луч солнца, блеснувший напоследок, казалось, забрал с собой крупицы радости, с лица девушки пропала улыбка. Отвернувшись от спокойных вод, столь притягательных и завораживающих, она подошла ближе. — Достань его, и всё кончится, — напомнила она и, прошагав пару метров, плюхнулась на горячий песок. На месте, где секунду назад возвышался маг, осталась пустота. И лишь следы, смываемые волной, говорили о его недавнем присутствии. Погружаться на невообразимую глубину Годжо приходилось впервые. Давление воды убило бы любого, но против бесконечности оно было бессильно. Маг никуда не торопился. Происходящее казалось ему приближающимся поражением. Он не был уверен в затее девушки, как и в её искреннем желании помочь. Что-то не сходилось. Что-то не давало ему покоя. Ёродзу оказалась права. Куб охраняли. Проклятия, не ожидавшие появление гостя, полегли от его рук, не успев ничего сделать, а печати были разломаны под действием техники. Тюремное царство было найдено. Оно ощутимо легло в ладонь и не вызвало ничего, что могло говорить о важности и уникальности этого предмета. Однако же куб успел доставить немало хлопот, и мысль, что сейчас он может сработать в их пользу, не добавляла уверенности. Подняв глаза и встретившись с необъятной толщей воды над головой, Сатору на мгновение замер. Впервые за всю свою жизнь он ощутил себя безымянной рыбой, каких было тысячи в этом бескрайнем, поистине бесконечном, месте. Всего лишь один из многих. Тот, кто остался наедине с абсолютным одиночеством и принял его с пугающим безразличием. Вспомнив, что потратил и так слишком много времени, Годжо преодолел немыслимое расстояние мгновенной телепортацией и оказался на берегу. Едва ступив на сушу, маг почувствовал, как вспыхнули шесть глаз. Необъяснимая тревога пронзила всё тело, проходясь по нервам электрическим импульсом. Осознание произошедшего пришло позже. Запоздалая реакция стоила ему отсутствия руки и части тела, откуда теперь лилась кровь, обнажая органы и рёбра. Восстановление, давшееся с невероятным трудом, обратилось в ничто. Разжать пальцы не выходило. Уцелевшая рука сжимала куб до нестерпимой боли. Набегающие волны оставляли после себя кровавый след. Место гармонии превратилось в место расправы. — Не говори, что не ожидал, — заговорила Ёродзу первой, самодовольно глянув на результат своей атаки. Измотанный битвами, умелыми манипуляциями и неведением Сатору лишь сплюнул кровь, поднимая на неё тяжёлый взгляд. — Куб. Отдай его мне, — приказала она уже более требовательным голосом и вытянула руку. Порыв ветра всколыхнул её волосы. Непоколебимость в лице уверяла — она не шутит. И, судя по всему, очень спешит. Идеальная сфера за её спиной подкрепляла убедительный мотив, сквозящий в её словах. — Послала меня за ним, потому что не могла достать сама? — подметил маг, задевая самолюбие девушки. Блеснув глазами от злобы, она подалась вперёд и закричала: — Куб. Быстро! Пошатнувшись, но не потеряв равновесия, маг заставил себя улыбнуться. — Так подойди и возьми, — произнёс он привычным тоном. — Не хочешь? Или не можешь? — спросил затем, не дождавшись никакой реакции. — Ты не убьёшь меня. Если бы хотела, сфера снесла бы мне голову, а не половину тела. Тодзи Фушигуро умер от таких ран, но я могу выжить, и ты это знаешь. Маска самоуверенности треснула. Оставив сферу парить в воздухе, девушка молниеносно преодолела расстояние между ними и оказалась в шаге от мага. — Убивать сосуд, предназначенный любимому?! Разразившись истерическим смехом, она в миг изменилась в лице. Черты её приобрели резкость, а глаза, в которых до последнего узнавалась ученица, стали безумными и одержимыми. Стремительный переход от угасшей надежды к отчаянному помешательству вносил последний и такой необходимый штрих в портрет девушки. Словно недостающая деталь, нашедшая своё место. — Довольно притворств. Мы оба знаем, что Сукуну можно вернуть. И то, что заперто в кубе, поможет мне завоевать его доверие и расположенность. А после мы построим собственный мир, который будет существовать, подчиняясь нашим целям и желаниям. Мечтательно обратив взор к небу, она заулыбалась. Из уст Сатору вырвался вздох. Держаться на ногах становилось тяжелее. Обратная проклятая техника, замедлившаяся после перенесённых увечий, не приносила существенного результата. Заметив это, Ёродзу злорадно добавила: — Скоро от тебя ничего не останется. Мне больше не придётся делить его с тобой. Он будет принадлежать только мне. — С чего ты взяла, что палец там? И зачем такие сложности? — успел спросить маг, прежде чем осесть на землю. Сил стоять на ногах уже не было. Приблизившись на шаг, Ёродзу оценивающе оглядела павшего на колени сильнейшего. — Как был глупцом, так и умрёшь глупцом, — констатировала она с нескрываемой иронией. — Сукуна манипулировал тобой. А в кубе находится тот самый последний палец, который сотрёт тебя. Не зря Кендзяку проговорился перед смертью. А все гадали, где же может находиться предмет, не излучающий проклятую энергию, — скривилась она, изображая расстроенную неудачей Ураюме. — Стоит отдать Кендзяку должное, он гениален. Чувство дежавю, преследовавшее Годжо с момента выхода из тюремного царства, напомнило о себе ноющей болью в затылке и покалыванием в пальцах. Разговор с Кендзяку, благополучно стёртый из памяти, сталкивал в чёрную беспросветную яму, из которой было не выбраться. Незнание порождало неминуемое поражение. Сатору Годжо проигрывал не в битве. Всё его существование изначально было выстроено руками Рёмена. И даже в его отсутствие тот побеждал, скалясь в предвкушении триумфа. Единственное и последнее, что вызвало улыбку на измученном лице — осознание, что оба, побывав в тюремном царстве, так и не обнаружили там никакого пальца. Рука девушки потянулась к нагрудному карману. Широкая бесноватая улыбка не сходила с её лица. Выудив небольшой плоский предмет, блик которого упал на единственный шестой глаз, девушка пояснила: — Тебе это должно быть знакомо. Сошедший отсвет позволил разглядеть то, что игриво лежало в её пальцах. Утерянный осколок перевёрнутого копья небес. Сомнений не оставалось: Ёродзу планировала это давно. И теперь ни за что не отступит. — В любом случае ты всего лишь непросветлённый простолюдин. Твоя смерть была предопределена. Тянуть время было бессмысленно. Метнув часть копья в куб, Ёродзу благословенно прикрыла веки и растворилась в белом свете, окутавшем всё вокруг. Секундная слепота показалась Сатору вечностью. Первое, что удалось ощутить, — лёгкость в руке. Вместо куба на ладони теперь покоился палец, столь вожделенный и значимый. Но стоило магу поднять взор на девушку, как необъяснимая тревога ледяными цепями сковала обмякшее тело. Из алых полос, растянувшихся вдоль её лица и тела, потекла кровь. А после изрезанная она повалилась на землю несколькими кусками. — Ты единственная, кто не достоин стоять здесь. Ёродзу. Голос Двуликого, раздавшийся из глубин подсознания, вызвал волну мурашек. Страшная рана на боку начинала затягиваться сама собой. Утраченный в битве шестой глаз прощупывался в глазнице. Непонимание и ступор, завладевшие рассудком, совсем как тогда, в безразмерном пространстве тюремного царства, сбивали с толку, сея хаос в расшатанной нервной системе. Чувствовалось, как сильно пересохло в горле. Мыслительные процессы значительно замедлились. Едва открыв рот для простого вопроса, Сатору почувствовал, как собственная рука, следуя чужой воле, сжимает в руке палец. Он наконец всё понял. Объяснения Рёмена были излишни. Копьё выбрало не его. Залечив рану сосуда, он воспользовался излюбленным приёмом — поместил свою душу в глаз и оставался там до тех пор, пока не подвернулся подходящий момент. Момент, когда сильнейший маг в истории мог поглотить последний палец и завладеть телом сильнейшего мага современности. Сатору Годжо проигрывал не в битве. И понимание этого приносило небольшое облегчение. Подставив лицо ночному небу, он прощался с ним и с этим проклятым миром, не жалея ни о чём сделанном. Он отпускал жизнь без сожалений. Почувствовав на губах ненавистный палец, один из тех, что перевернул всю его жизнь, он закрыл уставшие глаза и, не сопротивляясь, проглотил его. Темнота мягко укрыла утомлённую душу, забирая с собой в неизвестность. Песок под ногами ощущался чуждым. Заползая в гэта, он приносил дискомфорт, от чего на лбу рефлекторно проступали морщины. Шум прибрежных волн напоминал своеобразную мантру, слушать которую было непривычно, но знакомые мотивы не отпускали, удерживая её слушателя. Воздух, насыщенный меланхолией, касался кожи, оставляя морозный след на обратной стороне души. Туда, куда не проникал ни свет, ни чувства, ни умиротворение. Небо, окрасившееся в сумрачную синеву, горело редкими звёздами, настолько маленькими, что их едва можно было различить среди облаков. Идти по бескрайнему берегу пришлось недолго. Маленькая фигура, стоящая спиной у самой кромки воды, известила: путь окончен. Почувствовав чужое присутствие, мальчик обернулся. Видеть собственное лицо, украшенное причудливыми чёрными линиями, было обыкновенно и естественно. Улыбнувшись, он спросил смешливым привычным голосом: — Всё собрал? Стоять напротив, возвышаясь над ним, и ощущать себя проигравшим было непостижимо и невозможно. Сковавшая тело оторопь не давала пошевелиться. Лишь усилием воли Двуликий ответил: — Всё. Улыбка мальчишки, не исчезнувшая с лица, приобрела осмысленность и каплю утешения. Непонимание теперь овладевало Сукуной. — Что это за место? — спросил вдруг Сатору, прохаживаясь вдоль берега. — Моя внутренняя территория. Голос Рёмена звучал монотонно и безжизненно. Словно заведённый кем-то ранее механизм, заржавевший и скрипучий. — Красиво. Получше горы черепов и крови. Продолжая наблюдать за любопытным мальчишкой, Рёмен вспоминал Окинаву и ночные прогулки по тихому пляжу. Впечатлённый морским пейзажем Сатору гулял до самого утра, запоминая уголок спокойствия и благоденствия. Запоминал его и Сукуна. Перенести виды бескрайнего моря, соприкасающегося с небом, во внутреннюю территорию не составило труда. Воспоминание, запечатлённое в памяти, теперь же было частью злой непостижимой души Рёмена. Обратив внимание на замолчавшего Короля проклятий, Сатору подошёл ближе. — Разве это не то, чего ты хотел? Простой вопрос, заданный с детской непосредственностью во взгляде, привносил напряжение. — Да. Лаконичный ответ звучал без сожалений. — Один несносный малец — ничтожная плата на пути к моему величию, — произнёс он, отчеканивая каждое слово, инстинктивно и бессознательно. Сатору кивнул, соглашаясь, а после отвёл взгляд. Глаза Сукуны остались неподвижны. Слова опережали его мысли. Несносный малец, глядевший куда-то вдаль, занимал ничтожную часть его жизни. Отвратительный, бесполезный, жалкий — убеждал себя Рёмен. Жизнь без него должна была открыть новые свершения. Однако четыре глаза, направленные на него, старались запомнить паршивца в мельчайших деталях: волосы, развевающиеся на ветру, сосредоточенный профиль, поджатые от холода губы и взгляд, осознанный и взрослый не по годам. Рёмен Сукуна запоминал того, с кем невыразимо прощался и отпускал в вечность. — Умирать больно? Вопрос, заданный со всей серьёзностью и проницательностью, показался Двуликому наивным, но только в первые секунды. Большая ладонь, безотчётно потянувшаяся к белой макушке, коснулась волос и застыла в раздумьях. — Боль — это бремя оставшихся жить. Встрепенувшись, Сатору взглянул на Рёмена большими глазами. Светлая голова обдумывала полученный ответ. Слабая улыбка вновь украсила детское лицо, развеивая застывшую в воздухе грусть. — Было весело, — произнёс он напоследок. Свет, вырвавшийся изнутри бледными лучами, озарил его тело. Голубые глаза потонули в нём последними. А после и весь он рассыпался множеством снежинок, мягко подхватываемых порывом ветра. Рука Двуликого, застывшая в воздухе, похолодела за считанные секунды. Осевшие на коже снежинки растаяли. Мелкие капли, точно непролитые слёзы, сверкали ярче звёзд на ночном небе. Смахнуть их Рёмен Сукуна не сумел. Годжо Сатору умер с улыбкой. Душа, представшая перед Двуликим ребёнком, нашла покой. Без злости и огорчения. Он ушёл с благодарностью, которую никто не заслуживал. Контракт был исполнен. Рёмен Сукуна вернулся в этот мир с техникой Безграничности. Чёрные линии и вторые глаза стали неотъемлемой частью тела, контроль над которым был получен сполна. Разжав ладонь, на которой всё ещё отчётливо виднелись следы сжимаемого минуту назад куба, Король проклятий чудовищно улыбнулся. Глаза, наполнившиеся кровью, были готовы вывалиться из глазниц от испытываемого восхищения на грани безумия. Оттолкнувшись от земли, он взмыл в воздух и устремился к людям. Выжившие жители Японии, наблюдавшие в небе человека с горящим в исступлении взглядом, были погребены заживо, попав под пласт земли, сброшенный на них с сотни метров. Остальные были убиты не менее кровожадно: Рёмен раздавливал их головы «синим». На очереди были жители других стран. Разделавшись, в первую очередь, с военно-морским флотом Америки, Сукуна сбросил на Нью-Йорк сферу «фиолетового» и сравнял город с землёй. С другими он поступил также. Континент был загублен в считанные дни. Россия, Китай, Австралия пали последними. Двуликий обрёк их на долгую и мучительную смерть: сначала от Гражданской войны, затем от голода, а после — от нескончаемых расширений территорий, сфер безграничности и давления, оказываемого бесконечностью. Он давил человеческую плоть с упоением, крошил кости, съедал и насиловал то, что подавало признаки жизни. Пребывая в самозабвенном экстазе, Король проклятий неумолимо расправлялся с миром, который не жалел, не понимал и жаждал уничтожить всю свою жизнь. Спастись от проклятого бедствия было невозможно. Рискнувшие попадали в пасть Тенген, навсегда становясь частью её безразмерного изуродованного тела, которое продолжало безвольно существовать, подчиняясь неотвратимым законам эволюции, распустившимся, подобно лотосам на пруду, благодаря другу, которого знала всю жизнь, в то время, как другой, теряя связь с реальностью, разделывался с уцелевшей частью планеты, рвал жизнь в клочья и не хотел останавливаться. Злость, какую ещё никто и никогда не испытывал, застилала взор, руки, измазанные в крови, продолжали складывать печати, лицо, искажённое сумасшествием, и душа, распадающаяся на части, — таким был Рёмен Сукуна в новой эпохе. Без проклятий, без магов, без жизни. Мир, канувший в хаос, взирал на своего Короля в абсолютном безмолвии. За спиной монстра всё ещё пылал огонь, пожирающий остатки прошлого. Остановившись на мгновение, Двуликий окинул взглядом выжженные дотла земли, выпотрошенные города и обезображенные трупы. Снежинка, упавшая с неба, коснулась его щеки. Подняв голову, Рёмен увидел бескрайнее серое небо и хлопья снега, робко витающие в воздухе. Безумие, засевшее в глазах, отступило. Первый снег падал на землю, принося покой всем, кто лежал на ней с момента своей смерти. Белый покров окутывал землю саваном, пока живой и беснующийся монстр стоял в центре всего и просто наблюдал. «Сукуна, не уничтожай эту планету. Другой у нас нет…» Глаза Рёмена нервно забегали по пустоши. Но никого не нашли. Осознание, что это всего лишь отголосок прошлого, пришло мгновением позже. Воспоминание, живое и трепещущее, билось в груди невыразимой горечью. Стереть собственную память Двуликий не мог. Снег, оседавший вокруг, был вечным напоминанием. Сатору Годжо, сильнейший маг современности, малец, которого он знал, был этим снегом, был напоминанием, был тем, что Король проклятий не мог забыть. «Был…» — пронеслось у него в мыслях. Безвольно опущенные руки вздрогнули. Теперь же горечь утраты проникала в душу, в самые затаённые её уголки, достигая сердца и отравляя её ненавистью к самому себе. Рёмен неверяще отшатнулся. Злость захлестнула его с новой силой. Высвободившаяся бесконечность бушующей волной смела тонкий слой снега, успевший осесть на землю. Место внезапной грусти и сожаления осталось пустовать. Сокрушая попадающиеся на пути высотные здания, Сукуна не мог найти успокоение. Разрываемый множеством эмоций мозг вскипал, как от открытий сотни доменов. Ненавистный снег застилал глаза, опадая непосильной тяжестью на плечи. Разорвать небо в клочья — единственное, чего жаждал Король проклятий, переживший миллиарды смертей, не пощадивший ни единой живой души, даже той, что срослась с ним в одном теле. Снедаемый страшным смятением он приземлился на крышу здания, где двадцать лет назад согласился на авантюру Кендзяку. Ветра норовили безжалостно смести его, словно явились за отмщением, но Двуликий твёрдо стоял на ногах и принимал неизбежную кару. И лишь упавшие на лицо снежинки мгновенно таяли, стекая по щекам несуществующими слезами, выражая внутреннюю скорбь тысячелетнего монстра. Возвышающаяся за спиной Тенген не смела шелохнуться. Поглотив последнее живое существо, она вернулась домой. Рёмен не оборачивался. Мысли Двуликого паучьей сетью охватывали всю Японию. Мир, утопленный в его величии, шёл ко дну вместе с расколотой вдребезги душой. Цель, обернувшаяся крахом, желания, приведшие в никуда, одиночество, ставшее разочарованием. Рёмен Сукуна прочувствовал всё на себе. Пропасть, разверзшаяся в груди, чувствовалась как никогда остро. Лишённый сердца, лишённый души, лишённый всего он стоял на самом краю и принимал последствия своих решений. Раздавшийся за спиной скрежет отвлёк от терзающих нутро мыслей. Не став оборачиваться, Сукуна первым заговорил со старым другом: — Тенген... — Я больше не Тенген, — ответило существо раскатисто, чуть вздрогнув от давно забытого имени. Позволив себе улыбнуться, Рёмен взглянул на потерявшую человеческий облик подругу и с сожалением добавил: — Моя вина. Я позволил этому случиться. С тобой. Существо молчало. Безобразное месиво, состоящее из перемолотых людей, едва колыхнулось. Двуликий опустил глаза. — Не этого ли ты желал всю свою жизнь? — спросило оно вдруг, отыскав в самых дальних уголках сознания воспоминания былых времён. — Желал. И я это получил, — ответил тот без эмоций. — Упивайся. Тенген была правдива и жестока, вгоняя последний гвоздь в крышку гроба друга, которого давно потеряла. На сей раз молчал уже Рёмен. Встретившись взглядом с собственным отражением на замёрзшей воде, он вновь увидел его. Чужие шестые глаза, губы, которые больше не трогала искренняя улыбка, искра жизни, теплившаяся некогда во взгляде. Сукуна продолжал смотреть и запрещал себе отводить взгляд. — Ты скорбишь, — заметила Тенген. На мгновение Рёмену почудилось, что подруга вернула истинный облик и предстала перед ним прежней, той, которую он запомнил. Но в реальности же всё обстояло иначе. Отвернувшись, Сукуна задумался. Не сказав больше ни слова, существо вознамерилось повернуть назад. Но Король проклятий остановил его всего одной фразой: — Обрати эволюцию вспять. Существо застыло неприступной скалой. А после заговорило тише, с необъяснимой осторожностью в голосе: — Тебе известно, что это повлечёт за собой? — Известно, — отозвался Рёмен хрипло. Существо замолчало, обдумывая услышанное. — Ты состоишь в симбиозе, — напомнило оно. — Если соглашусь добровольно, слияние состоится. Окинув взглядом руины города в последний раз, он развернулся к Тенген со всей решимостью: — Я готов. Поглоти меня, Тенген. Сверши полное слияние и обрати его вспять. Эволюция Великой, состоящая из слияния со всеми живыми на планете, имела свой логический конец: после поглощения последнего выжившего, Тенген могла разрушить всё и построить новый мир или же, следуя последней воле, запустить эволюцию в обратном направлении, при котором всё сущее перематывалось, не подчиняясь никаким законам и даже времени, всё возвращалось к тому, с чего всё началось, мёртвые возвращались к жизни, разрушения оставались в прошлом, а сама Великая приобретала форму, не подвергшуюся эволюции. Однако последнее слово в выборе всегда оставалось только за ней. Придя к неутешительному выводу после долгих раздумий, она предупредила: — Всё повторится. Пока мы живы, всё повторится вновь. Уверенно протянув ей руку, Сукуна заверил: — И пусть я в тысячный раз обрету и потеряю, я готов. Молча приняв дарованное, существо двинулось навстречу. Коснувшись чужой ладони, безразмерная масса обвила всю руку, а затем, подбираясь ближе, захватила всё тело, сливаясь с ним воедино. Шестые глаза Короля проклятий смотрели на падающий снег до последнего, пока всё сущее не потонуло в непроглядной всепоглощающей тьме. Путь был окончен, чтобы начаться вновь.

***

Гомон голосов не стихал. Раздающиеся со всех сторон они заставляли жмуриться. Руки неистово сжимали горло. Режущая боль не давала вдохнуть воздух. Неожиданный выплеск силы, возникший в груди, вытолкнул застрявший предмет. Мальчик закашлялся, переворачиваясь на живот. Боль утихала. Во рту по-прежнему ощущался привкус мертвечины и зловония. Палец, выплюнуть который удалось чудом, лежал совсем рядом. — Чёртова дрянь! — рассвирепел мальчишка и схватил его, собираясь выбросить. Но стоило ему только взять в руки проклятый предмет, как юный маг оцепенел на месте. Друзья уставились на него, как на чудика. Распираемый злостью всего секунду назад, он стоял посреди улицы с омерзительным пальцем, которым чуть не подавился, и ни на что не реагировал. — Сатору? — позвал один из мальчишек, подходя ближе, и развернул того к остальным, когда тот в очередной раз не ответил. Друзья в испуге отступили. Благословенный и бесстрашный Годжо Сатору плакал впервые на их памяти. Слёзы безостановочно катились по щекам, а шестые глаза горели необъяснимым свечением. — Боль — это бремя оставшихся жить, — сказал он вдруг вполголоса и взглянул на оторопевших друзей. — Чего? Ты головой ударился? — встряхнул его за плечи один из них и заглянул в глаза. Пелена необъяснимого отчаяния рассеялась. Помотав головой, Сатору взглянул на палец более осознанным взглядом. — Давайте уже избавимся от него, пока нас не нашли, — взмолился один из мальчишек, трясясь от страха. — Нет, — ответил Годжо решительно и направился обратно, туда, откуда им с трудом удалось сбежать. — Вернём его на место. Друзья растерянно переглянулись. Решиться идти с ним было страшно. Но прослыть трусишкой, испугавшимся быть пойманным, было страшнее и унизительнее. Не став долго переминаться с ноги на ногу, они поковыляли за ним, точно уточки за матерью-уткой. Проникнув в дом незамеченным, Годжо велел друзьям сторожить снаружи. Привезённая шкатулка покоилась на том же месте, где он видел её в последний раз. Открыв её, юный маг немедленно вернул палец. Дело оставалось за малым: бежать и как можно скорее. Взгляд шестых глаз вернулся к проклятому предмету. Нахлынувшие минутами ранее чувства, чужие и сильные, вновь всплыли в памяти. Сатору не знал их причину. Не мог знать. Не мог помнить. Но одно предполагал точно: встреча с необычным предметом была не последней. Возвращаясь к раскидистому дереву, излюбленному месту их игр, юный маг не проронил ни слова. И лишь высохшие дорожки слёз на щеках напоминали о том, что было, о том, что будет, и о том, что никогда уже не случится.

***

Ощущения вернулись постепенно. Первым до слуха долетели щебет птиц и шуршание листвы, затем проснулось зрение: свет, проникающий сквозь веки, возвестил о начале нового пути. Рёмен Сукуна открыл глаза. Стоящая подле него Ураюме вздрогнула. Эпоха Хэйан. Давно забытый праздник урожая. Приглашённый монстр восседал на возвышении, ожидая даров. Получить благословение от самого Короля проклятий было обязательным условием для восхода посевов. Иначе, как считали местные жители, их мог ожидать голод. Истинное обличие: четыре руки и два лика были привычными. Голова, полнившаяся думами, сейчас была безмятежно пуста. Уловив движение, Рёмен скосил глаз в направлении объекта. Ступая по дороге, выложенной мелким камнем, к нему неслась незнакомка. Обнажённая она держала в руках вещицу, завёрнутую в белое хаори, судя по всему, снятое с её плеч. Достигнув Короля проклятий, она прильнула к нему всем телом, придерживая принесённый узелок. — Ты что себе позволяешь, ничтожество? — взъелась Ураюме, отталкивая плебейку от господина. Подавив смешок, Ёродзу прощебетала тонким голосом: — С этого дня только я буду стоять рядом с ним. Будь я там раньше, не допустила бы такого одиночества в его глазах. Раздавшийся плач отвлёк всех от накаляющейся с каждой секундой атмосферы. — А чтобы доказать свою верность, позволь мне преподнести тебе этот дар. Оторвав от груди белый комок, она осторожно положила его перед Двуликим и отошла на шаг. Вещица зашевелилась. Безразличный взгляд Рёмена прошёлся по ткани, останавливаясь на маленьком лице. Перед Двуликим лежал младенец. — Мальчик. Мягкий, вкусный. А глаза и вовсе — десерт, какой поискать! — нахваливала девушка, вскакивая от собственной удовлетворённости. — Где ты его достала? — поинтересовалась Ураюме, бросив на девицу уничижительный взгляд. — Выкрала у клана, пока все в доме были заняты приготовлениями к празднику. Пришлось убить парочку служанок, но дело сделано. Наспех завёрнутый в тряпицу младенец морщил нос и собирался с новыми силами, чтобы заплакать. Заметив это, Сукуна придвинул комок ближе и вгляделся в знакомые черты. Словно почуяв тяжёлую ауру возвышающуюся над ним грозовым облачком, мальчик передумал и медленно распахнул глаза. Сдержанные препирательства девушек, возобновившиеся в новом мире, отошли на второй план. Не питавший надежд Рёмен не отводил от него взгляда. Расслабившись в его больших руках, младенец вскоре заснул. — Отобедаешь им сейчас или позже? — поинтересовалась Ёродзу, подобравшись к ребёнку. Осадив девицу одним взглядом, Король проклятий поднялся со своего места. — Диковинка теперь моя. Не ты ли поднесла его мне, как дар? Вопрос, не требующий ответа, прочно прибил девушку к земле. Опомнившись от услышанного, Ураюме поспешила уточнить: — Но, господин, что мы будем с ним делать? Не растить ведь, как ребёнка? Мы даже не знаем его имени. Уверена, он утолит ваш голод. Но использовать его иначе… — Его имя Годжо Сатору, — остановил её Двуликий и, развернувшись, покинул чужие владения. Обменявшись взглядами, девушки последовали за ним. Сукуна не знал, как Тенген удалось невозможное, но, вероятно, глубоко в душе был благодарен за такое стечение обстоятельств. Он помнил прошлое, помнил настоящее и очень хотел запомнить будущее. Взрастить то, что некогда разрушил собственными руками, было поистине даром с небес. Упустить его казалось непозволительным. Безмятежно спящий малец вселял спокойствие. Рёмен Сукуна продолжал путь.